it's gonna hurt

Конечно, Матьё позволяет. Йонас бесится. Со смеха Шабера, когда Манон появляется в ординаторской с планшетом и стилусом, готовая записывать каждое слово, вылетающее изо рта ординатора. С стоически-убийственного спокойствия Клемана Матьё, сетки морщин вокруг глаз, что становится глубже от полуулыбки: – Мне бывает трудно отказать Манон. Да и вам неплохо было бы начать брать учеников. Бесится, что не может огрызнуться «с хера ли». Бесится оттого, что даже его социальная группа находит это умилительным, а когда Малая спрашивает, что с Манон, переводит тему, крутит в пальцах сигарету. В грудной клетке что-то неприятно скрипит и ноет. Йонас боится, что может быть прав. Оттого хочет держаться от девчонки подальше. Выходит скверно. Манон оказывается способной. И за словом в карман не лезет. Йонас отсылает ее в архив, заставляет читать тонну научной литературы, закидывает терминами, насчитывающими более десяти слогов. Манон — на худом лице два крупных блестящих глаза загораются азартом — это едва пугает. Ей знакомы кривоватые очертания «сердечного горба» в грудных клетках, интересны последствия смещения верхушечного толчка, а «кошачье мурлыканье» вызывает неопределенно грустную улыбку и взгляд в пол. Рыжая даже читает на латыни, а щеки Йонаса наливаются багрянцем: после шторма медицина едва прибегала к ней, а экзамен стал не обязателен, общих сведений было достаточно. Быть Чистой — привилегия, каждое желание огрызнуться — мысленной оплеухой, напоминанием, что перед ним ребенок. Он задается вопросом, зачем Манон весь этот цирк с ассистированием, пока не берет ее на выписку Леклерка. Стандартная процедура, Йонас опускает ладони в нескольких сантиметрах от смуглой кожи, вверх и влево грудной клетки. Пальцы покалывает знакомое тепло, сканируя нутро мальчишки безопасней любого рентгена. Со стороны подножья кровати, там, где обычно стоит Манон, подозрительно тихо. — Щекотно! Леклерк дергает босой ступней, коленом задевая локоть Йонаса. Мальчишка куксится, а Манон поспешно прячет ладони в непомерно большие карманы больничного халата. — Простите, месье доктор. — Все в порядке, Леклерк, — приподнимаясь, кивает Йонас, не отрывая глаз от дверного проема, поглотившего фигуру девчонки, — можешь собираться. Выпишем тебя сегодня. Найти Манон – вниз по лестнице, третий ряд, спиной к холодной жести ящика в углу, лицом уткнувшись в подтянутые к подбородку острые коленки – не составляет особого труда. Всю дорогу сюда его правая рука терпеливо рыщет в кармане в поиске сигареты. Дурная привычка – помогать настырным девчонкам. Йонас опускается на пол, вытягивает ноги, занимает собой весь проход. Язык чешется нарывом, в желудке пусто. Хочет съязвить, что у него вообще-то обед и нет на это времени, когда Манон спешно растирает тыльной стороной ладоней глаза. Дерьмо. – Простите, месье Бэр. – Мадемуазель Моранж, – руки крест-накрест, своего рода обмен любезностями: если Манон желает выразить недовольство, негодование, отклик на вопиющую несправедливость (Йонас не святой в конце концов) – переходит на «вы». – Подобное поведение при осмотре пациента недопустимо. Вы его не закончили. Из груди девочки вырывается гортанный звук – мешанина из всхлипа и смешка. Взгляд на него она не поднимает, смотрит на свои исхудавшие ладони, оттопыривает пальцы. Йонас отмечает мелкую дрожь, пробегает по скрюченной холодом фигуре. Нервное, поднимется выше – придется утащить в палату силой. – Как ты это делаешь? – Манон проворачивает перед лицом трясущиеся руки. – Глупо, но после операции я думала, что тоже смогу. После операции? Блять. – Вы что-то вроде супергероев, те, что спасали миры еще до Шторма, – бестелесно-ломкий голос, откуда-то со дна диафрагмы. – Я видела их в кино, а дома всегда был Клеман, но его редко удавалось заставить показать мне хоть что-то. После смерти… – кивок головой, паузой заедая слезы. – Когда они с матерью говорили про трансплантацию, я слышала, тот мальчик… Он был псиоником. Хилером. Под нос – непроизвольное ругательство, до ушей – сдавленно-глухой смешок. Йонас заполняет пробелы в больничной карте, которую всегда отбрасывал на потом, соотносит увиденное в грудной клетке Манон в первую встречу. Крупное, с грубым сужением одного сосуда, мелкий шрам на худой шее, кашель и высокий уровень утомляемости. Блять, это могло быть что угодно, какого! – Я видела, как ты залечил рассеченную бровь Мориса, и следа не осталось! Я не дура, – ударение на последнем слове, – псиониками рождаются, даже если сильно захотеть, то одного желания и сердца для этого мало. Но я хотела… – Манон, – ладонь Йонаса целиком накрывает остро-выпирающее плечо. – … научиться, спасать людей, как Клеман, как ты… – Манон… – И тогда это будет значить, что он отдал сердце не зря… – Манон! – Получается нервозно-высоко, эхом по пустым рядам жестяным ящиков. – Как давно ты знаешь об отторжении? – Несколько недель. Операция прошла успешно, меня отправили домой. Через месяц, когда заезжал Клеман, посмотрел меня и сказал матери, что нужны дополнительные обследования. – Замолкает, проглатывая ком. – Я уже тогда поняла, что что-то не так. Дерьмо, ну и мудак же он. Йонас прикрывает глаза, кусает внутреннюю сторону щеки. Воздух выходит со свистом, каким-то хохочущим, насмехающимся над его дурость и нежеланием смотреть правде в глаза. Страх шептал где-то в районе затылка, а теперь скалится печатью стыда на лбу. Как там говорил Матьё? Действительно, больно. – Завтра они хотят знать о моем решении. Это еще что? В голове крутятся все возможные варианты. Что они планирует делать дальше? Кто ее лечащий? Оперировать повторно? Блять, загляни он в карту Манон… Йонас резко поднимается с пола. Надо отыскать Матьё. – Я разберусь, – слова повисают в затхлом воздухе, гребанная гипервентиляция. На него с пола два распухших глаза, съеденные покрасневшей кожей веснушки. Манон встает. Худые руки окольцовывают торс Йонаса, рыжая макушка упирается где-то на уровне пупка, пряча лицо в складках халата. Широкие ладони в мелких порезах внутри-снаружи неуклюже опускаются на детские плечи. Глупая девчонка.

***

– Буду ассистировать. Кабинет Матьё ослепляет аскетичностью: ни личных фотографий с улыбающимися детьми или еще чем, ни вычурных своей фигурностью наград и лицензий, развешанных по стенам. Посади за стол любого – один хрен. – Йонас, – уголки тонких губ ползут вверх, но мелкие черные точки глаз ловят каждое движение вошедшего, – рад видеть. – Ладонью в черной синтетики перчатки на кресло: – Присядите? Пальцы в толстое стекло столешницы, нависая, в упор на Матьё: – Я буду ассистрировать Фузиле на повторной трансплантации Манон Моранж в этот четверг. Файл больничной карты оказался внушительным, Йонас ухватил ключевые моменты, понял, что никакого выбора не было: Матьё создал для Манон умелую иллюзию последнего, какой идиот доверил бы решение такого вопроса двенадцатилетке? Дата операции была назначена уже неделю назад. – Если мне не изменяет память – в четверг у вас нет смены. – С хера ли? Седые брови встречаются у переносицы, недовольство заведующего – в предупреждающе вздернутом указательном пальце. Йонас сдерживает порыв закатить глаза. – Кто? – Мадемуазель Решар прекрасно справится. – Луиза с трудом подтвердила четвертую ступень. – Вас это не касается. Реплика Клемана – горячим багровым пятном на щеке. – Вы ведь знали, Матьё, – Йонас выплевывает фамилию. – Все это время, к чему так потакали? Разрешали девчонке шататься по больнице, все эти разговоры, – ладонь замирает, сжимается в кулак, сковывая желание пробить трещину в прозрачном стекле, на лице заведующего, в собственной груди. – А что мне оставалось? – Плечи опускаются, и Йонас впервые видит в Матьё старика с дрожащим от усталости голосом: – Можно ли отказать в последних желаниях? Пальцы прижимают веки до флуоресцентных разводов, рваных черных пятен и полосок. Ни оперировать, ни вести ее Матье не может, родственник. – Позвольте мне ассистировать, вы видели, что я умею. – Именно поэтому и не разрешаю. Металлический привкус крови на языке, плотно сжатая челюсть. – Эта операция – чистое убийство, я хотя бы попытаюсь… – Нет! – Ладонью по столу, резко поднявшись. Голос Матьё, холодный и властный, срывается на крик, отражаясь от пустых стен. – Я не стану рисковать вашей жизнью ради безнадежного случая. – Мне не понадобится ваше разрешение. – Еще слово, Йонас, – оголенная левая рука Матьё трясется, шея наливается кровью, – и я сделаю все возможное, чтобы эта работа оказалась для вас последней. Псионик не отвечает, руки на груди, в упор в два мелких черных омута. Йонас первым отводит взгляд, цокает языком, вполоборота уже к двери, когда: – Или стоит уведомить партнерский контроль? Ирма, верно? Гнида. Напряжение расползается вниз по тугим плетениям жилистых мышц, застревает в узлах суставов на пальцах, заставляет костяшки побледнеть. В уголке правого глаза силуэтом расплывается фигура заведующего, обогнувшего стол с планшетом в руках. – Трансплантация здесь, – тянет, размерено смазывая ядом каждое слово, – нужна только вам, месье Матьё. – Йонас… Дверь автоматическая и хлопнуть не получается. Хорошо. На ремонт чистым уродам Йонас из зарплаты скидывать не собирается.

***

Внятного прощания не происходит. Йонас тянет до последнего, нервно потирая рукой шею, отводя и возвращая глаза к выученной истории болезни. Операция завтра. И хрен он что сделает. Замечание Матьё о сестре вяжет руки, криком застревает в горле – что он скажет Манон? Манон, рыжему недоразумению с пытливым умом и упорным нежеланием затыкаться. Манон с наивно-чистым желанием спасать людей. Желчь пропитывает ухмылку: мальчишка-псионик погиб, пытаясь вытащить брата из-под завала на одном из заброшенных складов. Шутка ли, за группой нестабильного давно гонялась Инквизиция. Чистые ублюдки. Замок пальцев на затылке, головой в колени. Почему так херово? Он же хилер, лечит без предрассудков, он просто помогает людям. Отморозкам из Термитника, последним блядям Шазы с ножевыми и огнестрельными, старикам, что иногда пытаются оплатить его услуги последними имеющимися деньгами. Детям… Йонаса мутит, тело на кушетке в ординаторской качает из стороны в сторону, посеревший пол пятнами расплывается перед глазами. Кусает обветренные губы до крови. – Блять! – Месье Бэр? Вскидывает голову, фигура Манон становится резче, прочерчивается светом за спиной. Девчонка подходит ближе, в полутьме Йонас различает улыбку от уха до уха. – Не пришли пожелать мне удачи, – матрац пружинится справа, – я начала беспокоиться. Правда, мне стоит на вас обидеться, даже Шабер заглянул, а вы! Дрожь голоса – напускным официозом, выдуманным недовольством. Худые пальцы Манон цепляют правую руку в районе запястья, отнимают от затылка и вкладывают в раскрытую ладонь черную флешку. – У меня здесь весь материал за время ассистирования, – деловито разъясняет, – отдашь, когда отойду от наркоза. Продолжим обучение. – Манон, – слова застревают на уровне гортани, пресекаются поднятой ладонью. – Обещай. Йонасу хочется засмеяться – слишком много обещаний, которые трудно выполнить. Кивок, взгляд тупо уперт в темное тело флешки. Хлопок чужих ладоней, накатывающие в глаза слезы, желание выть – непонятно, его или Манон. – Шабер своими усами поклялся, что все пройдет успешно, – хитро сузив глаза, почти шепотом. – А он ими слишком дорожит, чтобы врать. Скажи, все ведь будет хорошо? Псионик сглатывает ком, продавливает порыв попросить ее остановиться и, натянув ухмылку, врет: – Все будет хорошо, мадемуазель Моранж. Поистине, «вопиющая несправедливость».

***

Кончик второй сигареты занимается мелким пламенем. Первая стремительно понеслась вниз, выбитая дрожью пальцев. Йонас втягивает дым, расширяет легкие в объеме. Выдыхает резко, в такт раскрывшейся двери, ведущей на пожарный выход. Черная флешка обжигает пальцы, когда он тянется за зажигалкой, небрежно бросает ее в ладонь Шабера. – Дела, – затянувшись выдает Шабер. – Постараюсь, чтобы все было в лучшем виде. Йонас кивает, не отводя глаз от возвышающегося в Центре собора Церкви. Бернара-то никто от смены в четверг не отлучал. – Слушай, – Шабер начинает издалека, а Йонаса мутит от его интонации, – первый раз самый тяжелый, потом… – Потом будет так же больно, как и сейчас, – сигарета летит вслед за предшественницей, пальцы поспешно вытягивают третью, неброжно засовывают в самый уголок губ. – Поэтому заткнись. Усы вздымает недовольное сопение, глаза Шабера – два пресных озера в дождливую погоду – прожигают во лбу дырку. – Бесишься, что ничего сделать не можешь? Матьё не дурак… – Сволочь он последняя. Шабер замирает, Йонас видит, как озеро за прозрачным стеклом радужки мутнеет. Еще немного и затянет. Мужчина устало втягивает дым, зажимая сигарету указательным и большим: – Думай, что хочешь, Матьё в свое время таким же был. Старик Луи поговаривал, что лучше него специалиста псионика не знали… – Да мне похер, – огрызается, обнажив зубы. – У него был брат, Пьер, – Шабер отмахивается от высказываний Йонаса, пропуская сквозь пальцы въедливый дым, – нестабильный. Та же история, врожденный порок, неудачная трансплантация. Остался без руки, пока пытался вытащить его с того света. И это еще повезло, – горькая усмешка, – вас, псиоников, не так просто убить. Йонас сглатывает, сигарета тлеет заполняя слизистые горьким осадком. – А потом? – Потом, – пауза, Шабер делает последнюю затяжку и тушит сигарету о перила. – Потом он восстанавливал способности еще года два. Только консервативные методы, никакого хила и грабля вместо правой руки. Краткий спазм в районе предплечья – пятерня мужчины исчезает так же быстро, как и появляется. – Отдохни завтра, – рука Шабера уже на ручке запасного выхода. – Я прослежу, чтобы все было хорошо. Дверь закрывается глухо, механизм пружинит движение. Капля на лбу – накрывающий куполом Центр дождь.

***

В коридоре шумно. В пятницу врачи проводят крайние операции и на все выходные скидывают пациентов ординаторам и медперсоналу. Голова гудит от разрывающего перепонки сигнала пейджера, обмена смешками сестер, скрипа резины рабочей обуви и шороха выглаженных халатов. Йонас чувствует себя паршиво. Будто собака, по которой прошлись колеса машины Инквизиции, а разлагающуюся плоть ему под язык засунули. Единый помоги. Вчерашний день он провел на смене в Термитнике, а ночь, половину которой пил, а вторую – блевал, в Утконосе. Телефон остался в прикроватной тумбе. Центр коридора сейчас – центр его мира. Йонас скачет от лица к лицу, силясь найти ответ. Старик Луи кроет матом кофейный автомат, сожравший его десятку, Ноэл, поджав губы, листает вкладки планшета, выводит в таблицу время, имена пациентов и врачей. Все, как обычно. Этажом выше, спина Шабера вырастает из дверей ординаторской. Чистый халат, покато-круглые плечи, еще непокрытая шапкой медная копна кудрявых волос. Мутная гладь серых глаз упирается в заледеневшую заводь зрачков. Глазницы Бернара – зеленовато расплывающиеся синяки на оливковой коже. Слабая улыбка появляется на уставшем лице, когда он подходит ближе. – Здравствуй, – прочищает горло мужчина. Йонас прикидывал, что по виду Шабер лет на десять старше. Но без усов его лицо выглядит по-юношески молодо.