Куда приводят мечты

Гастон уже в который раз повязывал свой шейный платок перед зеркалом. Сегодня будет день “судилища”, как он это называл, которое устроил их любимый друг принц Адам. Гастон еще раз выругался и замотал платок как попало, оглядел себя в зеркале. На нем был его обычный праздничный наряд, лучшая одежда, что он надевал на свои две, так сказать, свадьбы с Белль – одну неудавшуюся, а другую удачную. Его жена, уже одетая в шерстяное коричневое платье и накидку, невозмутимо вязала, сидя в кресле. Вязать она пока еще не совсем научилась, просто училась делать петли, как ей показала Мари. Но она уже достаточно воодушевилась, что свяжет шерстяной жилет их будущему ребенку или, если жилет не получится, то шарф или носки. Белль либо не волновалась вообще по поводу предполагаемого “судилища”, либо имела какой-то план, о котором пока не рассказала. - Ну так что, Белль, - спросил Гастон, приглаживая волосы перед зеркалом и любуясь своим выражением. Жаннет как-то сказала ему, что, когда он печальный или задумчивый, его лицо выглядит еще прекраснее. Ну что ж, в это утро его лицо действительно было омрачено, а поэтому он выглядел еще более неотразимым. – Ну так что, Белль, давай все-таки договоримся, что будем говорить, ну, там, на этом судилище? – он, морщась, помотал головой, потому что принц хотел на всеобщее обозрение выложить все самые темные стороны Гастона – всеобщего любимца. Вот ведь позор и унижение! Главный силач и красавец города, защитник слабых – женился шантажом хрупкой девушки, угрожая запереть ее отца в психушку. Он еще раз помотал головой. – Ну вот если спросит тебя его абвокат, было или не было, что скажешь? И что мне говорить? Белль устало и раздраженно отложила вязание на колени, будто ее отрывали от важного дела. - Господи, Гастон, да чего ты так волнуешься! Нам надо думать совсем о другом - вон, ничего не готово к появлению малыша. А Адаму я так и отвечу – правду: что тебе совершенно не нужно кого-либо шантажировать, чтобы за тебя вышли замуж. Все девушки в деревне готовы были бы отдать свою правую руку, лишь бы ты только взглянул в их сторону. Если… Если Лефу и другие парни что-то услышали о чудовище от моего отца и решили, что он сошел с ума, то я не могу их в этом винить. Колесики в голове Гастона завертелись, и он подался вперед. - Спровоцируем разговор о чудовище, чтобы заставить его заткнуться? Глаза Белль удивленно расширились, и она заморгала. Видимо, она думала совсем не это. - Нет, я, конечно, не хочу рассказывать о его беде всему свету… Ты прав, что так нельзя. Знаешь… - Белль погрузилась в воспоминания. – У меня был порыв, тогда, когда все кричали о чудовище, взять волшебное зеркало и доказать, что чудовище на самом деле существует. Но потом я одернула себя – нельзя таким образом спасать моего отца, ведь жители нашего городка могли, чего доброго, подумать, что он опасен, и даже убить его! – его жена покачала головой. - Вот и сейчас мы не должны говорить об этом, спасая наш брак. Никто не знает, как поведут себя люди из Парижа, узнав, что принц был каким-то чудовищем. Может, решат, что он колдун или что-то в этом роде, и он может пострадать. Гастон, конечно, не совсем то хотел сказать, более того, ему показалось хорошей идеей обратить судилище против самого принца. Вместо того, чтобы обсуждать брак Гастона, все жители города и абвокаты из Парижа будут обсуждать чудовище, которого так напугался Морис. С огромными лапами, рогами и когтями. И хвостом! Вот смеху бы было! Но Белль, видимо, посчитала, что это слишком жестоко. Она не хотела ухудшать жизнь принца, которая только начала налаживаться. - Ну а тогда что мы скажем? – еще раз спросил Гастон. Белль встала и накинула на плечи плащ, взяв вязание с собой. На ее лице опять появилось то выражение, что было в самом начале их семейной жизни – усталость и какое-то раздражение. - Да я так и скажу, что думаю. Чтобы оставили нас в покое. Если они этим судом хотят оказать мне услугу – я об этом не просила! Я так и скажу: посмотрите на меня – мне рожать через полтора месяца. Ты хороший муж, в доме всегда еда, всегда есть деньги. Ты не пьяница и не поднимаешь на меня руку. Да Господи, что Адам хочет мне предложить, кто может быть лучше, чем ты, в качестве мужа? Красивый, сильный, здоровый… - она фыркнула. – Библиотеки… Много мне поможет чтение книг, когда я останусь одна с младенцем на руках. Гастон слушал эту тираду, нахмурясь. Белль говорила правильные вещи, но что-то внутри него поднималось и протестовало. Она вроде бы хвалила его, но звучало это ужасно. Внезапно его голову озарила поразительная по своей правильности и простоте мысль. - Белль! – радостно вскричал Гастон, радуясь своему пониманию. – Да мы просто должны признаться, что любим друг друга! Вот так – у всех на виду. – Он заходил по комнате, волнуясь и размахивая руками. – Понимаешь, все эти твои, как ты говоришь… как там слово? «Рациональные» объяснения, все эти слова про еду, ребенка, красоту и так далее – они звучат фальшиво и неубедительно, если мы не скажем главное! - Что - главное? – не поняла Белль.  - Да что мы любим друг друга! – Гастон взял Белль за плечи. – Понимаю, я тоже раньше считал, что это – ерунда. Эдакие слова, которые шепчешь на ушко юной девушке, чтобы получить от нее желаемое. Но сейчас, без того, чтобы мы сказали друг другу слова любви, я чувствую и себя, и наш брак каким-то ущербным. Без этого нельзя. Если бы можно было жить без всего этого, никто бы не придумал свадьбу, ухаживания. Боже, да даже безмозглые звери ухаживают друг за другом перед тем, как завести потомство! Даже птицы, у которых в голове мозг величиной с зернышко - а все туда же: курлык-курлык в брачный сезон! А мы, получается, хуже, чем они, что ли? Нельзя совсем без романтики, без признаний в любви, Белль! Вот я так и скажу, что влюбился, потерял голову, что да, использовал гнусные методы, и мои чувства не оправдывают меня. Но меня, между тем, можно, можно понять. А если ты скажешь, скажешь мне и всем остальным, что полюбила меня, да, после свадьбы, но по-настоящему, то ни у кого не поднимется рука расторгнуть наш брак. Потому что любовь в браке — это самое главное, а не деньги, или красота, или отец для ребенка. Потому что из такого брака – брака без любви - действительно нужно спасаться. - Боже, Гастон… - Огромные глаза Белль еще больше расширились. – Ты говоришь почти как герои тобой критикуемых мелодраматических историй. Все эти признания – это мишура, когда и так все ясно. Это не самое важное. Мне, например, это не нужно, потому что я и так все знаю. Что за глупости вообще. Кто в нашей деревне женился, прости Господи, по любви? Мари вышла замуж, потому что ее отец умер и ей было нужно что-то есть. Софи овдовела и вышла бы за любого, чтобы поднять детей, а… - Да наплевать мне на этих обывателей! Я же тебе говорил, если этого нет у наших деревенских забулдыг, это не значит, что этого нет вообще! - Ну, они не забулдыги… - Ты придираешься к словам. А я вот скажу всем – у нас с тобой настоящая любовь. Как в сказках, мать их! Я давно думал, чего же нам не хватает, а теперь понял – мы пропустили этот этап наших отношений. Все случилось слишком быстро, но это слишком важно, чтобы это пропускать. Жених и невеста дают брачные клятвы при всех, это не просто так, это важно! И у нас это тоже должно быть. Наши брачные клятвы были лживыми, но именно сегодня будет шанс это исправить. Сегодня будет день, когда мы искренне скажем о том, что мы любим друг друга. - Господи, Гастон, да что с тобой? Ты что, правда собираешься устраивать им представление и признаваться в неземной любви на глазах всей деревни? Как в каких-то пошлых дамских романах? - А почему бы и нет, черт возьми? Да, как в дамских романах! Чем я хуже этих Ромео - или как их там? Да в них духу меньше, чем в моей жопе пшику! А они смогли. И почему бы тебе тоже не сказать все эти красивые слова о том, что ты меня любишь? Что твое сердце трепещет рядом со мной и все такое прочее? Ты хоть раз сказала мне это – “Я люблю тебя, Гастон?”  - Да ну тебя, не собираюсь я насильно душу выворачивать, тем более, что все и так понятно. - Непонятно! Мне – непонятно! И этому проклятому Адаму непонятно, как видишь! Почему ты не скажешь? - Потому что это слишком личное. Нужно было уже идти, поэтому пара замолчала и зашагала по дорожке в город, где около церкви уже собиралась толпа. Но Гастон видел, что лицо у Белль серьезное и задумчивое.    ... - Клянусь говорить правду и только правду. - Лефу снял с Библии свою широкую ладонь и затараторил: - А я правду и говорю, пусть все знают. Морис всегда был чокнутым, это все знают. Да, Гастон недавно начал говорить, что он-то теперь настоящий изобретатель и его штуки работают, кто-то, может, и покупает, но уж точно не я. Нет, меня этим не возьмешь! Опять же: Гастон – муж Белль, а Морис – ее отец, тут все понятно. Ладно, что было тогда… А вот что было. Прибегает этот старый пень к нам в таверну, глаза бешеные! Всех хватает и трясет, мы и говорим ему, мол, Морис, успокойся, скажи толком, что у тебя случилось. А он и говорит, мол, Белль схватило чудище с во-о-о-от такими рогами и когтями! – Лефу обвел глазами судейский зал – вернее, церковные скамьи, наполненные горожанами. В воздухе послышались возгласы завсегдатаев таверны: - Да! Да! Я это слышал! Гастон с удовлетворением заметил, как побледнело лицо принца, который сидел около судьи-священника, и как на его красивом лице заходили желваки. - Тишина! – прикрикнул священник и стукнул молоточком. – Давайте по существу. - По существу… - вздохнул Лефу, чуть нахмурясь, вспоминая. – Ну так вот, я вижу, плохо ему, ну вот и поехал в ночи за доктором. Между прочим, все слышали, какой бред нес Морис! Все! - Вы точно сами по своей воле отправились ночью к месье д’Арку? – произнес принц, подняв руку, призывая к вниманию. – Или это было решение вашего друга – Гастона?  Принц специально называл Лефу на “вы”, пытаясь сбить его с толку. Но старый друг не подвел. - Вообще-то, все, кто находился тогда в таверне, были за то, чтобы его выкинуть оттуда, а потом позвать за доктором! Он был невменяем! – заголосил Лефу. - А платил ли Гастон деньги мистеру д’Арку, чтобы он забрал Мориса, если Белль не согласится? Вы видели, чтобы Гастон передавал деньги месье д’Арку? Гастон увидел, как посерело лицо месье д’Арка, и уставился на свои руки. Но Лефу продолжил: - Конечно, ему дали денег. Срочный ночной вызов, чтобы еще и его помощники приехали. Всякий знает, что ночью господин д’Арк не покидает стен своей лечебницы. Но дело-то срочное! Вдруг бы этот псих на нас кидаться начал? Или поджигал дома? Если ему везде чудовища мерещатся? Принц ткнул судью локтем, и тот быстро поменял свидетеля. Чип поднялся, приладил торчащие блондинистые вихры. Он смотрел на мать, видимо, нуждаясь в ее поддержке даже взглядом. - Вы были в доме Мориса в тот вечер, когда его попытались увезти в психиатрическую лечебницу?  - Да, - ответил мальчик. - Врешь, гаденыш, не было тебя там! – заорал Гастон, услышав такое наглое вранье. А ведь казалось, что Чип – нормальный пацан… - Факт, не было! – закричали его друзья – Лефу, Дик, Стенли и другие. - Чип был, только… - не особо слышно промялил отец Белль, теребя в руках шляпу. - Тишина! – опять закричал судья. – Давайте спросим Белль. Можете не вставать, пожалуйста. Скажите, был ли этот мальчик у вас дома в ту ночь, когда к вашему отцу приехал месье д’Арк с целью забрать его в лечебницу? Все уставились на Белль, которая сказала не очень понятную сначала фразу: - Я воспользуюсь правом жены не свидетельствовать против своего мужа. Оказывается, так было можно. Белль была в любом случае на его стороне! А без такого главного свидетеля рассказ Чипа строился только на том, что его слова подтверждал всего один Морис, а опровергали – целая толпа. Никто, кроме Мориса, не видел Чипа в тот день, вернее, вообще не знали о его существовании. Поэтому тирада изрядно испуганного мальца, который еще и закончил свою речь тем, что он, несмотря на поведение Гастона ранее, сейчас полностью рад за Белль, выглядела не очень, даже для парижских абвокатов принца. Поэтому они попробовали допросить Мориса. - …Я взял в ладошку Чипа, он был тогда в виде чашечки… И тут раздался стук в дверь – это был этот человек. Лефу спросил меня: “Морис, расскажи еще раз про то Чудовище? Какое оно было?” Ну я и начал говорить, что оно было огромное, с большими лапами и глазами… Гастон с недобрым удовлетворением заметил, как принц, паникуя, пихнул судью, и тот заставил Мориса замолчать. Повисла тяжелая тишина в зале, но все было ясно – никакого шантажа не было. Был просто сумасшедший старик, которого не увезли только по одной причине – пожалели. Принц Адам со своим желанием расторгнуть брак прекрасных людей был посрамлен, просто этого никто не мог высказать, не навлекая на себя беду. Но судья все-таки задал формальный вопрос: - Месье, поднимитесь. Гастон встал. – Скажите, вы шантажировали Белль, чтобы она вышла за вас замуж? На Гастона обратилось множество глаз и он, будто в каком-то замедленном сне, отметил их все по очереди. Хитрые и победные глазенки его верного Лефу, он даже незаметно от всех подмигнул – дескать, нечего волноваться, мы всех провели! Растерянные глаза Мориса, который так и не понял, в чем тут дело, испуганные глаза месье д’Арка… Злые глаза принца, у которого весь его план спасения Белль пошел прахом… Но были и еще одни глаза – глаза самого важного для него человека – Белль, его жены. И только с ней он не смог встретиться глазами и сказать неправду. Почему-то не смог. - Это правда, - негромко, но четко ответил Гастон. – Я шантажировал Белль, чтобы она вышла за меня замуж. Стало так тихо, что, казалось, все слышат, как бьется в груди его сердце. - Как вы ее шантажировали? – наконец, спросил судья-священник. - Я сказал ей, что могу помочь ее отцу, только если она согласится выйти за меня замуж. Белль, видимо, наконец стряхнула с себя первое оцепенение и начала пробираться к нему сквозь толпу, не обращая внимания на окрики абвокатов. - Зачем вы это сделали? - Чтобы она была моей, – ответил Гастон. Он отвечал не им – этой толпе, он отвечал Белль. Тот вечер навсегда был камнем раздора между ними, а ему уже не хотелось ни оправдываться, ни как-то выгораживать себя. Ему просто хотелось сказать именно ей – что ему очень жаль. – Мне нечего сказать в свое оправдание. Я могу лишь сказать, что ее люблю. - Он посмотрел на Белль, которая остановилась. И их глаза наконец встретились. – Люблю по-настоящему. Поэтому, если она захочет, она может быть свободна. Но если она не захочет, то даже если вы все будете против нас, я буду защищать нашу семью. Пусть она построена на гнилом фундаменте, не вы были свидетели, как мы все переделали. Не вам решать. Белль подошла к нему через расступившуюся толпу и сказала: - Я люблю его, слышите?! Я люблю его. Это и есть правда, нравится это кому-то или нет. Если вы аннулируете наш брак, я останусь с ним как его любовница. Можете разочароваться во мне, можете ненавидеть. Может, я не оправдала чьих-то ожиданий – хочу быть просто женой и матерью детей вот этого человека, может быть, не самого порядочного. Но откуда вы знаете, что мы пережили за этот год? Как мы все изменились – и он, и я? Что вы можете знать о сердце другого человека? Вы видите внешнее, пусть так. Не вам его судить, а только мне, а я его давно простила. Я простила этого страстного и самовлюбленного человека, потому что он любил меня, как мог, и только из-за этого сделал то, что сделал. Но вы не знаете, через какие сложности мы строим свою маленькую семью, как менялись наши характеры, наши привычки, как мы оба излечились от своего эгоизма. Как мы стараемся идти по жизни вместе, поддерживая друг друга. Только с ним я чувствую себя по-настоящему живой, только он показал мне всю красоту нашего простого мира - не сказочные фантазии, не воздушные замки, не идеальных героев, которых просто любить, потому что они не совершают ошибок и не причиняют боль. Я впервые ожила и полюбила живого человека со всеми его недостатками, и, повторяю, не вам его судить. Не вам судить, люблю я по-настоящему или нет. Я останусь с ним, несмотря ни на что. В тишине раздался звук – принц в раздражении ударил кулаком по столу и вышел из церкви. В том же молчании горожане вышли из церкви и проводили взглядом его карету, что направилась обратно в замок.