Не представляет опасности

Дамы и господа, слово предоставляется генеральному секретарю коммунистической партии Советского Союза — Захарову Харитону Радионовичу. Ежегодная ассамблея ООН объявляется открытой. Бурные апплодисменты На трибуну поднимается человек в деловом костюме, в руках баночка с оторваной этикеткой «**аренье *ничное», баночка ставится к микрофону: «Хотелось бы сказать спасибо, от лица всего советского народа…» — Бля! — Нечаев тряхнул головой, прогоняя наваждение. — Да вы в своём уме, товарищ Захаров? Даже последний африканский людоед скажет, что мы психи. Остальные правители стран хотя бы люди. Мы не говорим об их моральных качествах, но никто из них не является «Неведомой зверюшкой». — Харитон человек, он легко пройдёт тест на человека, — Сеченов хочет добавить, что он сам этот тест и разрабатывал, но решает опустить эту маленькую деталь, от греха подальше. — Давайте выйдем с ним на улицу и опросим каждого прохожего, человек ли ХРАЗ? — Люди не объективны и вообще вредны планете, — Харитон обиженно булькал в своей баночке — Я пытался это исправить, но… Сеченов тоже представил, как они выходят на улицу: он объявленный мёртвым профессор, голый и в наручниках, и в руках банка с полимерной соплёй. Это до ближайшего патруля если только. — Если вас не устраивает, новая форма жизни, то меня всегда можно переселить в робота по типу балерин, — в голосе ХРАЗа чувствовалось раздражение — не всё ли равно, в какой форме разумное существо? — Ну раз не всё ли равно, давай прямо в балерину тебя и поместим, или в «Наташу», — Сеченов уже откровенно улыбался, слушая рассуждения ХРАЗа. Нечаев представил робота на трибуне ООН — легче не становилось. Встающего главу делегации каких-нибудь островов, тыкающего пальцем в Захарова, и произносящим на своём, иностранном — «Господа, да они там поехавшие!» — Если товарища майора не устраивает моя форма в любом из вариантов, то остаётся только Дима, — ХРАЗ явно не собирался отказываться от своих планов — Его знают и любят во всём мире: в конце концов, он умеет красиво вешать лапшу на уши и сам красивый. Красота тоже ценится. Особенно на Западе. Сеченов слегка смутился, услышав такую оценку своих качеств от Харитона. При жизни Захаров часто обвинял его в позерстве, но никогда не проходился по его внешности. И уж точно никогда не говорил, что считает Дмитрия Сергеевича красивым. А вот Нечаеву этот комплимент по душе не пришёлся: — Дима не остаётся, я собираюсь держать его рядом с собой и никуда не отпущу! — Нечаев неожиданно подхватил академика на руки и перебросил его через плечо. Сеченов вскрикнул, ощущая, что мир вокруг перевернулся — и прямо сейчас мы идём спать, а если кто-то полимерный, снова нарушит мои планы, то он отправится к бабе Зине! — Вы когда спать будете, товарищ майор, ведите себя потише, да и Диму пожалейте, он уже не мальчик, знаете ли. Нечаев проигнорировав глумливые заявления ХРАЗа, понёс свою ношу в комнату, пинком захлопывая кухонную дверь. Его начинало бесить происходящее, и срочно надо было выпустить пар, не швыряя при этом банку с полимерным негодяем о стену кухни — самому потом с осколками возиться. — Нашлись тут два генсека ебаных! Да если бы я не вмешался ночью, то было бы сейчас два трупа, вернее один труп и одна раздавленая сопля! — Нечаев распалял сам себя, и остановится не мог и не хотел. Его выбесило появление Харитона, и то, как Сеченов смотрит на своего «друга». Да и Харитон хорош, не успел обжиться или хотя бы попросить прощения у Сергея за манипуляции с его разумом, а всё туда же, сделайте из него генсека, и в эту яму тащит Дмитрия Сергеевича, который оказывается ещё и «красивый». Сергей остановился посреди комнаты и швырнул свою ношу на кровать. Вышло довольно грубо — Сеченов ударился боком о железный край, но не закричал, но сильно побледнел и прикусил губу от боли. — Сынок, ну зачем? — Сеченов приподнялся на коленях, с трудом помогая себе скованными руками, кривясь от боли, но смотря прямо в лицо Нечаеву — я не заслужил сейчас, честно. Я тебе ничего не сделал. — Просто замолчите, не бесите меня, — Нечаев опустился рядом, уже глубоко жалея о своей вспышке. Он сидел на краю кровати пытаясь успокоиться. Сеченов по сравнению с ним очень хрупкий, если вот так терять самообладание, то Дмитрия Сергеевича случайно можно покалечить или вообще убить. Ему хотелось просто орать от бессилия и злобы или просто оставить этих двоих здесь, а самому уйти либо к Муравьёвой, либо вообще в лес — валить ёлки голыми руками. Сейчас это казалось ему вполне здравой идеей, а сил и злости хватило бы. Сеченов продвинулся к Сергею, желая успокоить агента и положил свою голову на его колени. Ответом на это проявление нежности явилась грубая хватка в его волосах. Дмитрий Сергеевич резко вдохнул от неожиданной боли, но сопротивляться не стал, только незаметно вытер слезинку, скатившуюся по щеке, о нечаевские брюки. Завтра он весь будет в синяках, если конечно, Серёжа не убьёт его сегодня. Рука в волосах ослабила хватку, но осталась на месте, просто перебирая мягкие пряди. — Вот скажите мне, Дмитрий Сергеевич, почему я влюбился именно в вас? За что мне такое наказание? — Нечаев говорил так, словно испытывал сильнейшую боль. Ещё немного и он начнёт скрежетать зубами. Выпутав руки из волос Сеченова, переместил их на талию учёного и переложил его со своих колен, обратно на кровать. — Там в санатории, было много интересных женщин, красивых и умных. Я им нравился, Волшебник, а они мне не нравились. Никто. Я как больной думал о вас, грезил вами, смотрел все эти ебаные новости со стариками, в комнате отдыха, — только бы вас увидеть. И я не знаю, что я хочу больше — любить вас или порвать на части. Сеченов приподнялся и протянул свои ладони к сережиному лицу — просто прикоснуться, но руки были резко перехвачены в воздухе, не дойдя до цели. — Скажите мне, — глаза Нечаева, хоть и светлые, но в них тьма. — Прости меня, Серёжа, — Сеченов опускает голову, словно готов к любому приговору. — Вы привязали меня к себе, для того, чтобы управлять мной! — Сергей снова обвиняет, но Сеченов чувствует в этой атаке, попытку защититься и оправдать свои действия. — А себя я тогда зачем привязал? — Сеченов смотрит без страха на своего мальчика. Он, проводя бессонные ночи у койки своего пациента, собирая Серёжу просто по фрагментам, обижен несправедливыми обвинениями. Можно говорить об использовании П-3 в своих целях, но тогда, два года назад, он действовал только в желании спасти Плутония из лап смерти. И конечно, после всего пережитого, его симпатия усилилась и превратилась в болезненную привязаность, которую Дмитрий Сергеевич, хоть и старался не показывать, но спрятать её от окружающих, оказалось невозможно. И Харитон воспользовался этой «ахилесовой пятой» доктора Сеченова. — Не заметно, чтоб привязались — Вы выкинули меня без сожалений, — Нечаев толчком опрокидывает академика на подушку, он не собирается слушать эти жалкие оправдания — Лежите и молчите. Вы не врёте, только когда ваш рот закрыт! Сеченов смиряясь со своей участью, лежит молча, боясь спровоцировать гнев П-3. Ему хочется обнять и утешить Сергея, но он знает, что сейчас любой тактильный контакт будет вызывать раздражение. К тому же скованными руками особо не пообнимаешься. Остаётся только ждать, когда Серёжа сам остынет. Сергей постепенно успокаивается, вспышка злости вызванная ревностью проходит, и теперь ему надо что-то делать со своим главным призом, до которого он наконец добрался. Опыта в постели у него не очень много, хотя бы из того, что он помнит, а опыта с мужчинами нет вовсе. Нет, теоретически он знает, что делать, и где в человеческом теле технологические отверстия. Но как быть с человеком, которого ты любишь и ненавидишь одновременно, как успокоить его, после ссоры, как не взять его просто силой, потому что можешь? А взять силой очень хочется, чтобы он перестал корчить из себя ебаного мученика, взять с хрустом, сжимая его тонкие и хрупкие запястья, чтобы запомнил навсегда — кому обязан своей жизнью. И чтобы завтра его тело было покрыто синяками, в качестве символа принадлежности, этой самой его жизни, Сергею Нечаеву. Дмитрий Сергеевич лежит тихой мышкой и слегка подрагивает в вечерней прохладе, даже не догадываясь о тёмных мыслях, которые бродят в нечаевской голове. Может надеется, что его не тронут. Но П-3 не собирается терять такой шанс, точно не сегодня. Нечаев садится сверху на Дмитрия Сергеевича и при помощи манипуляторов перчатки снова перестегивает наручники. На спинке кровати болтается ещё одна пара, в которую он заправляет вторую руку Сеченова. Академик даже не пытается сопротивлятся, позволяя делать с собой, всё что Сергею угодно. Он словно распят на кровати, и Серёжу охватывает дрожь предвкушения: «Сейчас он станет моим». Руки не контролируя себя, уже вовсю шарят по беспомощному и такому желанному телу. Проходятся по соскам, ласкают живот, отдельно обводя шрам, слегка царапая его короткими ногтями, проводят по ключицам. Сеченов такой тонкий и с такой нежной кожей, что Нечаев балдеет от этого ощущения. — Ты знаешь, что это изнасилование? — голос Волшебника окатывает, словно ушат холодной воды — Не поступай со мной так, сынок. Медовые глаза Сеченова смотрят прямо в ледяные Нечаева; внешне академик выглядит спокойным, но его кожа покрыта мурашками и его ощутимо потряхивает. Сергей слезает с его бёдер, теперь он нависает над академиком, стоя на четвереньках, но руки не убирает. Поглаживания становятся более нежными, он словно изучает реакции Сеченова на прикосновения к различным участкам его тела. — Я не буду брать вас силой, я уже говорил это — П-3 проводит пальцем по тонким и сухим губам академика, слегка разводя их — Я хочу взаимности и сделать вам и себе приятно. — Мне не очень приятно, когда меня связывают и бьют, причём человек, который в разы сильнее, — в словах Дмитрия Сергеевича неприкрытая горечь. Как обидно, на самом деле, он может был бы и не против, прояви Сергей хоть немного нежности ещё пять минут назад. П-3 игнорирует эту реплику и продолжает свои действия. Пальцы Нечаева на удивление тёплые и живые. Сеченов получая прикосновения оценивает качество своей работы. Эти руки он создал сам и они почти не отличимы от обычных человеческих рук, если бы не их нечеловеческая сила. Касания опускаются ниже, к паху, Сергей осторожно ласкает член академика, и Сеченов не может скрыть стон уже удовольствия, а не боли. Он пытается сжать ноги, но Сергей с лёгкостью разводит его бёдра. — Тише… не зажимайтесь, вот так… давайте, всё хорошо. Нечаев опускает голову и мокро проводит языком по шраму на животе, ещё и ещё, вылизывая нежную кожу, словно он действительно является огромным псом. Не прекращая при этом ласкать академика внизу. Это действие слишком горячее, и Дмитрий Сергеевич снова не может сдержать стона, проклиная своё тело, которое радо сейчас любой ласке. Ему хочется закрыть лицо руками или прикусить подушку, но наручники, тихо позвякивая о спинку кровати, сводят эти желания на нет. Сеченов с ужасом понимает, что начинает получать удовольствие от своего положения. Он краснеет и дрожь тела больше не вызвана холодом и стрессом. И Сергей замечает эти изменения в человеке лежащим под ним. Он отрывается от вылизывания нежной кожи и приподнимает голову Дмитрия Сергеевича, зрачки майора тёмные и расширеные — Я могу выключить свет? — Да… И Сергей целует своего пленника, глубоко и жарко, прижимая к себе максимально близко.