50 Оттенков Кайсаг

— Знаешь, Кайзер. — Они сидят в темноте. Лунный свет смешивается с разноцветными огнями соседних зданий и проникает в гостиную непривычно яркими красками, что, тем не менее, стремительно притупляются в нескольких метрах от окна, поэтому не рушат интимный полумрак. Личный, только для них двоих. — Я тебя слушаю. — Он сидит на диване и пытается вглядеться в чужое лицо сквозь тьму. Но Исаги сидит на полу, опираясь спиной на этот диван, поэтому он может увидеть лишь смутные очертания тёмно-синих волос на затылке. — Я хотел бы сделать это раньше. — Тихо выдыхает. Кайзер искренне надеется, что дрожь в его голосе — плод распоясавшегося воображения, которое, усталый после длительной прогулки, мозг уже не способен держать в узде. Хотя, с Йоичи всегда так: он рушит нерушимое в его голове и заставляет сомневаться даже в здравости собственного рассудка. — А конкретнее? — Лёгкое веселье оседает на кончике языка свежими нотками. По венам, кажется, вместо крови циркулирует сладкая истома. Та, что заставляет в конце хорошо проведенного дня в блаженстве разминать мышци. Чувство умиротворения вообще преследует его уже больше двух часов: оно сменило собой озорство, когда стало слишком поздно и они решили закончить это спонтанное свидание, прогулявшись напоследок по парку; оно окутало собой всё вокруг, когда догорающий закат, стыдливо прячась за густыми макушками деревьев, наблюдал за тем, как Йоичи несколько минут ненавязчиво касался его руки, пока они шли плечом к плечу, только планируя сплести их пальцы; оно заполнило собой каждую частичку тела, когда Исаги неспешно рассказывал о том, что недавно видел по дороге домой со своих языковых курсов, прислоняясь к его плечу, пока они ехали в такси, и, всё-таки, держались за руки; оно витало в воздухе, лаская кожу невидимыми метаморфозами, пока Йоичи по привычке гладил его по голове после того, как входная дверь тихо закрылась за ними, укрывая их двух от глаз посторонних. — Много чего. — Голос Йоичи заставляет Кайзера покрываться мурашками. Вкрадчивый полутон утопает, рассеивается во мраке, как только достигает его ушей. Он ожидает услышать всё, что угодно. — Например, встретиться с тобой. — Кроме этого, конечно. Сердцебиение эхом отбивается от, вмиг опустевшей, черепной коробки, отдаваясь стуком в ушах. Кайзер судорожно выдыхает, выбивая из притихшего Исаги мягкий смешок. Йоичи только что сказал, что хотел бы встретиться с ним раньше.? Безумие. Но он достаточно быстро приходит в себя, вновь слыша музыку с улицы. Честно, Михаэлю с самого начала дня так всё равно на то, какой именно сегодня праздник — просто ярмарка, прогулка по которой поднимет настроение, от чего-то грустному сегодня, Йоичи. — Я. — Он запинается. Кайзер не видит в темноте, но он железно уверен в том, что японец сейчас сконфуженно сминает край собственной футболки. Удивительно, что Кайзер единственный, кто замечал за ним эту очаровательную привычку. — Я рад, что я сейчас там, где я есть. — Исаги вновь смеётся. — Разве что, мне следовало раньше увидеть, что ты можешь быть не только заносчивым ублюдком. — Блондин порывается возмутиться, но решает не делать этого, когда вновь слышит мягкий смешок. — Ты даже бываешь милым. — В его голосе проскальзывает лукавство и немец на мгновение испытывает долю вину за то, что научил Йоичи этому. Всего на мгновение и всего немного, но он искренне кается. — Особенно когда очень радуешься чему-то. — Теперь в его голосе лишь неприкрытая нежность. — Как л- — Помолчи. — Он шепчет совершенно беззлобно и, наверняка, немного хмурит брови, но всё ещё улыбается. Исаги упирается лицом в собственные ладони и, странно тихо, фыркает, словно над самим собой смеётся. Думает о том, как глупо было влюбиться в Кайзера, конечно. — Я уже давно хотел это сказать, но ты каждый раз перебивал меня и говорил что-то раздражающее! Помолчи хотя бы сейчас, Кайзер. — И снова, на удивление, мягко ласкает слух собственным голосом. — Я. дай мне минуту и я точно скажу. — Он изначально собирался говорить, Михаэль уверен, но в итоге промолчал. Это немного сбивает с толку, если быть честным. — Я просто хотел сказать, что я очень. — Кайзер слегка хмурится, когда Исаги давится каким-то задушенным звуком. —. очень сильно люблю тебя. Правда. — Зачем-то уточняет. Кайзер плотно прижимает обе руки к груди, боясь, что Йоичи услышит его учащённое сердцебиение, и выдыхает. Выдыхает остатки собственного рассудка, очевидно, потому что больше не наблюдает ни одной мысли в пустой черепной коробке. Только лишь отражающееся протяжным эхом «люблю тебя» разрывает голову. — Ты не слышишь? — Йоичи вновь нарушает тишину. Немец бы сделал это первым, но дал обет молчания в ту же секунду, что вкрадчивый голос попросил его об этом. Потому что отказать такому хрупкому, тихому Йоичи — страшному, непростительному пороку подобно. — Не слышишь, как громко у меня сердце бьётся? — Исаги, похоже, читат его мысли. — У меня тоже. — Йоичи глупо хихикает, что заставляет Кайзера улыбаться. Хорошо. Исаги наклоняется вбок, чтобы дотянуться до его колена локтем, и ощутимо бьёт по ноге. — Ты придурок, Кайзер. — Тем не менее, Исаги продолжает смеяться, пока Михаэль возмущённо пыхтит, потирая собственное колено. Матрас тонко поскрипывает, когда Кайзер на диван ложится. Йоичи поворачивается в момент, когда за окном распускается первый фейерверк. Распускается не в небе — в его глубоких глазах. Растекается фиолетовым, смешиваясь с синевой дымкой, и растворяется. Так красиво. — А ты красивый, Исаги. — Парирует, нарочито непринуждённо подкладывая под подушку, на которой сейчас покоится его голова, собственную руку. Йоичи тянется, очевидно, за поцелуем, но только сжимает губы поплотнее и так и не наклоняется окончательно. Кайзеру и так нравится. И те неловкие, словно случайно и неумышленно, прикосновения с стремительно краснеющим лицом и сосредоточенным взглядом, который только для прикрытия не скользит очевидно по самому Михаэлю, и те милые сообщения, что он присылает ночью, через несколько секунд удаляя, словно правда не у Кайзера галерея забита под завязку скриншотами их переписки, и те быстрые поцелуи в щёки, уголки глаз и нос, после которых он всегда торопливо сбегает «в туалет», напоследок неуловимо проведя рукой по его плечу, и такие несостоявшиеся поцелуи, где он снова заливается румянцем и отводит взгляд. Кайзеру всё очень-очень нравится. Кайзер очень-очень хочет поцелуй. — Тебе помочь? — Искренность смещает насмешку незаметно, но уместно — Йоичи в эту искренность верит. Верит, потому правда кивает. Блондин растягивает губы в улыбке шире, поворачивается на спину. И руки тянет к его щекам, смотря исключительно в глаза. А, глаза. Кайзер за всю жизнь влюблялся всего дважды: сначала в Йоичи, потом в его глаза. В его синие, глубокие-глубокие радужки, словно из самых красивых сапфиров, словно неспокойное море, словно грозовое небо. В его чёрные зрачки, такие внимательные, замечающие всё, чего не замечал никто другой, понимающие его одним взглядом, единственным жестом. В его густые, поросшие синевой Атлантики ресницы, вещающие о чём-то невозможном, о чём-то, чего не хватало его картинке мира. — Ты мог бы. — Соглашается, значит. И Кайзер снова чувствует себя так, словно ему пятнадцать и он в каком-то очень романтизированном кино. Жаль. Ах, как жаль, что первый поцелуй, тоже в пятнадцать, Михаэль разделил с человеком, имя которого не мог вспомнить уже через несколько месяцев. Будь это Йоичи, наверное. Наверное, он бы умер от сердечной недостаточности. Может, задохнулся в поцелуе. Но он определённо поцеловал бы именно Йоичи. Прямо как сейчас, к примеру. Он бы позволил убрать собственные волосы с лица, фантомно царапая кончиками ногтей кожу головы. Он бы позволил зарыться рукой в пряди на затылке. Он бы не пожалел рубашку, в которой ходил обычно в школу, позволил бы схватить себя за воротник и грубо прижать ближе. Он бы позволил прикрыть глаза, полностью сосредотачиваясь на ощущениях. Он бы позволил робко коснуться. Он бы позволил сминать собственные губы, лизать и кусаться. Он бы позволил скользнуть глубже и поцеловать. Он бы позволил так, чтобы до сбитого дыхания, до жара в лёгких, до головокружения. Прямо как сейчас. Михаэль хочет ещё, но количество тренировок на выносливость оборачиваются коварнейшим образом против него — у Исаги не хватает дыхания и он отстраняется первым. И пусть не за воротник рубашки, за край гольфа его держит как раз он. — Ты мне. — Он делает вид, что прерывается на восстановление запаса воздуха в лёгких, хотя блондину знакома данная уловка — Йоичи просто смущается и думает теперь, стоит ли вообще об этом говорить в таком случае. — Что? Скажи мне, пожалуйста. — Кайзер пугается прикосновения, но быстро привыкает к чужой ладони на своей собственной. — Ты мне очень нравишься. — За окном снова свистит фейерверк. Странно, казалось, что фест закончился, но люди, похоже, не собирались расставаться с приветливыми огнями улиц. Михаэль не планировал расставаться только с губами напротив. — Боже~ — И правда пятнадцать: сердце судорожно бунтует за рёбрами, пытается скрыться от прячущегося между позвонков трепета. — Просто иди сюда. — Он разводит руки в стороны, шепчет громким шепотом. Словом, призывает к действию, но сам ждёт. Йоичи покорно на диван забирается. Зажимает между ног одну его, позволяет вторую закинуть себе на спину, путает пальцы и целует снова. В этот раз не так, как Кайзер поцеловал бы его в пятнадцать — в этот раз он целует его в двадцать два. В этот раз уже по-родному, уже тепло и знакомо, молча преданно, совсем немного страстно и глубоко любимо. — И целоваться с тобой, тоже мне нравится. — Он тонет. Блондин смотрит, опрометчиво заглядывает в синеву этих глаз слишком открыто и безоговорочно тонет — в них нежность и привязанность, в этих глазах. — Мне больше. — И Исаги свои чудесные глаза чудесно — без глупых шуточек, ему правда нравится — закатывает в ответ на его маленькую шалость. — Я не буду с тобой спорить. — О, если бы хотел, то обязательно стал бы. Просто очевидно обратное. Исаги ведёт пальцем по левому предплечью, чертит шипы, потому что, вероятно, находит это увлекательным, и просто целует шею. И вверх к подбородку, и обратно вылизывать небольшую впадинку над ключицей, и уже вправо к другому плечу. — Мне щекотно. — То-ли оправдывается, то-ли просто объясняется, но выдает именно это, когда тихо фыркает. Исаги легко кусается, даже улик против себя не оставляя, а всё равно спешно извиняется за возможный дискомфорт. Поцелуем, да. — Извини. — Продолжения по типу «я больше так не буду», так и не следует — он будет. И Кайзер учится этому годами, но всё ещё не может противостоять этому человеку с его этими глазами. Йоичи только забирается окончательно на его бёдра и глаза у него правда светятся. — Ты нечто. — Доверительный шёпот только из губ в губы, воздух пополам туда же. Снова поцелуй. Михаэль обязательно извинится за грубость позже, сейчас просто не может оторваться и притягивает за затылок без объяснений. Совсем не церемонится и ему совсем не совестно. В первую очередь потому, что Йоичи тоже нравится. Нагнуться, обнять за шею, прикрыть глаза, смять чужую губу собственными — нравится. До безобразия абсурдно, но ему плевать по большей части на общественную оценку его счастья — будь та «сумасшествием», или, может, даже «бредом». Наверное, размышлять о том, что есть счастье, можно неисчерпаемо долго и даже так не хватит времени, чтоб всё обдумать, но Михаэль уже несколько лет предпочитает быть уверенным в том, что для себя он определённо нашёл ответ. И может это совсем не в его духе, может, слишком сентиментально и сопливо, совсем не гордо, но Кайзер весьма доволен отвечать самому себе простым «Футбол и Йоичи, конечно.»