Куда приводят мечты

… - Господи, мать твою, Морис, я вам запрещаю – за-пре-ща-ю, слышите?! Говорить Белль об очередном волшебном порошке, чудодейственном средстве, уникальном изобретении или мази! – Гастон встряхнул старика за плечи, и тот поник в его огромных ручищах как тряпичная кукла, выронив какие-то деревяшки, переплетенные железяками… - Вы такие добренькие за мой счет, поганцы. Приходите, вселяете в нее надежду… А только я остаюсь с ней и вижу ее отчаяние, когда ваша очередная волшебная штука не работает! Все, хватит! Дайте нам смириться с тем, что не исправишь, и как-то жить дальше без этих ваших пустых надежд! Гастон отпустил отца Белль, и тот, видимо, только сейчас осознавший все, что на самом деле произошло, опустился на землю и глухо зарыдал. - Все! – сплюнул Гастон, быстро шагая все дальше и дальше от дома и старика, дальше, в поля и простор, чувствуя, что сейчас опять распустит сопли. – Все, не могу, не могу… Все!  В конце апреля у них родился ребенок, девочка. Она была крупная и здоровая – “выглядела как месячный младенец”, как сказала тогда повитуха. Этот весенний день мог бы стать самым счастливым в их жизни, если бы не то, что произошло с Белль… Сначала, все думали, что это были просто последствия родов – довольно тяжелых, так как младенец был очень крупным, а Белль, наоборот, была довольно хрупкой девушкой. Потом думали, что это что-то с нервами, что-то вроде потрясения… Но, когда она не смогла встать даже через две недели, несмотря на массажи повитухи, мясные отвары деревенских женщин и разные целебные мази и ароматические окуривания из окрестных городов, которые выписывал Гастон, - вот тогда уже даже Гастон понял, что дело плохо. У Белль отказали ноги. Дни превратились в бесконечный уход за младенцем – маленькой Розали, которая постоянно хотела есть: у Белль от переживаний почти пропало молоко, и Гастон носил ребенка к разным кормилицам по всей деревне, так как многие не хотели помочь ему – Розали съедала почти все молоко так, что не оставалось собственному ребенку кормилицы. Люди приходили помочь, проведать их, но каждый знает, как не хочется находиться в доме, где случилось какое-то несчастье. Сложно найти слова, ответы, почему так случилось, можно ли это исправить… Лефу и Николетта приходили каждый день, готовили еду, но все равно - Гастон видел, что им тяжело находиться у них дома больше, чем пару часов. Они готовились к свадьбе, строили свою жизнь, когда это случилось. И теперь и Белль, и Гастон просто кожей чувствовали, как Лефу и Николетте, с одной стороны, хочется быть солидарными с друзьями, быть в том же несчастном настроении, а с другой, как им отчаянно хочется жить, не терять эту весну, не откладывать свадьбу, переезд в общий дом и другие такие приятные мелочи… Они это понимали. Гастон бросил охоту, и они с Белль и дочкой просто жили на его накопления, которых пока хватало. Он не мог уйти из дома на весь день или даже на два, чтобы добыть сложную добычу, он просто не мог оставить беспомощную Белль с маленькой Рози. Немного продышавшись и успокоившись, Гастон пошел домой. Надо жить дальше. Всегда надо жить дальше – в конце концов, все могло быть намного хуже. Белль жива, а ребенок жив и здоров, могло быть хуже. Вон, у Климента и жена, и ребенок умерли в родах. Такое, к сожалению, частое явление, даже аристократки умирают от родов или родильной горячки, глупо было думать, что можно совсем избежать обычной женской судьбы. Его мечты о доме, где на полу возятся шесть-семь сыновей, рожденных хрупкой Белль, также нереалистичны, как мечты Белль о жизни в Париже. Главное, что Белль жива. Это было самое главное. Гастон вошел в дом, стараясь не сильно хлопать дверью, – вдруг Рози спит? – и прошел в комнату. Белль сидела с Рози на руках на кровати. - Спит? – прошептал Гастон. Его жена кивнула, и он, осторожно взяв дочку из ее рук, перенес ее в колыбель. Гастон перенес Белль на кухню, чтобы они могли поговорить, не разбудив ребенка. - Кто заходил? – негромко спросил Гастон. Белль нахмурилась и ответила тем чужим голосом, каким она говорила тогда, когда не срабатывало очередное “чудо”, способное поставить ее на ноги. В ее голосе чувствовалась злость и глухое отчаяние. - Приходил владелец книжной лавки, как там его? Я так и не знаю его имени, мне всегда были важнее книги, которые он мог мне дать, чем он сам. Приносил книги почитать… - Она смотрела куда-то в пустоту и вдруг с силой ударила по креслу кулаком. – Теперь я могу сидеть в кресле и читать эти проклятые книги сколько угодно, как раз то, о чем я мечтала. Не надо ни ухаживать за ребенком, ни крутиться по хозяйству… - Белль… - начал Гастон, не зная, что и сказать дальше. - Я злюсь, безумно злюсь на себя, Гастон, - продолжила девушка. – Ведь я читала не для того, чтобы что-то узнать или отдохнуть, я читала, чтобы убежать в иные миры, чтобы быть душой где-то далеко, в других местах, с другими людьми… Я не ездила с отцом на ярмарку, мало бывала на улице, я почти ни с кем не общалась! И вот я теперь… Могу вести ту жизнь, которую добровольно вела тогда – закрывшись в доме, сидя весь день на кресле, неподвижно! Но теперь я бы все отдала за то, чтобы пробежаться по лугам и полям, чтобы просто сходить на рынок, чтобы самой ухаживать за дочкой! То, что казалось мне в моих эгоистичных мыслях обузой, сейчас моя самая страстная и большая мечта! Я хочу сама кормить ребенка, хочу сама бегать за ней и вместе с ней, хочу ездить на ярмарку, хочу жить, двигаться! Я не хочу мысленно общаться с призрачными героями из книг! И вот только когда я это поняла, именно это мне и недоступно… И у меня даже нет воспоминаний: я нигде не была, кроме нашего городка – я всегда отказывалась ездить с отцом в соседнюю деревню… Только ты меня и уговорил посмотреть на море, хотя бы это осталось у меня в воспоминаниях… Я так хотела быть где-то, но не здесь, не с людьми, не с семьей, в каких-то воздушных замках с призрачными тенями принцев и принцесс, что теперь злюсь на себя, просто злюсь… Разве Рози заслуживает такую мать, как я? Гастон обнял жену и тихо сказал: - Это я виноват. Ты и ребенок, и о чем я только думал? Ты не та женщина, что создана для дома и материнства, а я думал только о себе – раз я люблю тебя, то ты должна быть моей, если я хочу, чтобы у нас были дети, то они у нас будут… - Я тоже хотела детей, Гастон, - оборвала его Белль. Помолчав, она добавила: – Просто я думала, что это будет как в сказках… Маленький домик, сильный мужчина и жена-красавица, а вокруг куча ребятишек… Эта картина пронеслась у них перед глазами. - Но, знаешь, Гастон, что я решила? - Что? - Что я не буду сидеть на кресле как кукла. Я хочу ухаживать за малышкой, насколько это возможно. - Но… - Мне нужно это, Гастон! Я справлюсь. Я где-то слышала, а может, опять читала, что если пытаться кормить ребенка, то и молоко опять вернется. Я должна делать, что могу. Я хочу, чтобы Рози чувствовала мое тепло, мою заботу! Чтобы вы все ни говорили, но я, даже если бы знала, что так получится, все равно не отказалась бы от нее! И это было правдой: только когда родилась малышка, Гастон и Белль познали ту страшную силу родительской любви, которая с одной стороны наполняет, а с другой – изматывает сердце. Глядя на то, как самая красивая девочка в мире сладко спит в своей колыбели, они, обнявшись, смотрели на ее лицо и понимали, что без нее теперь невозможно жить. Страх и одновременно восхищение тем, что это чудо сотворили именно они, почти сразу одновременно поселились в их сердцах. Ради Рози можно было выдержать все что угодно. Дни шли, теперь уже немного по-другому. Гастон обустроил для Белль их с Рози обстановку так, чтобы Белль могла управляться с ребенком одна хотя бы некоторое время. Утром они перекладывали Рози в люльку, к которой Гастон приделал колеса так, чтобы Белль могла перекатывать ее, набирал воду в бочку и ставил около очага. Когда ребенок просыпался, Белль кормила ее и могла даже помыть, потом они какое-то время играли на ковре - медвежьей шкуре. Гастон мог уходить на утреннюю охоту или рынок, а затем, вернувшись, выносил жену и дочку на улицу. Стало веселее, а может быть, это просто началось лето? Бруно уже стал настоящей собакой и хорошо помогал на охоте, а потом веселил Белль и Рози. Малышка окрепла после того, как почувствовала материнскую заботу, и они стали по-своему счастливы. Иногда, правда, их семья чувствовала себя одинокой из-за отсутствия друзей. После того судилища принц спешно уехал в Париж, в этот раз увезя с собой все население замка. Гастон иногда ходил в лавку и спрашивал, нет ли писем: Белль справедливо считала, что даже если и был какой-то запрет со стороны Адама, то или Коксворт, или Люмьер точно его нарушат, но ничего не приходило. Более того, из столицы шли странные тревожные слухи, которые с трудом, но добирались до их деревушки. В Париже были волнения. Говорили даже, что восставшие начали штурмовать Бастилию. “Разберутся, – махал рукой Гастон, когда пил пиво в таверне и кто-то начинал ныть. – У богатых свои причуды. Конечно, если бы выгнали всех этих друзей королевы, особенно ее подругу, замеченную в противоестественной связи, и ее шведа-любовника, и она меньше тратила денег, то было бы хорошо, а так – это не наши проблемы. Туда мы лезть точно не будем”. … Это летнее утро было особенно прекрасным, и Гастон решил вывести лошадей на прогулку. Пока он одевался, Белль несколько раз просила его о том, чтобы дать ей с Рози на руках проехаться на ее лошадке так, чтобы Гастон вел лошадь под уздцы. Гастон отказывался, считая это небезопасным. - Просто шагом пройдет, Гастон. Я буду крепко держаться за седло, а Рози совсем легкая. Ну прошу тебя, ну, пожалуйста! Наконец он согласился, предварительно покатавшись на лошади так, чтобы она устала и вдруг не понеслась, когда на нее сядет Белль. Гастон легко подсадил Белль, держащую в руках Рози, на лошадь, и лицо его жены озарилось улыбкой. Гастон взял лошадь под уздцы и неспешно пошел рядом с лошадью. Лошадь шла шагом, малышка смеялась, радуясь новым ощущениям, а Белль молча улыбалась. Внезапно из-под ног выскочил маленький заяц, и испуганная лошадь, заржав, вырвала из его рук поводья. - Белль! Белль! Рози! – закричал Гастон, глядя на стремительно удаляющееся пятно, в котором слились лошадь и прижавшаяся к ее шее женщина с ребенком в руках. Земля уходила из-под ног от страха, когда Гастон забегал в конюшню и запрыгивал на Нуара. Безжалостно торопя коня, он бросился в погоню за лошадью. Внезапно ему навстречу выехала Белль, которая одной рукой крепко прижимала к себе вопящую Рози, а другой держала поводья. Он не сразу понял, что Белль то пришпоривает лошадь, крепко ударяя ее в бока пятками ног, то сдерживает ее бег, натягивая поводья. - Белль? – Он спешился, хватая поводья Нуара и забирая поводья лошади Белль, держа их так крепко, как только это было возможно. - Возьми Рози… - прошептала она, еле шевеля губами. Ее лицо было белым как снег. Гастон протянул руку и крепко взял Рози за рубашку, не обращая внимания на ее крики, думая только о том, чтобы удержать, и крепко прижал к себе ее крошечное тельце. Пока он раздумывал, как снять Белль с лошади, она сама медленно спустилась, держась за седло.  - Гастон… - Белль стояла, дрожа, на своих ногах. Сделала два шага и упала без чувств.… Уже вечером весь городок гудел, обсуждая эту новость. Священник считал случившееся чудом, Гастон – то, что под влиянием испуга мышцы окрепли, сама же Белль говорила, что от бешеной скачки почувствовала кратковременную боль и хруст в пояснице – неважно. Факт был в том, что к Белль вернулась возможность передвигаться. Они были испуганы, но счастливы, не веря тому, что случилось. Именно в ту ночь, когда они, уложив Рози, сидели у огня, обнявшись и не веря своему счастью, в дверь постучали. Белль вскочила, радуясь тому, что может это сделать, и побежала к двери. - Адам?! – вопросительно воскликнула она.