Последняя песня

Если бы небо могло быть человеком - оно было бы им. Он шагает, весь статный, высокий, непреступный. Ветер дует ему в широкие плечи, на голове качаются белые кудри... И фамилия такая ещё красивая, сладкая, шепчущая в ухо и коротко переливающаяся, вот, прямо, правда его - В******. Я давно перестал уже заниматься в планерной школе, я вырос и уехал на другой конец страны, но из головы ничего выбросить не смог до сих пор. У меня полный шкаф моделей, чертежи самолётов висят на стенах, башка забита терминами. Я все ещё помню всю аэродинамику, но только лишь потому, что читал нам её он. Я помню, как он помогал мне стругать доски для нервюр и фюзеляжа, помню, как он хвалил мою работу лобзиком, а ведь я тогда в первый раз этот лобзик в руки вообще взял! Помню, как он шутил, тихо так, но всегда к месту и все по полу валялись с этих его кратких замечаний и подколов. Я любил его, безусловно, так сильно, что, пропуская занятие раз в неделю, все следующие дни страдал и мучался, скучая по его вкрадчивому, глубокому и ровному голосу, рассказывающему о полётах. При таком голосе у него был на удивление звонкий и заливистый смех, он так весело скакал от хриплых басов до, почти что, наверное, фальцета? Помню, как я почти до слез расстроился, узнав, что мой первый учебный полет пройдет без него, с другим пилотом, - я тогда закрылся один в мастерской и лупил себя по лицу, запрещая плакать, чтобы он не увидел. Как и у всех моих любовей, у него, неизменно, были голубые глаза. Только таких я никогда больше не видел. На первой встрече он показался мне слишком серьезным и хмурым, но потом я понял, что это добрейший и мудрейший человек из всего моего окружения. Потом понял, что и глаза у него были больше всё таки серыми, оттого-то, наверное, он и был грозным и таким хмурым, как осеннее небо. Вообще, глядя на него, в любом его состоянии, мне хотелось и нравилось сравнивать его с небом. Он был то светлым и радостным, то строгим, то грустным, задумчивым. Он был моей есенинской печалью и маяковской любовью. Умный был человек. Интеллигентный. Словарный запас имел чуть ли не Пушкинский. И я всегда этим искренне восхищался. Мне нравилось слушать, когда он рассказывал про железных птиц, про то, как летать, почему вообще у них летать получается. Мне нравилось слушать, когда он рассказывал. Просто нравилось его слушать. И смотреть. У нас ещё с ним такие странные, непонятные гляделки вечно были... Что-то смешное уронит: и на меня ненароком посмотрит, посмеюсь я или нет... Это сводило меня с ума и заставляло биться в экстазе каждый божий раз, когда такое случалось. Я не понимал, чудится мне или нет, напридумывал я это себе сам или в той маленькой мастерской действительно искры скакали не только от станков, но и между нами двумя. ...и я всегда смеялся. Я тоже смотрел на него, когда шутил, когда модели у меня на испытаниях ломались, когда о чем то серьёзном с командой говорили. Он меня всегда на меня глядел, но никаких больше признаков не подавал. Я от этого страшно грустил. У него было две жены, трое детей. И все равно надежда моя не угасала. Он часто говорил, как на каникулах или в перерывах в нашей работе скучал по нам. Мы были его любимой группой, самые толковые и шутливые. Я знаю, что он нас любил. Но любил ли конкретно меня? Да хуй его знает. Все равно сейчас смысла думать об этом уже нет. Больше я никогда не повторял эту ошибку. Больше я не позволял себе влюбляться в наставников. Да и вообще в принципе влюбляться не позволял.

* * *