Клуб (не)самоубийц

— До свидания… — Третий повернулся к Архангелу, — Он ещё вреднее тебя. — Я буду расценивать это как оскорбление. . . . У Олега были вторые сутки подряд. Олег был злым и очень уставшим. Единственное, о чём он мечтал — что бы до утра не произошло никакой хуйни, что бы всё было спокойно, он мог подремать или хотя бы просто посидеть в сестринской и посмотреть сериал. Но, будучи одним из немногих парней в отделении, ему всегда приходилось разгребать какой-то физический пиздец. В головах коллег ещё сохранялся стереотип, что Олег — тот добрый, отзывчивый парень спортсмен, которому бабок на второй этаж таскать только в радость. Сейчас Олег был унылым толстым говном. Это то, как он говорил о себе. Прыщавый, заросший, с неаккуратной щетиной и волосами — раньше их длина была стилем, теперь они были длинными из-за неухоженности и чистейшего похуизма Олега относительно того, как он выглядит. Нет, не так. Каждый день он ненавидел себя за то, как теперь он выглядит. И быстро убирал ненависть компьютерными играми, где он всё так же оставался невероятным сияющим рыцарем, без которого мир был на грани гибели. Если не было возможности — рядом всегда была еда. Пирожные, батончики, даже с надписью «Протеиновые», когда он пытался взять себя в руки, но по итогу всё равно жевал яблочные штрудели и клубничные кексы. Это успокаивало. Приносило чувство «дома», комфорта, безопасности. Один кусочек булочки с изюмом, горячий черный чай с молоком, особенно холодной одинокой ночью… и всё становилось хорошо. Побочками шёл выпирающий живот, протёртые между ног джинсы, из тех, которые вообще застегнулись, полная неспособность бегать и даже очень быстро ходить. Он всё ещё мог поднимать тяжести, но никакой энергии и никакого желания это делать не было. Абонемент в зал давно просрочился, гантели покрылись толстым слоем пыли под кроватью, а Олег не мог теперь отжаться больше одного раза. Ему было плохо. С тех самых пор, как он вернулся в Москву. Пара месяцев понадобилась на осознание, на переработку того, что парень, который ему нравился, сбежал к нарику и самоубился с ним от великой любви. Предпочел его, вместо Олега. И после этого Олег потерял смысл куда-либо стремиться, чего-то добиваться, держать себя в форме и далее. Ему было плохо. Постоянно. Он просто хотел покоя и комфорта. И что бы ни один пиздюк ничего не учудил за эту ночь. Осталось всего 8 часов и он пойдёт домой, его смена закончится.

Блять.

Дима не понимал, почему в такой крутой пафосной клинике такое убогое освещение. Не хотел понимать, пускай и догадывался где-то внутри себя, что проблема не в освещении. Лампы под потолком светили ярче солнца, но толку от этого было мало, потому что весь коридор погряз в желтоватом сумраке. Будто взяли две фотографии: до и после того, как здание больницы выкупил богатый и неравнодушный миллиардер, превративший его в рай для обреченных. Отрезали от каждой половину и соединили в фотошопе так, что б верх был чистеньким и сияющим, а низ разлагался на плесень и трещины. Проще было думать, что это лечебница из ужастика, в которой красивым был только фасад, а остальное — тихий ужас. Так Дима и думал, напряженно вглядываясь в плитку у себя под ногами. Он пожалел о том, что не спросил, где именно находится запасной выход. Но с другой стороны, оставаться в компании местных ребят было еще хуже, чем блуждать по этажу в поисках выхода во двор. Дима понимал, что если кому-то кроме него взбредет в голову шастать поздним вечером по отделению, очередного нежеланного общения не избежать. А еще он понимал, что наверное, выглядит очень глупо, стоя в помещении в очках. Но лампы горели так ярко, что он откровенно боялся их снимать. Ему хотелось скандалить. Орать, угрожать, обвинять всех в некомпетентности, что угодно делать, лишь бы отсюда свалить. Хотя бы блять ради перекура. Он из последних сил держал себя в руках там, в палате. Потому что понимал, что ни Третий, ни Архангел, не виноваты в том, что их поведение его раздражает. Они не были виноваты в своем умирании. И пожалуй, не заслужили его истерик. Диме было их в какой-то степени жалко. — Молодой человек, а вы куда пошли?! — Вообще-то, правильно говорить «куда идете». «Пошли» это от слова «послать». Тело, возникшее в проходе, не вызывало жалости к себе. И на умирающего не походило. Так что с ним Дима дал себе право немного расслабиться. Один хуй, хорошие отношения ему тут выстраивать не с кем. — Не умничай. Мед.брат скрестил руки на груди. Вступать в перепалки, а уж тем более с малолетками вообще не хотелось. 14-18 лет — самый ебаный возраст. До 14 — мелкие пиздюки, им что сказал — они сделают, может взбрыкнут, но так, по-детски, немного посуровее и они сразу же послушают. А выглядел Олег всё же внушительно, так сказать, занимал собой пространство. Старше — взрослые люди, которые понимают человеческий язык. А вот подростки… Бррр. Даже со стариками в старческом слабоумии было не так тяжело. Да, Олег со стариками работать был не должен. И с детьми тоже. И с коматозниками. В реанимацию ему вообще доступ был вроде как запрещён. Но, опять же, из-за своего исключительного статуса физически сильного парня, способного поднять и перенести что и кого угодно, он уже побывал во всех отделениях. Его звали на помощь, а он не мог отказать. Мед.сёстры, особенно бабули, его за это любили, несмотря на его постоянно хмурый вид. Но с ними он был профессионально-вежлив. А они за это подкармливали его пирожками. Больше всего он любил с вишней, от Нины Павловны из нейрореанимационного отделения. Надо бы зайти к ней сегодня, так, по дружбе, по соседству. Перед ним стоял дерзкий и вредный подросток, очевидно, «не такой как все», только приехавший сегодня — Олег видел его в первый раз. И сразу же понял, что от него будет куча проблем. — Я — Олег Геннадьевич. И я сегодня дежурный. Если ты потерялся, давай я тебе покажу, где что. Потому что в той стороне нет ничего, кроме запасной лестницы. — Ну да, если я буду умничать, у вас перегреется мозг, — Дима поправил очки и глянул мельком на «ту сторону». Там, оказывается, был не коридор, а коридор, заканчивающийся тупиком. И маленькая зеленая табличка, на которой скорее всего мигало «EXIT». Думать о том, как жалко и тревожно, что без чужой помощи, Дима до этого не допер не было времени. Он улыбнулся своему счастью, нащупал в кармане пачку сигарет, и довольный, снова повернулся к дежурному. — Чтож, Олег Геннадьевич, я вас искренне благодарю и прошу откланяться, ведь ваша помощь мне больше не требуется. Можете и дальше с чистой совестью дежурить и следить за несчастными больными, я за собой, пока, как-нибудь сам присмотрю. Обещаю, в случае какой-либо провинности — применить к себе самые строжайшие санкции. Доброй ночи. Дальше главное было не медлить. И уверенно идти в темноте коридора на зеленый свет запасной лестницы. Дима шел уверенно, спрятав поглубже страх врезаться во что-то и сломать себе нос. Даже смог нащупать дверь и без каких-либо препятствий толкнуть ее. Но так же уверенно спускаться в кромешной темноте по лестнице он уже не мог. — Молодой человек, это пожарная лестница и вход на неё воспрещён. Несмотря на всю свою заебанность, Олег старался быть максимально корректным. Всё же осталось в нём многое от старого себя, например, выглядеть и вести себя как вежливый гражданин, давя фактами и законами, а не личной неприязнью. Хотя очень хотелось схватить этого выскочку за локоть и швырнуть на пол, от двери, что бы неповадно было. — Да и что блять, кто-то подохнет, если я по ней спущусь?! Но Олег просто схватил его за локоть и вытащил обратно в коридор. Он всё ещё был сильным и массивным. Мышцы под жиром потеряли тонус, но не разложились за год. Всё же, он качал их несколько лет, держался в отличной форме и так быстро полная деградация не происходит. Пальцы были горячие, широкие и короткие. — У тебя проблемы со слухом? — вроде, как наезд, а вроде как и нормальный вопрос в условиях больницы. Умело совместил. Олега всё бесило. Перманентно. Не потому что Олег был злым человеком, а потому что у него не хватало внутренних сил ни на что. Это как быть всегда голодным, замерзшим и невыспавшимся. Очень сложно любить людей в таком состоянии. А Олег не то что людей, он жизнь свою не любил. Старался держать лицо, да, ведь пациенты были не виноваты в его проблемах. Но иногда прям накатывало. За их тупость, невнимательность, неаккуратность, неуважение, идиотские приколы, музыкальные вечера эти, будь они не ладны. У него просто. Не было. Сил. Ни на что. Ни на себя, ни на других, ни на спорт, ни на готовку еды, на уборку, прогулки, знакомства… А что бы купить булочку, съесть её и включить компьютер разве нужно много сил? Он перманентно плавал на самом дне ямы и не пытался из неё выбраться. Да, где-то там впереди маячил свет, ещё не всё было потеряно, ведь убивать себя он не хотел и не собирался. Но и жить так тоже не особо хотелось. Что бы плыть, нужна энергия. А вниз ты и сам опустишься. Просто лежи и погружайся потихоньку всё глубже и глубже. Есть ведь такая крутая мотивирующая цитата, мол, от дна можно оттолкнуться. А Олег своего дна ещё не достиг. Но каждое осознание реалий своей жизни, где он сейчас оказался и насколько это разнится с его мечтами… этот факт реальности вокруг причинял ему страдания. Просто сам факт, что он сейчас стоит в этом коридоре, одинокий, жирный, мерзкий, тот, кого не уважают и не любят, что дома его никто не ждёт и ему снова нужно будет думать, что засунуть в своё блять тело, потому что ему нужна энергия. Что ему нужно будет залезть в ванну, почистить зубы, сделать ужин, лечь спать, пойти на работу. И так снова, снова, и снова. Вот такие реалии его жизни. Полный пиздец. Бесконечный закольцованный лабиринт, в которым с каждыми сутками становилось всё меньше и меньше смысла. Олег уже спрашивал себя, зачем он вообще просыпается по утрам? Нет, он не хотел себя убивать. Но, пожалуй, он бы хотел лечь спать и больше не проснуться. Или нет… проснуться, но в другом мире. Ему часто снились сны, продолжения, как сериал, классически смазанные и бредовые, не похожие друг на друга, но он внутренне понимал — это то же самое место. В этих снах он был Рыцарем Осени в отполированных доспехах с кленовым листом на груди и длинным тёмно-синим плащом, очень красиво сочетающимся с его длинными рыжими волосами. Там у него был меч, засыпанный листьями ясный солнечный лес, смысл жизни и прекрасный Зимний принц с белыми ресницами. Один в один похожий на лежащего в коме парня из реанимационного отделения. Наверное, это была любовь с первого взгляда. Наверное, только из-за него Олег ещё не уволился. — Бля, дядь, ну я просто покурить хочу, у тебя вообще сердца нет что ли? Дима был возмущен, но он не кричал. Вообще не повышал голос, потому что не привык этого делать. Его и так все всегда слушали. Все, кроме этого бугая. Неприятно было признавать, что он превосходил Диму физически. Тупой амбал, такие должны в клубах на входе стоять, а не больницы по вечерам патрулировать. Он его бесил. Очень и очень сильно. Так сильно, что внутри Дима успел разогнать свое раздражение до отчаяния. Он практически не сопротивлялся этому телу, но и смириться со своей участью еще не успел. Он поднял взгляд на чужое лицо. Недовольное, раздраженное, такое, будто этот Олег Геннадьевич и сам не хотел здесь находиться. Дима не понимал, как таких людей вообще допускают до работы в подобных учреждениях. Чем дольше Дима смотрел на него, тем больше хотел смириться со своей участью и сдохнуть, хотя его пока даже диагнозом никаким не наградили. Так… Просто бесконечное количество подозрений на страшные недуги. Но к нему уже относились особенно. И совсем не так, как он привык. Не было ни уважения, ни заинтересованности, ни ху я. Бессмысленная гиперопека от хуй пойми кого. — Да понял я, понял! Отстань уже… — сердца у дяди не было. А хватка была на удивление жесткой. Дима кое-как высвободил локоть, и ни на что не надеясь, пошел в противоположную от лестницы сторону. Теперь, главным в его пирамиде потребностей, было отвязаться от этого надзирателя. Похоже, именно о нем говорил Третий. И именно с его «именем» абсурд выкрутился на полную. Рыцарь… Если этот реально назывался Рыцарем, страшно было вообразить других представителей местной власти. Именно так, как его описывали новые не-знакомые, Дима его и запомнил. Страшный ужасный в белом халате. Бэйджик разглядеть не вышло, но зато в память впечатался его голос и манера вести диалог так, будто руководить умирающими детьми — его главное достижение по жизни. — Уебок блять… — Дима не заметил, как начал касаться ладонью стены. Будто он вот-вот мог потерять сознание и был вынужден за что-нибудь держаться. Ужасный Рыцарь пропал из его поля зрения, шаги давно затихли за парой коридорных разворотов, а сам он… Будто потерялся. Чувствовал себя так, как когда впервые остался ночевать у знакомых, и среди ночи никак не мог добраться по темноте до кухни, чтобы попить воды. Все было незнакомым, непонятным и каким-то недосягаемым. Ладно просто встать и дойти куда-то, это одно. Но совсем другое, когда ты понятия не имеешь, есть ли вообще то, к чему ты идешь? У него болела голова и начали шалить другие побочки отказа от никотина. Хотелось расплакаться от отчаяния и собственного бессилия — это как так, не смог на лестницу выйти? И одновременно с этим, хотелось что-нибудь разбить, от обостренного чувства несправедливости. Сломать. Разрушить. Уничтожить. Его постепенно начало накрывать понимание. Так, как раньше — больше не будет. — Заблудился? У него был мягкий низкий голос, и такая интонация… Будто ему вообще по барабану, но отчего-то искренне интересно. Он был высокий, худой, с длинными почти белыми волосами и очень яркими глазами. Они словно светились изнутри и смотреть в них дольше пары секунд не получалось. Глаза будто бы нарисованные, слишком контрастные и заметные на фоне серо-синих силуэтов коридора. Он появился будто бы из неоткуда. Может, вышел из-за угла, или поднялся с одной из коридорных скамеек, которые сливались с общим сумраком больницы. Дима чуть не врезался в него, но незнакомец легко избежал столкновения, сделав шаг в сторону. — Нет, я просто… Покурить хотел, но здесь похоже без вариантов. — В больницах не курят. И на здоровье это плохо сказывается, — при всем желании, его слова не звучали как нравоучения. Это было больше похоже на заученный, тысячу раз повторенный текст. Будто Дима просто прочел лозунг с плаката и был вынужден с ним согласиться. Где-то глубоко внутри, но не здесь и сейчас. — Да у меня нормально все со здоровьем, одни только подозрения. А с местным цирком я скоро свихнусь и тогда точно надо будет назначать лечение. — То есть, ты пока не готов, — это не было ни вопросом, ни утверждением. Просто слова, сказанные в темноту, будто этот человек со светящимися глазами сделал заметку в блокноте, а вместо ручки использовал собственный голос. Дима не мог с ним спорить, но и соглашаться было как-то неловко. Тем более не было ясно, к чему именно он не готов. «К жизни в этом балагане». — А ты вообще кто? — ничего другого в голову не пришло. Дима мог бы развернуться и пойти дальше изучать лабиринты коридора, но прекращать этот странный диалог от чего то совсем не хотелось. — Меня зовут Лев. Белый. И Белый Лев присел, кажется, на подоконник. Его имя сначала немного смутило Диму, но на фоне Архангела и Рыцаря, имя Лев и вроде как фамилия Белый звучали вполне по-человечески. — Так что с тобой не так? — он смотрел внимательно и одновременно с тем совершенно безразлично. Может, именно поэтому его вопрос не показался Диме «нетактичным», хотя язык уже чесался начать спорить. Но спорить со Львом казалось в принципе невозможно. Он излучал какую-то особую энергию, из-за которой не получалось по-настоящему злиться или нервничать. Всего за пару секунд Белый Лев смог ввести Диму в неуловимое, невесомое состояние, какое бывает в последние секунды перед тем, как уснешь. Он был настолько спокойным, что его спокойствие распространялось не то что на всех вокруг, на всю больницу. «Что со мной не так?». Да все блять не так. Глаза после семнадцати лет верной службы пошли в разнос и с трудом различают оттенки, в темном коридоре не видно нихера, кроме горящих под потолком ламп, мудак бессердечный не отпускает курить, и как минимум одну ночь придется провести с Архангелом. А хуже всего было то, что Дима понимал — он пытается сам себя обмануть. И все гораздо гораздо хуже. — Завтра узнаю. Пока вроде все нормально.