it's gonna hurt

– Месье Бэр, верно? – Йонас. Запах ординаторской – чистый хлор и лаванда – свербит в носу, отзываясь колкой болью в висках. Сигарету бы. Ладони на коленях в кулаки, быстро пробежавшись воспаленным взглядом – у них даже цветы настоящие. Один плющом расползается по дверце кухонного блока, парочка колючих засранцев (Йонас уже напоролся) у дивана, обтянутого искусственной кожей цвета экрю. За стенкой двухэтажные кровати, душевая комната, а за каждым врачом – отдельный шкафчик. В Термитнике такого не увидишь. Так стерильно, что резина подошвы скрипит. Хочется сплюнуть – чистые кретины. – Клеман Матьё, – улыбка заведующего теряется в седине ухоженной бороды. Йонас глядит на две стремящихся к темени проплешины, избегает хитро сощуренных глаз в сетке морщин. – Выглядите скверно, – указательным пальцем в направлении глазниц, к глубоко залегающим синякам. – Закрываю экзаменационную неделю, месье. – Похвально, – Матьё как бы случайно проходится пальцами в перчатке по экрану планшета, – как и смены в Термитнике. Сука. Малая, но все надежда, еще пульсировала в сознании, что до заведующего эта информация не дойдет. Плечи напрягаются: прижмет, если скажется на работе? – Там людям помощь найти многим труднее. – Широкая улыбка. – Не переусердствуйте, Йонас. Единый сохрани, разбрасываться такими кадрами. Матьё сцепляет пальцы в замок и, расположив руки перед собой, повторяет известную информацию. Йонас слушает вполуха, вперив взгляд в переливающуюся черноту кожи перчатки, обтянувшую ладонь заведующего. Оперирует он в ней? И какого хрена так распинается перед ординатором? Клеман Матьё только вернулся из недельного отпуска, до этого Йонас был предоставлен Шаберу, который таскал его по подсобным и операционном помещениям, поручал мелкие задачи. Царапал взглядом загривок, чуть ниже роста волос – псионик передергивал плечами каждый раз, когда Бернар оказывался за спиной. Врачебный надзор. Во всех смыслах. Йонас отвечал по-мальчишески излишней бравадой, скалился на их опасения. Постарается держать себя под контролем. Во всех смыслах. – Уже успели познакомиться с коллегами? Кивает. В штабе девять врачей, три хилера, исключая его самого. Видел двоих – женщины. – Йонас, где твою задницу носит! – Курчавая голова Шабера появляется в дверном проеме и тут же вжимается в плечи, когда взгляд мужчины натыкается на фигуру Матьё. – Бернар, Бернар! – Заведующий разводит руками, цокнув языком. – Месье Матьё, – ладонью к груди, – более не повторится. Ищу месье Бэра по всему отделению, ассистирует Жермену вторым хилером. Месье Бэр прячет смешок в кулак. Два хилера на операции? Большая шишка. – Уйдите с глаз моих, Бернар, – Матьё качает седой головой, махнув рукой в сторону двери. – Мы почти закончили. Шабер подмигивает, исчезая за дверью. – Стоило только взять отпуск, – с блуждающей ухмылкой. – Бернар, что с него взять, – мужчина, забывшись на мгновение, возвращает взгляд к псионику: – Говорят, хотели бы работать преимущественно с детьми? – Да, – мышцы Йонаса вновь напрягаются, – насколько это возможно. — Думаю, в Термитнике, вы насмотрелись многого, но обязан предупредить, — два мелких зрачка в бледно-зеленой окантовке, прямо, прожигая дыру, — будет больно. Он не отвечает. Клеман Матьё прочищает горло, отводит глаза первым. — Отправляйтесь на смену, Йонас. Рад был знакомству. — Взаимно, месье. Йонас жмет правую руку заведующего, с удивлением отмечая крепкую хватку и липкий холод, расползающийся по тыльной стороне его ладони.

***

Возвращение Матьё выворачивает Йонаса наизнанку. Что хуже – он в это втягивается. Клеман выдергивает с обходов, в ослепляющем свете ламп операционных глухо сквозь преграду защитной маски объясняет ручную установку стента, заставляет браться за роль перфузиолога, а к концу второй недели даже позволяет (под присмотром) поставить шунт. В среду Йонас приходит на смену и видит свое имя в списках посещающих лекции по торакальной хирургии. Хилер закатывает глаза, но на кафедре, выделенной под занятия, оказывается одним из первых. Курирование заведующего отвратней шаберовского, тошнотворным рефлексом взывает к тщеславию. Йонас – перебитая камнями дворняга, щерится для приличия, а потом скулит от мимолетно-отеческой ласки. До него еще никому не было столько дела. Единственное, что остается под запретом – хил. Матьё отмахивается, как от назойливой мухи: — Покалечить себя еще успеете.

***

Когда он открывает дверь, Шабер усмехается беззлобно бросая: — Ouf, un préféré! Огрызаться на него — ни сил, ни желания. Йонас ощущает себя полудохлой крысой, попавшейся под ноги после ночной, не помнит, когда в последний раз нормально ел, а матрасу койки в ординаторской слишком хорошо знаком изгиб его позвоночника. Хилер трет глаза указательным и большим, открывает было рот, чтобы выпросить логин к электронной базе пациентов на сегодня, когда: — Считай, у тебя выходной, — коллега вытирает усы салфеткой. Йонас проглатывает обильно накопившуюся слюну, отведя глаза от кремовой субстанции на дне тарелки. — Матьё укатил на конференцию, будешь два дня разгребать первичную документацию. Из горла вырывается что-то похожее на хрип придавленной мопедом термитской кошки. Вот дерьмо. Архив на два этажа ниже, пешком по аварийным лестницам, открывая автоматические двери пропуском — прозрачные стены, стол, рабочий планшет, ни одного окна и с сотню металлических шкафов с выдвижными ящиками. Базы здесь – синтетическая бумага, электронные списки – лет за двадцать, а то и больше. Любая некомпетентность или фатальная ошибка будут записаны реестром и перепроверены вручную. Как и выдача лекарств и наркотиков. Разумно. Мало кому вздумается грохнуть коллегу или пациента? Шабер хлопает его по плечу: — Развлекайся, — предусмотрительно взятый навынос бутерброд с индейкой в пластмассовом зип-пакете оказывается в ладонях. — Натуральная? — Приподнятая вверх бровь. — Бэр, за кого ты меня держишь? — Меньшее, что ты мог сделать. Шабер смеется и исчезает в унылом свете галогеновых лампочек коридора. Кажется, и эту ночь Йонас проведет в Центре.

***

Середина следующего дня – ноющей челюстью от частых зевков, рядом разноцветных наклеек вдоль по оголенному запястью, чтобы не лезть каждый раз в ящик. Желтая – первая категория расхождения диагноза, фиолетовая – отсутствие или некорректность эпикриза, красная – ошибки в последовательности вклеивания результатов анализов. Уголок губ ползет вверх: красная метка в Термитнике – криминальный характер повреждений. Или изъятие документов по запросу суда. Йонас ловит себя на раздражающем посвистывании, сказываются часы, проведенные в одиночестве. Одергивает мысленной оплеухой. Видела бы Лу – загрызла. Шутка ли, сволочить всю жизнь систему и прогнуться под нее же. Дерьмо. Мотает головой, перед глазами плывут выведенные размашистым почерком буквы. Главное, что от сестры отстали, с остальным разберется. Третий ряд, шелест бумаги и глухой удар тела о твердый кафель. Йонас поднимает голову. Блять, повезет, если череп останется цел. До места происшествия его шагами считанные секунды, стиснутые зубы и у широко расставленных ног сошедшее со страниц методичек синкопе. Йонас опускается на колени, оттягивает ворот чужой футболки, пятерней едва касаясь кожи и перечисляя в голове: отсутствие тонуса мышц, цианоз, низкое артериальное давление. Девчонке на вид лет двенадцать, впалые щеки, россыпь рваных веснушек на смуглой коже. Очухается и без его помощи, вот только по виску расползется синяк, может поправить. Ладонь Йонаса замирает в районе грудной клетки. Ебучего сужения здесь быть не должно. Какого хрена на ней медицинский халат и какого она забыла внизу, Йонас выяснит позже. А пока – через две ступеньки в один размашистый шаг, вверх в палату – кроет проклятьями Единого, чтобы диагноз оказался ошибочным.

***

Девчонка приходит в себя у него на руках. Не говорит ни слова, медленно хлопает непомерно большими для вытянутого лица глазами в пухе редких ресниц. Йонасу везет: Ноэл, старшая, выворачивая из сестринской, молча и крайне профессионально оценивает ситуацию. Тело на односекционную каталку, с которой до него едва различимое: – У вас наклейка на лбу. Жалобный скрип колесиков застывает в ушах, Бэр тупо пялится в удаляющуюся в реанимацию тележку. Пару глухих ударов сердца спустя пальцы находят назойливо щекочущий кожу желтый стикер чуть выше переносицы.

***

Манон, так зовет ее Ноэл. Йонас стоит у прозрачного стекла палаты, смотрит на непривычно воркующую вокруг девчонки медсестру. Болезненно выступающие сети желтовато-зеленых вен, выпирающие ключицы – он только сейчас понимает, с какой легкостью донес ее до цокольного этажа. Йонас не слышит, но знает: монитор отсчитывает сбитый ритм сердца. Писк пейджера, знакомое шаберовское «ты где» и напечатанный одной рукой ответ. С левого коридора почти тут же – подтянутая фигура Шабера, ниже сантиметров на десять, проследив за его взглядом. Йонас не отрывает глаз от больничной койки и удивительно теплой улыбки Ноэл. Прочистив горло, быстро, надеясь спрятать дрожь в голосе, пересказывает произошедшее. Шабер пожимает плечами. С губ слетает лишь: – Случается. Мы уже просили Манон быть осторожней, – без знакомой издевки, даже как-то ласково. Йонас – голова влево, в дымке глаз – негодование вперемешку с изумлением. – То есть это норма, что безнадежные шатаются по служебным помещениям? – Манон не безнадежна. – Слова звучат глухо, выходят из глотки с редкостным упорством. – Жду тебя в ординаторской через десять минут, заполнишь отчет и свободен. Дальнейших объяснений Шабер не дает, чуть сгорбив спину, исчезает за поворотом. Это еще что? Йонас возвращает взгляд к стеклу и встречает два внимательно следящих за его действиями глаза. Кислородная маска наполняет легкие, прячет вымученную улыбку. Узкая ладонь Манон, свободная от трубки капельницы, поднимается в неуклюжем приветствии.

***

– Месье Бэр! Морщит нос, отворачивая голову, утыкается в подушку. – Месье Бэр! Дерьмо, она его даже во сне достала? Граблей худых пальцев в предплечье, слишком энергично, из стороны в сторону, надломным шепотом прямо в ушную раковину. – Проснулся, Манон, я проснулся, – заплетающимся языком, разлепив глаза. Рука исчезает, девчонка шуршит бумажным пакетом. Основанием ладоней к глазницам, Йонас трет опущенные веки, разгоняя заслоняющий пеленой белки блаженный сон. – Что ты здесь делаешь? – Принесла вам кофе, – улыбка Манон расплывается от одного уха до другого, растягивает кожу на курносом носу, превращая веснушки в сплошное пятно. На щеках морозный румянец – митральный стеноз? Поначалу чесалось заглянуть в карту, когда только вытащил, впервые увидел так близко, захотел сразу понять, с чем имеет дело. А потом… Потом Манон превратилась в настоящую занозу в заднице.

***

Манон Моранж, нескладное создание, рассекающее по отделению, словно была рождена в его стенах. Может, так и было, Йонас не ебет, но в один из обходов он встречает девчонку в палате интенсивной терапии. На соседних койках Леклерк и Морис – два схожих недоразумения, только с большим чувством такта и последующей выпиской через три и пять дней соответственно. Манон – два рыбьих крупных глаза, радужка цвета перламутровой чешуи, почти подпрыгивает на кровати, протягивая распахнутую правую ладонь: – Месье доктор! Приятно познакомиться с моим спасителем лицом к лицу. Ищу с вами встречи уже ужасно давно! Ну, проходите же, месье Бэр. Йонас знает, что на работе, тем более в Центре, нецензурная брань под запретом. Еще и в детском отделении. Прикусывает язык, проглатывая парочку отменных ругательств, и надеется, что девчонка, энергично трясущая его руку, исчезнет из палаты через несколько часов. С обескровленных губ – поток слов, сравнимый с елеем церковников с телека, закатанные глаза Мориса – явно слышат историю спасения не в первый раз. – Мадемуазель Моранж, – начинает Йонас. – Манон. – Резко, сморщив нос. – Меня ни в коей мере не устраивает моя фамилия. Это шутка? Быстрый вдох через нос, главное не забывать дышать. – Манон, – глазами в планшет, – вас должны были перевести и предоставить… – Покой и перкуссии три раз в день, – девчонка садится, скрестив ноги. Глядя в расширенные глаза ординатора, поясняет: – В моей палате неимоверно скучно. И месье Шабер заглядывал утром, ему удивительно не идут усы, не находите? Йонас не отдает себе отчета, кривая полуухмылка судорогой сводит лицо. Глаза Манон блестят, и он боится, что она сочтет это добрым знаком.

***

Как только ей разрешают покидать палату (от Шабера ответа на вопрос, какого хрена несовершеннолетней пациентке позволяют подобное, Йонас так и не добивается) – сущность Манон в синем халате (который ему едва достает середины бедра, а девчонке годится в полноценное вечернее платье) с закатанными рукавами и спущенными швам плеч заполняет пространство. Манон знает, что предпочитает на завтрак Бернар, и передает ему флешку с книгами, которые они обсуждали до ее отъезда. Интересуется у Ноэл – как поживает Модэн? Его лапу удалось залечить? В кафетерии Манон обслуживают вне очереди. Справедливости ради, заказ известен каждому работнику и всегда ждет на стойке. Даже старик Луи, санитар, у которого Йонас стреляет сигареты, обсуждает с ней последнюю проповедь. Йонас не повел бы и ухом, если бы в один день Матьё, заговорщически подмигнув, не отметил: – У вас появился «хвост». «Хвост», с волосами цвета ржавчины на старых покрышках Лу, маячит за спиной, сует курносо-любопытный нос в чужие больничные карты, задает вопросы: – 20% от УО? ПМК? Месье, а вы уже протезировали самостоятельно?

***

Вот и сейчас, «хвост» сидит, свесив тощие ноги в утеплено-колючих болотного оттенка колготках, и протягивает пластиковый прозрачный стакан. Йонас молча кивает, на языке – натуральный черный кофе, послевкусие отдает цитрусом. Откуда знает? – Что ты здесь делаешь? Манон отводит глаза, вперив взгляд в черные перекрестки кафельных плит. – Манон. – Месье Бэр… – Йонас, – сделав очередной глоток. – Йонас, – перекатывает имя во рту, румянец на щеках – ярче. Блять, еще одной Малой ему и не хватало. – Возьмите в ассистентки. – Прости? – В интонации звенит ругательство, брови сходятся на переносице. – В ассистентки. Вы…ты – самый молодой хилер в больнице, – поднимает глаза, в зрачках блестит лихорадка, – я слышала, что твоя ступень превосходит даже уровень дяди. – Дяди? – Сознание медленно начинает закипать. – Клеман, – хлопает глазами Манон. Вопрос с дозволениями снят. Клеман Матьё, заведующей отделением кардиохирургии в Центре – псионик. А вот это уже новость. Йонас перебирает в голове совместные операции – как умудрился не заметить? Матьё решает большинство вопросов консервативно, даже за ЭХО обращается к узисту и аппарату, хил в его присутствии – крайняя мера. – Ассистентка, значит, – встает, разминая шею влево-вправо. – Неблагодарная это работа. – Спасать людей? Вот оно что. – Носить мне кофе, – хмыкает Йонас. – Думаешь, не справлюсь? Месье Шабер говорит, что я способная, из тех, кто ne suivent pas le mont dans leur poche, – один его шаг – две мелких перебежки Манон вприпрыжку. – Что вообще за выражение такое? – Стекло дверей ординаторской покорно-автоматически выпускает две фигуры в продезинфицированные коридор. – Мог бы сказать «остроумна в разговоре», – Йонас кивает дежурной сестре, скользит указательным по экрану планшета, – или хотя бы «не находит трудностей в поисках ответа». Но, чей вообще это карман? И зачем мне в него лезть? Манон врезается в спину чуть ниже поясницы. Мозг соображает плохо от недосыпа, ее болтовни и последующей предоперационной диагностики. Дерьмо, еще и ночная в Термитнике. Через час Йонас проснется окончательно и пожалеет, но пока: – Спроси дядю, – ударение на последнем слове. Не позволит же Матьё ей таскаться за ним целыми днями? – Разрешит – завалю тебя бумажной работой. Девчонка светится, что галогеновая лампа на потолке коридора, сжимает обеими ладошками его крупную пятерню и неразборчиво рассыпается в цветастых благодарностях. Йонас молча провожает тощую фигуру, исчезающую за прозрачными дверьми лифта. Вот дерьмо.