Клуб (не)самоубийц

Ну конечно же вернуться не замеченными не получилось. Это был самый настоящий скандал. С вызовом родителей и подслушивающим за углом Ангелом. Сначала Диму буквально за руку поймал недо-Рыцарь Олег и начал безучастно, будто робот действующий по скрипту допрашивать его о том, что случилось. «Где был?», «Что с лицом?», «Это неприемлемое поведение», «Неужели так сильно плевать на всех?» и все в том же духе. Мед.брат ведь даже не орал. Вел себя в точности, как и димины родители — видно, что плевать на самом деле, но устроить взбучку это его прямая обязанность. По крайней мере так думал сам Дима. И даже не заметил, как по ходу разговора вопросы местного не-великого и ужасно приняли совершенно новую форму. «Кто это сделал?» Никто. «Сильно больно?» Нет. «Все в порядке?» Нет. Дима его даже не слушал. «Ты же понимаешь, что тебе здесь хотят помочь?» Он слабо в это верил. Но отчего-то смог заставить себя попросить подлатать ушибленную руку. «Все будет хорошо». Дима перестал в это верить, когда на следующий день к нему приехали родители. Без предупреждения, без деланного спокойствия и без привычного «Димонстр». Они сидели в общем зале именуемом почему-то буфетом. Сидели в дальнем углу, пили чай из бумажных стаканчиков и долго, необъяснимо долго молчали. Будто первый заговоривший автоматически начал бы считаться нарушителем спокойствия. Кажется, в первые минуты их молчания мимо даже пробежал Архангел, сияя желанием «познакомиться с людьми, подарившими миру это нечто». Дима не был против. На самом деле он даже видел в этом какую-то свою личную выгоду. Ведь пока Арх был здесь, фокус внимания как ни крути сосредотачивался на нем. И молчать было легче. Будто бы и молчали вовсе не о том, о чем все думали. А потом Третий его куда-то увел. И еще через пять минут Дима решился наконец сказать хоть что-то: — Я думаю забрать из школ некоторые свои работы. — А ты уверен? — и будто бы они говорили о чем-то таком с самого начала. Мама, кажется, выдохнула, довольная тем, что серьезную тему никто так и не поднял. А отец так расслабился, что даже вытащил из кармана табак и начал крутить самокрутку. — Да и… Я хочу знать, во сколько вам все это обходится? — Это же не важно, Дим. Точно не обеднеем, и о чем вообще разговор? — то ли отца его вопрос озадачил, то ли вовсе оскорбил. — О том что мне 18 через пару месяцев. И я точно не хочу быть обузой. Для родителей может и да. Но следующие пару дней для Архангела Дима был именно обузой. Он убивал его легкость и непосредственность своим гнетущим и совершенно безразличным состоянием. Архангел с ностальгией вспоминал о тех днях, когда Дима с ним спорил, огрызался и откровенно слал его нахуй. А теперь он просто молчал, иногда уходя на процедуры, к психологу или на прием к тифлопедагогу. Только по вечерам он становился более похожим на человека. На человека, который способен по-настоящему бесить, ведь чем ближе была операция, тем сложнее Диме было попадать по буквам, и он прибегал к голосову вводу. — …На самом деле по сути нет никакой проблемы в том, что ты не разбираешься в искусстве. Если ты можешь отличить соцреализм от авангардизма, но не можешь понять саму идею или хотя-бы настроение, это значительно хуже, чем когда ты чего-то не знаешь, но искренне наслаждаешься. — Уйди отсюда ради Господа Бога! — Архангел действительно страдал. И никакой потрясающей разгульной недели, в которую они с Ярославом должны были впихнуть впечатлений на всю оставшуюся димину жизнь. Благо хоть через телефон они могли общаться. И в целом через соц.сети они делали это почти ежечасно, и достаточно много узнали друг о друге. Всякие поверхностные пустяки, вроде любимого цвета, какой ты вид хлеба и как относишься к раннему постмодернизму. Нет, у них не было ничего общего. Будто специально. 180 градусов. И они бы точно никогда друг с другом не заговорили, если бы случайно столкнулись на улице. Слишком разные. Вот правда как в сказке: принцесса и нищий. Оказалось, что Ярослав живёт в микрорайоне неподалёку от больницы, но что бы было быстро, идти туда нужно через лесопарк и скоростную автодорогу. Так то туда ходил автобус, но время увеличивалось вдвое. И что живёт он с отцом, который работает на стройке экскаваторщиком. Эту важную деталь в сообщении Дима пропустил мимо глаз, потому что разговор потёк совсем в другое русло обсуждения любимых мультфильмов из детства. Ярослав был идиотом. У него не было отставания в развитии, но было в нём будто что-то не от мира сего. Солнечный ребёнок. Он не понимал некоторых будничных вещей, совершенно нормальных для выросшего в городе человека. Будто специально забывал как писать большую прописную Д или посчитать от 10 до 0. Чувствовалось, что с ним что-то не так. Неуловимое и непонятное. Подсознательное и расплывчатое. Как когда смотришь на свои руки во сне. Но так же он был простым и безусловно добрым человеком. Если он помогал какой-то бабуле поднять тележку по ступенькам, он просто это делал. Подошёл, спросил, поднял, «до свидания» и пошёл дальше в магазин. Это было будничное дело, незаметное, как зашнуровать обувь. Просто само собой разумеющееся. Он даже не замечал сколько маленьких добрых дел сделал за день. «В этом мире и так слишком много зла. Должен же быть хотя бы один позитивный клоун» С ним было просто. Нет, он не был прозрачным, как стекло. Но было ясно — если спросить о чём-то, он сразу ответит, не думая, как лучше это подать и завуалировать. Конечно, иногда это обижало людей. Но и подкупало тоже. Он жил порывами и стремлениями. И только когда поздним вечером он садился записывать день в толстый дневник, он менялся. Превращался обратно в того, кем он был несколько лет назад. Того, кто очень любил смотреть сериалы, читать книги, потому что у него не было друзей. Того, кто мечтал стать Главным Героем в чьей-нибудь жизни. В ночь со среды на четверг в дневнике появился первый портрет Димы. Одним из многочисленных хобби, которые попробовал Ярослав, было скалолазание. Он был в этом успешен, хотя на соревнования не ездил. Занимался для своего удовольствия. И понял, что полученные навыки ему очень пригодятся, когда написал: «Оставь окно сегодня открытым. Я джинсовку заберу». Он узнал по фотографии вида из окна, в какой именно башне заперли его принцессу, переведя из обычной палаты в, так сказать, «строгий режим» для подготовки к действительно опасной и сложной операции. За неделю средняя температура успела опуститься на один градус. Ночью было уже неприятно-прохладно. Можно сказать, даже холодно. Самое главное пролезть через прогнутые прутья и быть тихоньким, как мышка, что бы ни в коем случае не привлечь внимание охранников. Ярослав, заранее закрепив подтяжки на себе и защёлку рюкзака на груди, допрыгнул до пожарной лестнице и полез вверх, до третьего этажа. Всё было бы слишком просто, если бы окно Димы находилось рядом. Но нет, нужно было обогнуть угол, цепляясь за карнизы. Плотно и профессионально закрепив верёвки на одной из балок, поправив рюкзак со вторым комплектом для Димы, он потихоньку полез по стене. Пройдя всего несколько метров за 20 минут и знатно вспотев, но не от нагрузки, а от нервов, он неловко и громко ввалился в комнату через действительно приоткрытое окно, больно стукнувшись коленом о подоконник и чуть не свалившись с него на пол. Диме нравилось говорить с Ярдом. Он даже перестал на него обижаться за то, что ему было не интересно за что он отхватил. Ему нравилось, что несмотря на их обломавшиеся планы, Ярик все еще его превозносил. А сам он все еще не таял и убеждал себя в том, что всего лишь пользуется чужим отношением, чтобы не сойти с ума. Он ведь не должен был заводить здесь друзей. И уж точно не должен был влюбляться. Но в обговоренный день, оделся потеплее и оставил окно открытым. Даже не думая о том, зачем это Ярду. Он же попросил… Значит надо. Надо чтобы ввалиться в его палату. — Супергеройка вышла на новый уровень? Молодой человек, вы окном ошиблись. Дама в беде ждет вас тремя этажами ниже. Избавим вас и нас от долгих и нервных подробностей пути вниз. Просто нужно не думать, что Диме придётся как-то залезать назад, с его полнейшим отсутствием опыта лазать даже по забору-сетке. Всё вышло в спешке, смазано, резко, остро, и совсем не романтично. У Ярослава даже один раз промелькнула мысль «Нахуй я всё это затеял». Но как только они вышли за пределы больницы, он понял, что всё было не зря. В воздухе пахло приближающимся дождём. Звёзд за облаками не было видно. Похолодало. Ярослав был рад, что забрал у Димы свою джинсовку, в кармане которой он забыл зажигалку. Не стал проверять есть ли она там. Пусть будет подарок. Идти ночью через лес было идеей очень щекотливой, но не романтичной, а «ты слышал?». Это даже не подразумевалось, как свидание. Свидание это в кафе, в кино, на худой конец в парк с мороженым. А это… Они просто шли ночью по пустой дороге. Не мёртвой, но дороге на окраине спящего большого города. Машины были. Но куда больше их не было. Шумела не до конца опавшая листва. Осень шагнула на свою середину, стала куда ближе к Зиме, чем к Лету. К холодному и тихому снегу-одеялу. Зимой воздух более звонкий, чистый, будто протёртый тряпкой, как стекло. Летом он больше похож на приятный шершавый ворс. Фонари освещали пригород. Рядом виднелись огни многоэтажек. Не далеко, но добраться до них можно было только в обход — вот они и шли, минуя остановки, закрытые магазины и говоря ни о чём. О какой-то в прямом смысле хуйне. Будто завтра…ничего не будет. Обычный день. Обычный будний день. Когда Дима откроет глаза, поест, пойдёт в свою ультра крутую гимназию, а потом сядет творить шедевры. А Ярослав будет сидеть где-нибудь на подоконнике, курить, ловить солнце карей радужкой, и мурлыкать мелодию от «Дайте танк». Будто завтра время повернёт вспять и Осень будет ближе к Лету, чем к Зиме. Людям кажется, что в их жизни есть вещи, которые они не переживут. Что-то равное смерти. И точно такое же счастье, когда их мечты осуществлятся. Но и то, и то ложь. Удовольствие от предвкушения и страх ожидания куда сильнее, чем Вселенная. Потому что этот мир человек строит в своей голове, а планета…просто крутится. И жизнь просто идёт. И Москва всё ещё не верит слезам. Даже из очень красивых глаз. Нет, человек может пережить всё. Нет такого диагноза у патологоанатома «умер от сердечных мук». Разве что инсульт. На самом деле, человек может пережить всё. И смерть родственника. И смерть любимого. Крах бизнеса, который он строил всю жизнь. Жестокие издевательства. Эмоциональное насилие. Предательство. И даже весть о своей собственной смерти. С нами происходит много ужасных вещей. И некоторые из них даже на самом деле. Но только один раз. А в голове можно вариться в этом вечность, переживая снова, и снова, и снова. Когда я смотрел документальные фильмы о Второй Мировой Войне, мне казалось, что жизнь людей тогда остановилась. Просто нажали на паузу, сделали фильм чёрно-белым, и не было других слов, кроме «Победа», «Фашизм», «Партизаны», «Ударники». Просто обрезали угол зрения. И другого мира больше не было. А в блокадном Ленинграде работали театры. Потому что люди Жили. Ярослав довёл Диму до забора стройки очередной многоэтажки по семейной ипотеке, с материнским капиталом. Отогнул профильный лист из железа и жестом показал быть тише и следовать за ним. Разговор ни о чём и так закончился сам собой. Будто стало ясно, что в нём больше нет никакого смысла. Теперь он даже не успокаивал. Экскаватор стоял как раз там, где они догадывались. Вроде бы и неподалёку ото всех, на обозначенном месте, но при этом он прятался в тени уже десятиэтажного здания, стоя совсем близко. — У меня папа тут строителем работает. А у меня с ним очень хорошие отношения, — Ярослав самодовольно подмигнул Диме, законно, без взлома открывая дверь в маленькую кабину машиниста-водителя. — Это же лучше, чем Мерседес? — По крайней мере точно не хуже, — Дима вяло улыбнулся. Искренне, весело, но будто тратя на это свои последние силы. Физические он оставил еще на полпути сюда, когда понял, что его трясет то ли от холода, то ли от волнения, взявшегося неизвестно откуда. Но вот моральные кажется закончились именно сейчас. Диме не страшно было лазать по стенам и сбегать с территории больницы, не страшно было идти черт знает куда… Ему страшно было оказаться на месте. Остановиться, остаться впервые за неделю наедине с Ярдом, потерять какую-то конечную цель и снова начать просто… ждать. Ждать конца. Разрыва того, что еще даже толком не началось. Конца своей жизни. Карьеры. Конца привычного, обыденного и понятного. Конца… Странно, ведь всю эту неделю Дима ждал возможности увидеть Ярика. Возможно, в последний раз, но все-таки увидеть. Вернуться на балкон, застрять там облаком густого сигаретного дыма, вдарить по газам, не ощущая никаких границ, совершенно безразлично, словно покупая очередной эндорфиновый укол в виде кистей, сигарет или новых шмоток, поцеловать его просто потому что хочется и он может себе это позволить. Но именно сейчас у него внутри будто что-то переклинило, перегорело и сломалось. Дима боялся на него смотреть. Это было все равно, что сказать «ну, вперед. У тебя осталось часов десять, что б пускать на меня слюни, а потом музей закроется». Потому что… именно так все и было. — Но учитывая, что ты всего лишь музыкант с добрым сердцем, это действительно лучше. — Ой, как неожиданна и приятнааа, — Ярослав улыбнулся, садясь на водительское сидение. Места было мало, неудобно, тесно и душно. Будто они забрались в мальчишескую игрушку, просто увеличенную в пару сотен раз. Будто это не игрушки создали на подобии настоящих машин, а наоборот. Конечно, ничего здесь трогать он не собирался. Так, только посидеть для атмосферы. Ни ему, ни отцу не нужны были проблемы. Он хоть и был легкомысленным, но не хотел втягивать окружающих людей в свои не всегда весёлые приключения. Дима сам его об этом попросил. — Прости, но место одно. Он самодовольно упал на водительское кресло, потянулся и без тысячи слов указал на свои колени. А как? Только так. Не без помощи Ярда Дима залез в кабину экскаватора. Стараясь оставить все свои мысли за тонкой хилой дверцей. По лобовому выгнутому стеклу начал капать дождь. Бесшумно, незаметно, горошинками, даже не смачивая, ещё не набрав силу. Но уже создавая нужную атмосферу. Вокруг них никого не было. И словно впервые они спрятались от вездесущей живой Москвы, в которой нет-нет, а встретишь прохожего в три ночи. Про машины и говорить не стоит. Было тихо и темно. Полумрачно. На стройке горели фонари, но они ведь спрятались в тени дома. И только ковш как согнутую шею спящего монстра можно было чётко разглядеть. Ярослав подхватил Диму под колени и за спину, будто собираясь взять его на руки, но только ближе подтащил к себе. Они сидели, так что держать было не трудно. — Ну что, когда тебе первый раз признались в любви? Ярик будто только и добивался того, что б вывести его из зоны комфорта так далеко, чтобы не осталось ни единой возможности вернуться. Все конечно происходило по доброй воле Димы, но ощущение того, что все катится к хуям упорно его не покидало. Все же хорошо, все просто отлично, его вроде как украли на свидание, причем даже не хуйло какое-то, не просто втыкать в красоты окружающего мира, а на блядскую стройку, что точно входило в его личный топ 3 самых необычных и запоминающихся мест, он чувствовал себя безопасно и спокойно, даже хорошо… Но по мозгам отбойным молотком стучала мысль о том, что это — потолок. Пик его жизни. И дальше все будет только катится вниз. — Во втором классе. — Дима коротко усмехнулся, в красках вспомнив исписанный цветными ручками тетрадный лист, который подкинули ему в портфель, — В трех предложениях мне объяснили, почему я обязан сделать девочке предложение, когда выросту. И сказали, что будут любить меня, даже если я вдруг попаду на Слизерин. А первое серьезное признание я услышал лет в четырнадцать. Ну, это если не считать слухов и номинального обожания со стороны родственников. Правда, я не помню, что бы хоть одно из этих признаний меня как-то удивило. — Мда, ну по тебе видно, что ты попал в Слизерин, — Ярослав сделал сильный акцент на предлоге «в». В Белоруссии или на Белоруси, да да. Ярослав хотел взять с собой огромный плед, написать на нём «Море» и пойти смотреть закат на море. Романтика. Он вообще был жутким романтиком. Он умел красиво ухаживать и ему самому доставляло это удовольствие, он иногда даже специально тянул время, что бы не переходить к самому «главному». Потому что потом всё заканчивалось. Он просто терял интерес. Человек ему больше был не нужен. Он получил то, чего изначально добивался. А эмоциональная связь… это что-то из детских сказок. Ярослав, будучи фанатом Базарова, считал, что любви не существует. Нигилистом себя называть он не мог, но персонаж ему откликался. И его даже можно было называть героем нашего времени. Да, этот парень, любящий экстрим, арбузные жвачки и отношения без обязательств читал русскую классику. И это никак не вязалось с его образом легкомысленного гитариста. Поэтому о таком хобби почти никто не знал. И, ходя в библиотеку или книжный, он иногда даже оглядывался. Ярослав, как и любой другой человек на этой Земле, очевидно был куда более сложной и глубокой личностью, чем на первый взгляд. Усложняло всё то, что он как раз таки хотел казаться безрассудным, простым и поверхностным. — Тебе страшно? Иногда это желание исчезало. — Да Дима сказал это легко, на выдохе. Будто соглашался с чем-то будничным, рутинным, совсем не личным. — тебе взять кофе? — да, давай, спасибо Кофе дима ненавидел, но пил по привычке. И вряд ли он рассказал бы об этом Ярику, потому что это не то, о чем он должен знать. Как и о том, что ему страшно. Безумно страшно. Страшно оказаться никем. Никем, которого еще и жалко, ведь «какой перспективный был парень!» Вот именно, был. Дима произнес вслух это короткое слово и сказка в миг рухнула. Конец уже настал, он же не внезапный. Человек всегда чувствует, где-то глубоко внутри, но все-таки чувствует, когда что-то в его жизни подходит к концу. Да, страшно. Очень страшно. Признав это, он будто отнял у себя те часы Жизни, которые оставлял Ярику для восхищения собой. Признал, что это конец. И действительно «лучший в сравнении с мерседесом» экскаватор стал просто экскаватором. Машина в какой-то пизде, где ему приходится сидеть у Ярда на коленях. На стройке, где нет ни души, где все серое и плывет пятнами. И вот Ярик не знает о том, что Дима ненавидит кофе, но знает о том, что ему страшно. — Было бы круто, если бы мы могли уехать отсюда на этом корыте в альтернативный мир. Где бояться будет нечего. — Где всё случилось не вопреки всему, а как надо. Так, как здесь никогда не случалось. Ярослав поднял голову, смотря на стеклянное окно в потолке кабины. На нём уже скопились капли дождя, превращаясь в маленьких мифических существ, немного светящихся в криво падающем свете. Они капали сверху, уютно стучали, было видно, как снаружи дует ветер, из-за чего дождь становится косым. А они сидели внутри. Сухие и тёплые. Казалось бы, какой красивый драматический момент. На уровне смерти Ромео и Джульетты. Торжественный и эпический. На уровне великого потопа, когда Ной поднялся на борт своего ковчега. На уровне похищения Елены Троянской, из-за которой началась кровопролитная волна. Конец человеческой жизни. В привычном понимании. Но это был просто один из моментов в жизни огромного города. Где-то неподалёку раздались пьяные голоса, возмущённые дождём. Кажется, звук рвоты, который заглушила проезжающая машина. Вот такая вот вечная молодость, блять. Это было жестоко, но… Дима слишком много о себе думал. Ему казалось, что мир остановится, когда ему сделают операцию. Будто это не он ослепнет. А солнце перестанет светить. И вообще везде будет тьма, страх и ненависть. Но и Москве, и всему миру было всё равно на его трагедию маленького человека. Было не всё равно только Ярославу. Сейчас. — А чего именно ты боишься? Рука осторожно пододвинулась на плече, начиная успокаивающе его поглаживать. Наверное, Дима думал, что они идут сюда жарко трахаться. В целом, план такой и был. И у Ярослава даже были с собой презервативы и смазка. Но… что-то было не так. Просто не уместно. Не та атмосфера. Не те струны души играли. — Это что был Нойз? Дима будто специально пропустил последние слова Ярика. «Если я не слышал — значит не было». Он на подсознательном уровне прятался от этого разговора, цеплялся за любую незначительную мелочь. Взглядом уперся в волны ослепительно белого света исходящего от дальнего фонаря, повисшем на ограждении, а мыслями застрял в уже заебавшей его песне, которая, кажется, безостановочно звучала из телефона Архангела, который считал своим долгом пересмотреть все тиктоки под хайповый звук. И если вселенная была действительно бесконечна, то в куче копий нашей планеты он чувствовал себя примерно как Винсент Ван Гог, который умер в нищете, не дождавшись признания. Да, там он может еще видел, но все равно умер, остановившись в нескольких шагах от пика самореализации. И это било по его мозгам нестерпимо. Об этом хотелось, но не получалось молчать. Слова болезненно прогрызали себе путь, заставляя внутренности сжиматься и страдать от судорог. За ними лился кровавый липкий студень, сконцентрировавший в себе всю ту боль, что дала начало его страхам, обидам и злости. Ярик был прав. У Димы рушился мир. У него осталась последняя встреча с Солнцем, а завтра как назло обещали тучи. Это знание разрушало его изнутри. И вытекало редкими вымученными слезами по щекам. — Того, что я потеряю все, что у меня есть. Останусь никем и… Так и не услышу признания, на которое мне не было бы плевать, потому что… что я стану из себя представлять? Кому я блять вообще буду нужен? — Семье и друзьям! Дим, тебе же 18. А ты себе уже гроб из красного дуба заказал. Я понимаю, что это может звучать жестоко, но ты слишком дохуя о себе возомнил. Ты не первый и не последний ослепший человек на этой Земле. И они как-то живут! Им тоже было больно и страшно, но они справились. Ты не уникален. Ты просто человек, тем более, ты в окружении таких же. Может нам стоило пойти в детское отделение, а не сюда? О боже мой, несчастный я мальчик, никто меня не понимает и не ценит! И умру я в одиночестве голодный холодный! Аааа! Семье и друзьям. За прошедшую неделю никто из его «друзей» даже не написал, не то что не навестил. Потому что курить дорогие сигареты, собравшись с холстами в Китай-городе, чуть не доходя расписанных граффити развалин — хорошо. Удобно, весело, приятно. В конце концов выгодно. А добираться до заМКАДных красот природы, пропитанных унынием и отчаянием, это да. Совершенно другое. Семья, понятное дело, на улицу не выкинет. Будет холить, лелеять, жалеть и обхаживать, пока не доведет до того, что Дима полезет в петлю от ощущения собственной беспомощности и бесполезности. Может, им всем просто было точно так же страшно. Принимать эту новую реальность, от которой не откупишься ни слезами ни деньгами. Но не может же им всем… быть страшнее, чем ему. Ярик до сих пор не вывел Диму из себя именно своим бесстрашием. Тем, что он не боялся об этом говорить, спрашивать и… устраивать этот цирк. Ярославу казалось, что его грудь порвётся от набравшегося в неё воздуха. Его бросило в жар. Пульс подскочил, уводя тело в стресс, что бы оно было готово бежать или сражаться. Это мелькнул он. Ярослав, который не хотел никому понравиться, не заигрывал, не строил из себя кавалера или бабника. Живая и искренняя эмоция. Ну немного накипело, да. Дима его правда немного взбесил. Задел за мягкое. Своими стенаниями «я такой несчастный и больше меня никто не полюбит». — Ты не особенный. Успокойся уже. Он смерил его взглядом, в котором горел лесной пожар. Хмурый, молниеносный и при этом прячущий какую-то обиду, непонятно на что. Будто Дима порезал палец, а Ярослав его сломал. Но он стоял и молча терпел, а Дима разревелся и все нянечки бросились к нему. Диме хотелось его ударить. Так же, как того хахаля Миры. С размаха в скулу, лишь бы замолчал. Хотелось встать и уйти, и честно говоря, плевать, что куда идти Дима понятия не имеет. Хотелось банально разрыдаться, но на это уже не было сил, поэтому слезы постепенно скапливались в углах глаз, неприятно обжигая кожу, и стекали по щекам. А он все смотрел на Ярика и злился на себя за то, что не испытывает никакого раздражения. Только обиду. Обиду на то, что Ярик оказался таким бесстрашным и блять проницательным. Он думал, что Ярослав тоже бросится его жалеть и утирать сопли? Ладно, да. Кого мы обманываем. Ярослав тяжело выдохнул через рот, изгоняя воздух из груди, покрепче прижал Диму к себе и поцеловал. Затыкая. Даже не собираясь слушать что он там возражает в ответ. А Дима продолжал чувствовать обиду и злость. Снова на себя, за то что не было никакого желания ему сопротивляться. Целует? На здоровье. Пожалуйста, еще. Пожалуйста, не останавливайся. Дима конечно еще заставит его извиниться. Убедит в том, что «вообще-то особенный». Вместо послушного успокоения наградит его очередной истерикой. Потому что хоть бы весь мир вокруг ослеп, его это не касалось. Но сейчас Дима отвечал на поцелуй, жадно, продолжая верить в то, что это — конец. Уверенно, еще более безрассудно, чем тогда на балконе. Злобно, покусывая губы, с примесью страсти, потому что нельзя уже было отрицать, что его тянет к Ярику. — На самом деле ты так не считаешь, — не вопрос, даже не утверждение. Просто будто бы общеизвестный факт. — Ты просто врешь. И даже не мне, а себе. Ярослав почувствовал, как Дима вцепился в него. Руками и губами. Жадно и дерзко, демонстративно, будто назло, доказывая, что на самом деле это он здесь хозяин ситуации. Так страстно Ярослав не целовался ни с кем и никогда. За всю его долгую романтическую жизнь, это было первое, когда эмоции захлестнули его с головой. Это случилось как выстрел. Казалось бы, вот, секунду назад адекватный мыслящий человек. Потом Дима кусает его за губу. И Ярослава больше нет. Всё. Парень закончился. Он сбил с него всю эту спесь, как шелуха слетает с хорошо прожаренного арахиса, когда берёшь его в руки. Он не понимал, что чувствует. От этого бесился ещё больше. И вроде только-только разобрался с этой проблемой и даже вон как красиво. А потом всё снова пошло по пизде. Зато это стало отличным триггером. Из-за которого Ярослав жадно обсасывал губы Димы, чувствуя, как он вцепляется в него пальцами, открывает рот и сам проталкивает язык наружу. — Ты просто самоуверенный избалованный мальчишка из богатой семьи. Ярослав пересаживает Диму к себе на колени, так, что бы он был к нему лицом. Они целуются. Мокро и вязко. Совсем не так, как надо целоваться в машине под романтично накрапывающий дождь. Так Дима ещё выше. Руки Яра скользят под его футболку. Обжигают холодом. У него сводит скулы от прощупывающихся без труда рёбер. — Думаешь, что ты уникальный. Что ты особенный. Мамина радость. И никому твою боль не понять. И никому-то ты не нужен. И остаётся только лечь умирать. Всё. Никому не нужный урод. Прерываясь между фразами, он оставляет на Диме засосы. Скользит руками вверх и задирает одежду, оголяя грудь. Впивается ртом в сосок. Жёстко и резко, специально. Давит сзади на спину, не давая прогнуться и «убежать». — Только знаешь что, принцесса… Я пересплю с тобой не только сегодня, но и на следующей неделе. И потом ещё раз. И ещё. И ещё. Пока не вытрахаю эту дурь из твоей башки. . . . — Есть зажигалка? Дима говорил тихо, спокойно, будто знал Ярика всю свою жизнь и каждое свое утро начинал именно так: буквально вываливаясь из кабины экскаватора на широкие мокрые гусеницы. Мокрые и грязные. На самом деле его била мелкая дрожь. От эмоционального и физического потрясения. — И сигареты Он поднял руку и не глядя положил раскрытую ладонь Ярду на колено. Потому что знал, что не откажет. Потом перехватил пальцами зажигалку, пачку мальборо и мягко, бесшумно спрыгнул с гусениц на землю. Мокрую после дождя, грязную землю. Дима уперся лопатками в те же грязные мокрые гусеницы. Откинул голову, чтобы спутанные волосы не лезли в глаза. Было около половины седьмого. Небо посветлело, но солнце еще отдыхало за горизонтом. Его так и так было не разглядеть — небо в самом деле затянуло тучами. Дима крутанул колесиком зажигалки, подпалил сигарету и затянулся. А потом закрыл глаза, медленно выдыхая. Он с трудом мог восстановить в памяти примерный образ окружения. Зато отчетливо ощущал весь спектр эмоций, выбивший его из колеи около часа назад. Дима закашлялся, смущаясь. Поводил глазами под опущенными веками. Когда он откроет глаза, небо будет все таким же грязно-серым. А песок на территории стройки крупным и мокрым. И главное, он так же будет чувствовать кожей холодный ветер. Затылком ощущать шершавость ступеньки экскаватора. А пальцами легкое тепло от сигареты. — Надо возвращаться, да? — Мы должны были выйти полчаса назад. Ярослав обессиленно сидел на кресле. Дима буквально сполз с него и у парня появился шанс наконец-то присесть на мягкое, расслабив ноги. Он очень устал. И почти засыпал. Но изо всех сил боролся со сном. Ему ещё нужно записать всё произошедшее. Как судорожно вцеплялся в его волосы Дима и стонал, потеряв голову, наслаждаясь первым оргазмом от другого человека. Хотелось заласкать его до смерти. Они и так потеряли счёт времени, сплетясь телами на несколько часов, пока Ярослав не выдохся первым. Откуда у худосошного Димы столько сил и рвения оставалось загадкой. Но Ярослав сразу понял, что он будет у него «под каблуком», потому что Дима сначала стеснялся, а потом… «Блять, ну куда ты лезешь!» «Сильнее! Я говорю сильнее!» «Нет, только не вздумай сейчас остановиться!» «Мне так больше нравится» Конечно, потом он не мог издавать никаких звуков, кроме стонов. Ярослав даже не считал сколько раз кончила «его принцесса». До тех пор, пока Дима полностью не обессилел, а у него самого затряслись руки. Потом они долго и нежно целовались. Без слов, не желая отлипать друг от друга, но не имея больше сил. И вот только сейчас они расклеились, разъединились и стали снова двумя отдельными телами. Ярослав ещё до конца не осознал, что произошло. Что он сделал. А главное — что сказал. Он ведь буквально дал обещание. Такое специфичное, в обёртке из пошлости и грязи, в совсем не подходящем месте и в совсем не подходящее время. «Ты нужен мне. Я останусь с тобой. И никуда не уйду» Дебил. Ну дебил… Поклялся ведь никому ничего не обещать. Это подло. Это нечестно. Потому что никто не в состоянии сдерживать свои обещания вечно. Но иначе он не мог. Потому что Дима был в отчаянии. И потому что только начавшая зарождаться симпатия вдруг плеснулась ему в горло. Герой, блять, штаны с дырой. Теперь неси ответственность за свои слова. За парня, которого ты хотел трахнуть, добился своей цели. И заодно ещё пообещал его любить, когда ему вырежут глаза. Заебись. Чётко. Отлично сработали. Сам себя связал по рукам и ногам громким и таким важным обещанием. А разве он мог поступить по-другому? Нет. Конечно нет. — Знаешь… Я тут подумал, что могу научить тебя играть на гитаре. Ты же человек искусства. Вдруг у тебя и к музыке талант есть. Что думаешь? — Талант у меня определенно есть, — Дима снова затянулся. Лениво, едва находя в себе силы чтобы согнуть руку и поднести сигарету ко рту. Ему не нужно было себя видеть, чтобы понимать, что он жутко растрепан. Волосы наверняка сейчас больше напоминали воронье гнездо, чем привычную укладку. Ногти… да куда уж там, даже просто пальцы. Дима чувствовал грязь, приставшую к ним. Спиной чувствовал крупицы песка, разведенные дождем. Он выглядел ужасно. Последний час так точно. А между тем Ярик все равно остался с ним. Потому что первое впечатление на самом деле редко бывает обманчивым. И Ярик на самом деле был дураком, каких поискать. — Не зря же Фейхтвангер сказал, что человек талантливый — талантлив во всех областях… Но есть ли у тебя навык к преподаванию? Дима улыбнулся. Потом, кажется, даже посмеялся. Они точно целовались еще пару раз. Совсем не так, как в кабине экскаватора. Куда более интимно, мимолетно и легко. Возможно, они даже проехали большую часть пути обратно к больнице на такси. Либо шли так легко и беззаботно, что их прогулка растворилась в памяти до одного конкретного впечатления — хорошо. Диме было хорошо. С того момента как он вскрыл Ярду свою душу, до момента, как он влез на подоконник, чтобы покинуть территорию больницы, Диме каждую минуту было хорошо. Настолько, что он напрочь забыл о своих страхах. Потому что искренне ему верил. И не хотел омрачать их последнюю встречу своими переживаниями. Последнее, что он помнил действительно четко — как Ярик махнул ему рукой, держась за оконный скат. Дима смотрел на него внимательно и долго. Так долго, что эта картина стояла у него перед глазами до тех пор, пока его не начали вводить в наркоз. — Просто, чтобы ты знал. Пока это еще звучит как правда… У тебя невероятно красивые глаза.