Lost

      Феликс морщиться, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, и моргает несколько раз. Пару секунд он тратит, чтобы сфокусировать взгляд и от увиденного приходит в изумление. До самого горизонта растянулось поле, густо сверкающее белыми анемонами. Ветер гуляет по траве, спотыкается о цветы и насвистывает незамысловатые мелодии. Феликс стоит посреди этой красоты и восхищённо оглядывается, не веря своим глазам. Казалось, полю не было ни конца ни края — куда ни глянь, везде поблёскивают гордым великолепием пышные бутоны. Ведомый необыкновенными чувствами, не поддающимися, однако, описанию, он опускается на колени и протягивает руку к прекрасному цветку. Ласкает мягко пальцами нежные лепестки, слегка царапает, но не осмеливается сорвать. Поглощённый любованием, парень не сразу замечает, что ветер усилился. Порывы стали стали могущественнее и жёстче, будто гневались за прикосновения к невинным детям земли. Феликс поднялся с колен и увидел, как всё великолепие, которому он совсем недавно восхищался, рушится. Обозлившийся ветер прижимает стебли к земле, срывает с цветов лепестки и пылью уносит их вдаль. От былой роскоши остаются лишь ошмётки. Он не может сказать точно почему, но его сердце терзает предчувствие, что произойдёт что-то нехорошее.

***

      Феликс просыпается и первое, что он чувствует, это быстро колотящееся сердце. Смотря в потолок, парень пытается успокоить себя. «Это был сон, обычный сон, ты что, цветочков испугался?» — повторяет он мысленно, и это даже немного помогает. Верно, это сон про цветы. Но пусть это так, Феликс всё равно чувствует, что в нём скрылся иной смысл. Буря на цветочном поле как тревога на душе парня. Говоря об этом, его ведь и правда сейчас волнует кое-что. Кое-что — это Чонин, плачущий в одиночестве и неизвестный Феликсу парень, который довёл его до слёз. Вина за произошедшее уже успела откусить от Ли кусочек. Он ведь не смог ничем помочь, утешить, да банально подойти. Но я могу помочь сейчас.       Эту мысль Феликс откладывал ещё со вчерашнего вечера, выжидая момента, когда связаться с ним не будет неуместным или подозрительным. Поэтому сейчас он набирает скромное «Привет, как дела?», за которым скрываются переживания и тысяча «Почему?». И в ответ Феликс ожидает увидеть что угодно (хотя, конечно, хотелось бы «всё хорошо»), но не звонок, поступивший почти сразу же. И услышать Феликс хочет что угодно («всё хорошо, правда»), но не тихое, заплаканным голосом произнесённое: — Феликс… Приезжай ко мне.

***

Отчаяние.       Это то, что чувствует Чонин с момента последней встречи с Хваном. Он правда думал, что всё в порядке, он в порядке, но слова, произнесённые Хёнджином, казалось бы, в порыве злости, оказались слишком сильным проклятием. Ян не сможет объяснить, но сейчас он чувствует себя куском грёбанного дерьма. Ему хочется разорвать себя на куски, расцарапать плоть в кровь и выкинуть. Это так жалко. По всему телу будто фантомные касания всех, кто когда-то пользовался им. Я ненавижу свою жизнь.       Я лежу на кровати, прижав ноги к груди и обнимая себя. Меня выворачивает изнутри. Слёзы не сохнут на щеках, впитываются в подушку. Глаза болят от истерик, как, собственно, и всё тело, но остановиться не получается. Мысли выедают мозг. Шлюха. Был и остался. Теперь совсем один. Всё это из-за тебя, лицемер. Лучше бы ты продолжал вести себя так, будто можешь мне помочь. Так было бы легче. А что теперь? Знаешь, а ведь ты не лучше, чем все до тебя. Да пошёл ты нахер, Хёнджин. У меня ведь кроме тебя — пилик! — кто-то есть?       Я подползаю к телефону и это, конечно, ты, Ли Феликс. Ты беспокоишься обо мне? У меня нет времени, сил, желания, не расплавившихся извилин мозга, чтобы задуматься о том, как повести себя так, чтобы не отпугнуть тебя. Духа не хватит открыть тебе своё нутро в другое время, а если ты хочешь остаться со мной (вот бы и правда хотел), то рано или поздно узнать придётся. Поэтому я даже не смотрю на содержание твоего сообщения, мне уже плевать, я просто нажимаю на кнопку звонка и сдерживаю новый порыв слёз. Я уверен, что звучу жалко. Я уверен, что напугал тебя. Я слишком жесток для человека с влюблённым сердцем. — Феликс… Приезжай ко мне.

***

      Я клянусь, что никогда ещё так быстро никуда не собирался. Мне стало так страшно. Я не знаю, что у тебя произошло, — хотя догадываюсь, — как и не знаю, чем смогу помочь я. Но если это твоё желание, то я не могу противиться. Ведь ты безвозмездно помогал мне столько раз, и я хочу отплатить тебе помощью в ответ. Поэтому я бегу к тебе со всей скоростью, на какую только способен. И это, наверное, первый раз, когда я не обращаю внимание на косые взгляды прохожих, без угрызений совести врезаюсь в кого-то и извиняюсь в спешке, продолжая свой путь. У меня есть цель и эта цель — ты.       Я уже около твоего подъезда, запыхавшийся, с быстро бьющимся то ли от волнения, то ли от усталости сердцем. Дверь оказывается открыта, будто меня и ждала. Будто не хотела тревожить тебя домофонным звонком. Поднимаюсь на пятый этаж на ватных ногах (бегун из меня не очень) и вот я здесь, у твоей квартиры, но я не могу набраться смелости постучать. Отступать поздно, да я и не собираюсь, а потому рука робко тянется к прячущему тебя металлу. Ответа на стук не последовало. Я прислушался, но никаких шорохов, шагов или каких-либо других звуков не было. Оно, в общем-то, понятно — я тоже не хотел подниматься с кровати в тот день, когда Дохён расставил все точки над «и». Но я — совсем другой случай, с тобой всё может быть иначе.       Может дверь будет открыта? Не очень хорошо врываться в чужие квартиры, когда тебе не отвечают на стук, но сейчас не подходящее время задумываться об этом. Глубоко вздохнув, я дёргаю ручку и она покорно отворяет передо мной дверь. Удача сегодня на моей стороне. — Чонин?.. Чонин!       Я слышу твоё прерывистое и тяжёлое дыхание, тихие всхлипы и бегу в комнату, где ты, беззащитный и уязвлённый. Как только в моём поле зрения появляется твоё тело, сжавшееся в клубок на кровати, я уже не могу управлять своими ногами, поэтому буквально влетаю в комнату, ударяясь плечом об дверной косяк и, кажется, задевая ногой один из множества твоих цветочных горшков. Коленями на полу, руки на твоих волосах, а губы беззвучно шевелятся, не способные произнести ни звука. А ты поднимаешь на меня свои грустные глаза и растягиваешь губы в улыбке. — Ты пришёл…       Я облегчённо выдыхаю и голова тяжестью падает рядом с твоей на подушку. По-видимому ты долго плакал, так как твоё лицо покрылось красными пятнами, совсем как у моей младшей сестры, когда я переезжал из родного дома. Глаза тоже покраснели, но в остальном всё нормально. Сердце выдыхает в унисон со мной и перестаёт тревожно трястись в груди, замедляя темп. Я поднимаюсь с пола, чтобы пересесть на кровать, но моя рука всё ещё лежит на твоих волосах — так спокойнее, но я не знаю тебе или мне. — Верно, я здесь. Так… Что у тебя случилось? — я пытаюсь быть осторожнее, насколько это вообще возможно. Но ты поджимаешь губы и отводишь взгляд, утыкаясь им в подушку. Слишком прямолинейно? — Прости. Если ты хочешь, мы можем просто помолчать. — Дело не в этом… Мне, кажется страшно. Признаться в этом тебе, — рваный вздох. — Я знаю, что ты не скажешь мне об этом, но если тебе станет противно, то, — ещё один вздох, — я пойму. — Да о чём ты? — я хмурюсь. — Неужели всё так плохо? — Не знаю, — как-то ломано улыбается Чонин, сверкая своими мокрыми от слёз глазами. Я вижу как мелко подрагивают его пальцы, крепко сжимающие мое худи. Хочется помочь, приласкать и утешить, но пока я могу только глупо хлопать глазами, пытаясь понять чувства Чонина. — Мне было восемнадцать лет, когда я впервые переспал с человеком за деньги, — начал он издалека, — я остро нуждался в деньгах, у меня не было ни образования, ни работы, вот я и подумал, а почему бы и нет? Заработать за одну ночь казалось тогда плевым делом. — То есть? — уточняю я, хотя прекрасно все понимаю, просто хочу убедиться. — Я спал за деньги, был шлюхой, проституткой - называй как хочешь, — Чонин убирает мою руку со своих волос и принимает сидячее положение, смотря на меня косо. — Знаешь, я часто придумываю себе отговорки мол, я был вынужден, в этом виноваты родители, которые не обеспечили меня образованием. Но прекрасно понимаю, что все оправдания, такие же лживые и грязные, как и я. — На этих словах мне захотелось закрыть уши. Оказалось, невыносимо больно наблюдать за ним, не имея возможности поддержать. Нет слов. — Я прекратил этим заниматься, но до сих пор не могу избавиться. Смотрю в зеркало и понимаю, что ненавижу себя, — губы Чонина дрожат. Мне так хочется его успокоить, прижать к себе, успокоить, придумать ему тысячу оправданий, лишь бы не видеть эти мокрые дорожки от слёз на его щеках. — Я просто грязный. — Делает он заключение, а я на атомы рассыпаюсь. — Чонин, — мягко причитаю я, поднявшись с пола и чувствую, как затекли мои ноги. Я протягиваю к нему руки, желая прижать к себе, но он уходит от прикосновений. — Не трогай, если я тебе противен, — шепчет Чонин, роняя голову обратно на подушку. — Если бы мне было противно, то не трогал бы тебя, — произношу я вполне уверенно. По крайней мере, я на это надеюсь. — Но мне все равно. — Все равно? — с недоверием спрашивает Чонин, бегая глазами по моему лицу. Его губы поджаты в тонкую полоску, а волосы падают на глаза. Протянув руку я всё-таки мягко касаюсь его руки, поглаживая. — Я был уверен, что ты убежишь, услышав про мое прошлое. — По его лицу вновь начинают течь слезы, а я неуверенно стираю их, размазывая по щеке. Передо мною сейчас сидит не взрослый парень, а напуганный и неуверенный в себе котенок, остро нуждающийся в поддержке и любви. — Поплачь, — мягко улыбаюсь я ему и сажусь рядом, прижимая к себе. Я чувствую как дрожит его тело, — моя мама говорила, что это помогает.       Я слышу как Чонин медленно и рвано втягивает носом воздух, дрожа всем телом и ближе прижимаясь. Смотрю на него и сердце кровью обливается, все мое нутро хочет его защитить. Как не вовремя в голову приходит Дахён. Я вспоминаю такие же объятья, где я доверчиво принимаюсь к нему, пока он гладит меня по спине и говорит, что всегда поддержит. Я всегда так верил ему, находил тысячу и одну оправданий, но только сейчас понял, что слова его оказались лишь пустым звоном.       Я зачем-то ищу оправдания и Чонину. Непонятно зачем. Может просто не хочу потерять человека, что за такой короткий срок смог сблизиться со мной? А может просто Чонин заслужил оправдание. Ошибки бывают у всех, без них люди просто напросто не смогли бы пробиться вперёд, социализироваться, создать мир в котором мы сейчас живем. Мне незачем противиться Чонина и незачем его осуждать. Я лишь хочу чтобы он простил самого себя, а остальное не важно. — Чонин, — начинаю я вкрадчиво, но взглянув на своё плечо, ощутившее тяжесть, обнаруживаю, что он спит. Улыбка сама ползёт на мое лицо при виде его закрытых глазок. Сейчас он выглядит так безмятежно, что спокойствие физически наполняет комнату, да так, что мне самому становится легче дышать.       Я задираю голову, одной рукой поглаживая Чонина по голове. Видимо, навязчивые мысли уже долгое время не давали ему покоя, а теперь это всё вдруг разом обрушилось на него — и он сломался. А переломный момент вызвал тот парень вчера. Что же он такого сказал? Я знаю, что это не моё дело, хотя это не отменяет того, что я чувствую отторжение и неприязнь по отношению к нему. Всё, что я могу сейчас сделать для Яна — оставаться рядом. Точно также, как делал он. В конце концов, он мой друг и один из немногих людей на моём пути, которые стали мне дороги. Я кидаю взгляд на Чонина, всё так же лежащего у меня на плече, и на моём лице снова появляется улыбка. Смогу я позаботиться о нём в полной мере или нет, но я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Лишь бы только не видеть его даже в малой степени грустным.       Я аккуратно придерживаю голову Чонина, в это же время второй рукой обхватываю его за талию. Пытаясь не разбудить, укладываю Яна на кровать, чтобы его шея не затекла от сна в неудобной позе. Параллельно с тем в голове сверкает мысль: «Что бы почувствовал Чонин, если бы почувствовал мои прикосновения? Стало ли бы ему противно?». И пусть сейчас это не имеет смысла, я всё равно задумываюсь о том, чтобы ему было комфортно, даже если речь идёт о касании о талию. Это заставляет меня застыть на пару секунд, нависнув над ним. Ситуацию это не улучшило, а даже наоборот усугубило. Я не знаю куда деть руки или взгляд, просто быстро поднимаясь в исходное положение, вытянувшись как по струнке. Я оглядываю комнату и понимаю: мне здесь больше нечего делать. Оглушительная тишина, спящий Чонин, стеллаж напротив, сплошь заставленный комнатными растениями — всё это не требует моего вмешательства. Но то ли из-за волнения за чувства Чонина, когда тот проснётся в одиночестве, то ли из-за эгоистичных побуждений, я не хочу уходить. Теперь, когда тревога исчезла, я могу спокойно вглядеться в каждую деталь скромной спальни. Лучшим описанием для неё могла бы стать слово «простота». Кровать, рабочий стол у окна, шкаф по другую сторону от кровати, стеллаж напротив и висящая рядом с ним доска с маленькими записками, вроде списка дел. И растения. Очень много растений. Они были везде: на полках стеллажа, на полу рядом с ним, около стола и ещё парочка притулилась на подоконнике. Не помню, чтобы он раньше упоминал свою любовь к растениям. И всё же, это комната была немного… пустой? Вроде всё на своих местах, но чего-то не хватает. Рабочее место убрано, горшки стоят будто каждый на своём месте — вот в чём дело. Это место выглядит ухоженным, но необжитым. Интересно, изменилось бы это место, если бы он жил не один?       Я вздыхаю и тру глаза. В любом случае, я не должен лезть в это. Сонливость охватывает меня и я чувствую как веки слипаются, будто я не спал всю ночь. Вкупе с атмосферой, царившей в комнате, тихой и спокойной, это заставляет меня посмотреть на свободную часть кровати. Возможно, стоило бы прилечь где-то ещё. Возможно, стоило бы вообще уйти. Но вместо этого я, немного подвинув Чонина, ложусь рядышком, немного гнезжусь и, наконец, сон заглатывает меня целиком.