Последняя песня

Я глядел из окна опустевшим взором На закостенелый лесной пейзаж, Не меняющийся уже много лет. На ледяные горы и синие громады сосен. Я снова перестал вдруг чувствовать, Я больше не мог плакать. Я бесконечно рефлексировал, Гоняя по кругу одни и те же мысли, Заново их переосмысляя с каждым новым повтором в голове. Я перестал спать по ночам, Я только бесконечно кашлял и пил лекарства. В темноте, в собственной постели Я корчился и задыхался, сипло и слабо, Еле-еле дыша. Меня уже вторую неделю мучал невроз горла и острый бронхит, как следствие, или как осложнение, или, может, как просто приставшая к слабому организму новая болезнь. Я ничего не знал, и врачи не знали, только выписали мне огромный список сложных названий. От слёз и стресса в прямом смысле стоял ком в горле. Даже справка на него есть. Воспалённая вновь почка и уродливые ожоги ещё не успели сойти, как выскочила новая болячка... Я страшно устал, это всё было так чертовски не вовремя. Все эти еле плетущиеся дни я хотел только лишь немного поспать, Разгрузить голову, Отвлечь себя чем-нибудь, Лишь бы не так сильно маяться. Спать не мог, а вот как раз маяться приходилось постоянно. Каждую ночь меня будили приступы кашля и удушья, я подолгу хрипел в подушку, силясь вдохнуть или выдохнуть, моё тело скручивали спазмы, а сердце каждый раз заходилось в таком ритме, что впору было уже ему совсем выскочить из груди. За две недели страшных мучений я так и не привык к этим нескольким секундам, когда не мог дышать, и каждый раз всё равно пугался, как в первый, хватаясь за шею и грудь, царапая её короткими ногтями. Как на зло, друзья тоже заболели, либо были заняты, хотя кое-кто иногда заходил меня проведать. Кто-то меня открыто и бесстыдно, просто откровенно бросил. А от некоторых совсем не было никаких вестей, и это было даже ещё хуже, чем ненависть или обида. Это было полное безразличие. Тяжко и мучительно я встречал рождество христово, Давно мне так наплевать на новый год не было. Мозг устало гудел каждый день, и к кашлю добавлялись иногда туго тянущие и сжимающие черепушку, пульсирующие в висках, мигрени. В эту зиму было как-то по-особенному холодно и паршиво, я совсем не знал, куда себя деть, Поэтому просто целыми днями ел горький шоколад и ингалировал лёгкие через саднящее горло крепким и кислым никотином. Брат звал меня гулять, а я всё сидел дома и, то ли деградировал, то ли преисполнялся в познании, так и не понял. Моё настроение пропало уже вовсе, и мне хотелось тогда только лишь дожить наконец до нежного и робкого апреля. Я снова начал слушать Цоя, И снова начал ещё больше грустить, Медленно, но верно погружаясь в эту злоебучую пучину немых криков и беззвучно открытого постоянно рта, соленых, бесконечно мокрых и горячих слёз, пустого, постного, мерзотно-серого отчаяния. Я хотел любить весь мир, но меня не поняли. Я никого не хотел ненавидеть, хотя стоило бы. Поэтому я начал ненавидеть себя. Стоило мне только выйти недавно из этой липкой трясины, как теперь я снова провалился в неё по пояс. Я ненавидел, но по-долгу разглядывал свои старые и новые ожоги, Я царапал свои шрамы и порезы, вспоминая почему-то счастливые моменты из прошлого. Я хотел вернуться в то, давно забытое всеми, казалось, кроме меня. В самое дорогое время, которое сильнее всего меня поколотило, но, бля, никогда не смогу забыть, как весело было тогда драться. Меня одолевали сомнения и мне казалось, что я вечно навязываюсь, хотя, стоило мне об этом подумать, некоторые (обычно ненужные) люди тут же начинали писать мне сами, первые. Я глядел в зеркало, проклинал свою уродливую кожу, несуразное, некрасивое лицо и нескладное убогое тело, беспристанно продолжая кривить от плача свою опухшую морду. Я думал, что меня из-за этого никто не полюбит, что снова начнут издеваться даже друзья, как тогда, в средних классах. Цифра на весах почему-то не убавлялась, хотя я всё меньше ел, но всё сильнее изматывал себя, неизменными оставались только мертвецки-темные круги под потухшими глазами. Я помню, как ярко когда-то горел мой ясный взор, как я весь светился и меня переполняло что-то такое, от чего я постоянно скакал на месте, ни секунды не мог ровно усидеть на жопе. Я был ёбнутым сумасшедшим фанатиком, которому досталась ноша любить всё и вся за всех остальных бесчувственных мерзавцев. Но я давно растерял этот подростковый энтузиазм и восторг, эту наивную спешность, горячность и жажду. Мне даже было малость любопытно, у кого же сейчас это всё? На кого это свалилось с моих плеч? Я бы очень хотел с ним познакомиться, чтобы помочь разделить это всеобъемлющее, разрывающее и раздирающие в клочья живую плоть, чувство. Поэтому что я знал, чего мне тогда, раньше, не хватало, я знал, чего мне не дали и не смогли оказать, я знал, что требуется заживо горящему изнутри человеку, и мог это ему дать. А он мог дать мне то, чего сейчас так сильно и отчаянно не хватало мне, от чего сводило судорогами всё тело и то, что не давало мне спать по ночам, ведь не спал же я не только во время приступов удушья. Я мог! разделить это чувство. И это было самое главное. Поддержать и усилить его, толкнуть в нужную сторону, не дать упать лицом в грязь на огромной скорости. Вовремя подхватить. Отбалансировать. Защитить. А он мог дать мне немножечко веры во что-то хорошее, во что-то такое правильное, точное и истинно ясное, до чего я сейчас уже не мог додуматься. Я уже не помнил названий того, что раньше сводило меня с ума и зажигало во мне пламя, но так сильно, глупо и безнадежно пытался их вспомнить, что снова провалился в червоточину своих мыслей. Никого со мной не было, мне некому было помогать, и некому было помочь мне. Я снова зашёлся в сильном кашле, жмурясь и одной рукой закрывая лицо, а другой хватаясь за телефон, наугад тыча в экран, пропуская все песни Сплина и останавливаясь на кино. Даже Цой не мог меня вылечить, и я снова расплакался, сам даже не зная, из-за чего. Так глупо.