Как человек с человеком

***

Всю дорогу до госпиталя Итан прошагал на своих двоих — пара кварталов всего — и завернул по метровым туям и участившимся плитам прямо на парковку. Так, по всем белым полосам в пустых прямоугольниках стоянок, быстрее можно дойти до дверей, просунуться в вестибюль и огромное эхо. Ранним утром здесь никого, в смысле буквально, и от этого в голову навязчиво пробивалась паранойя. Наверняка от деревни осталось — слишком тихо? — присмотрись, прицелься, следи за тылом и тем, откуда летят птицы. Роза всё ещё обнимала свою подушку дома, она, выплакавшись на Итановом плече в середине ночи, уже не кашляла, только резво тянулась во все стороны, вертелась и умудрилась даже поставить синяк на пухлой ручке, когда вдруг решила вскарабкаться по перилам колыбельки. Итан чудом успел подхватить её в последний момент, а ведь она даже не заплакала. Оставлять её на Гейзенберга было не впервой, неспокойно конечно, но и все доказательства его благих намерений Итан уже получил — заранее, как и убедительный взгляд, и тяжёлые хлопки по плечу, чтобы Уинтерс наконец съебался по своим делам и оставил его за главного. Мия скинула ему смс. В восемь утра, и не ответила на звонок, когда Итан зажимал телефон плечом у уха и выбегал из дома; он сперва горячечно подумал, что что-то случилось. — Вы Итан Уинтерс? — стойка регистрации, безучастный голос, и взгляд, и выражение лица — пустое. — Да, я. Мне не ответили на звонок- После Мии он тарабанил по городскому в госпиталь, но добежать самому получилось быстрее. — Всё в порядке. Можете проходить. Оказалось, что он не дышал, оказалось, что он пялился на девушку за стойкой чуть дольше, чтобы ему наконец улыбчиво кивнули и показали на лифт, на указатели и карту, на крыло, этаж и номер палаты тоже. Мия впервые очнулась уже неделю как, но её держали на успокоительных, снотворных и под капельницей, и пускали в палату только на считанные минуты — Итан уже навещал её, просто сейчас, кажется, получится наконец нормально поговорить. С собой он ничего не взял: ни фруктов, ни одежды, ни её личных вещей, наушников хотя бы или какой-нибудь книжки; из дома выбежал пустой и полый. В палате тихо — задержаться на секунду, зажмуриться от солнечных лучей на рассвете, бьющих по прозрачной занавеске, вдохнуть воздух, задержаться, и… Он видит эти аккуратно сложенные запястья на простынях, волосы на подушке, тёмные блестящие пряди, неаккуратно разбросанные вокруг красивого лица, линии ресниц, всё сложившееся во сне спокойствие. Итан выдыхает. И подходит тихонько дёрнуть занавеску за спиной Мии, садится на стул рядом, нашаривает глазами все больничные стойки, белые шкафы с блестящими ручками, сквозь приоткрытые щели видит шприцы, инсулинки, и пакеты физраствора, и марлевые свёртки с растрёпанным краем тоже выглядывают. От розетки шнуром заряжается её телефон со всплывающим уведомлением о пропущенных. — Итан? — её голос, с мягкой хрипотцой после сна, недоумением, тонко вырастающим в волнение. Она с паутиной волос на плечах, она похожа на утреннюю себя; сейчас она смахнёт будильник, ласково заболтает Розу, поцелует Итана в висок и сварит им кофе. Мия крадёт момент и возвращает мешающие волнистые пряди за уши, потом завязывает пухлой резинкой набок, в излюбленной за годы манере. — Прости, разбудил? Как ты себя чувствуешь? — он протягивает стакан воды со столика с почти незаметным графином — прозрачной лимонадницей со скользкой крышкой, и таким же полусуществующим стаканом. Мия медленно садится и подгибает колени к груди. — Мне уже лучше, правда, — она принимает стакан, держит долго и зачем-то смотрит на этот плоский кружочек воды, сжимая гранёное стекло в пальцах до побелевших подушечек. Она поджимает губы в полоску, в уголках глаз незаметно собираются слезинки. Спрашивает, со всем трепетом и боязливостью, ожидая худшего: — Итан, где Роза? Крис ничего мне не рассказал… — Она дома. Спит в своей кроватке, — Итан выдавливает из себя улыбку. Ему тяжело вспоминать, смотреть на измученную жену тоже, но мысли о том, что все они в порядке приходят много позже, совсем неузнанно и с жёсткой пометкой «пока что». Конечно он рассказал, должен был, даже если сам Редфилд об этом пока не знает. Роза умничка — в который раз, да, она для него всегда будет умничкой — она выхватывала керамическую ложку с рогатой головой коровы на конце, глотала густой сироп, горчащий на языке, и плакала ровнёхонько получасовыми периодами — порционно доказывала своё ранимое младенчество, сжимала в пальцах обезьянку и засыпала уже на Итановом плече. Иногда казалось, что она справляется лучше него. Мия выдыхает. Порывисто, вздымаясь грудью и выталкивая одеяло вниз. Она снова поправляет волосы — пытается собраться, мажет ладонями по лицу, вытирает проступившие слёзы и роняет руки себе на колени. — Хорошо. Чёрт, я-я так волновалась. Крис ничего не говорил и я подумала, что, может быть… Нет, всё хорошо, Итан, — она тараторит, взволнованно облизывает губы и вздрагивает, когда Уинтерс вдруг опускает ладонь на её спину, — А ты? Ты в порядке? Мия вот выглядит плохо: она ещё слишком белая, у неё выдаются выпукло голубые вены по запястьям, ей разбавляют кровь хлоридом натрия под капельницей, мешают её с препаратами, подсовывают каждое утро белые кругляшки успокоительных, и почти ничего не говорят. Все данные отправляются сразу в Амбреллу, все анализы на возможное заражение чем-угодно, любой дрянью начиная с веществ, всё проверяют досконально, и на мицелий, разумеется, тоже. Итан вот думал, что заражение сраной плесенью проявляется внешне сразу. Оказалось — нихера он не знал, даже о себе самом. — Порядок, — въевшееся на подкорку слово, на пробу выкинутое в сантиметры между ними, во все белые простыни и пухлую подушку, и эти слова просто утопают в искусственно созданной мягкости и больничном уюте, — Меня прооперировали. Когда пришёл в себя, Крис уже забирал мою медкарту. Он не упомянул многое: деревню, отсутствие двух пальцев, что-нибудь конкретное про вырванное сердце, про звуки кислородного концентратора и собственную клиническую смерть, про Гейзенберга в их доме. И боль — много боли, практически везде, во всём теле будто не было живого места. И бешеную усталость. — Понятно, — и тут явно должно было быть что-то ещё, она даже пошевелила губами, но Мия стиснула их в нитку, нахмурилась и опустила голову. Уинтерс потянулся к ней, переместил ладонь на аккуратное плечо в больничной пижаме, погладил шею пальцами, почти невесомо, избегая череды синяков и затянувшихся ссадин. Мия вдруг резко уткнулась лбом ему в грудь: — Прости… Я рада, что ты в порядке, очень. Просто… я так переживала за вас. За вас обоих, за тебя и Розу. Ты не представляешь… — Всё хорошо, — Итан аккуратно приобнял её за плечи, погладил по волосам, — Роза скучает. Капризничает по ночам, ну, ты знаешь. Мы ждём тебя дома. — Меня скоро выпишут, — она как-то выворачивает голову, находит глаза Итана своими. Она втягивает воздух и с облегчением снова бухается лбом вперёд, — И всё снова будет как раньше. И вот тут притормозить бы, проглотить болезненный ворох слов и запить водой из стакана, наплевать на все «но» и замолкнуть, блядь. Заткнуться. И Итан пытается. Пытается, окей? — Как раньше уже не будет, — он говорит. Всё ещё выглаживая по её волосам последние секунды спокойствия. И привычно убирает руки, когда Мия отстраняется. Её лицо больше не прячется в его рубашке, тёплой и ещё пахнущей порошком. Она меняется слишком быстро: мрачнеет глазами и опускает уголки губ. Тонкая линия бровей, красивая и изящная, выгибается и выделяет глубокие тени, очерчиваются синеватые мешки и впадины, мелкие порезы и ранки, которых до этого словно не было. Мия становится похожа на ту версию себя, которая с особым удовольствием кидалась на него с ножом, с немыслимой силой вколачивала его в гнилые доски, изуродованным лицом мелькала в темноте, плевалась ядовитой злобой и больным отчаянием. — Знаешь, ты мог бы и попытаться, — Мия едко шипит, негромко и зло, пробираясь острием в грудь, — Если бы ты только перестал всё время оглядываться назад. — Предлагаешь взять и забыть? — ответом она только язвительно закатывает глаза и вскидывает руки, — Так просто? Словно ничего не было? — Именно! Всё это уже в прошлом. Просто не понимаю, почему ты так… Он собирается ответить: то, что отвечает всегда, приевшиеся слова, но отвлекается на её пальцы, жёстко сминающие простынь в густую паутину складок. Есть ли смысл произносить одно и то же снова и снова, проезжаться по старым ранам без антисептика, без прелюдий даже, просто для галочки? Только чтобы в очередной раз показать — этот разговор ещё не окончен. Итан вдруг понимает, как осточертело ему напоминать о себе, о том, что в браке кроме секса, дома, общего ребёнка и поделённых на двое обязанностей должно быть маломальское уважение к чувствам друг друга. Когда они только познакомились, всё было как-то проще. Тогда можно было по-джентельменски протянуть джинсовую куртку, или накинуть её на эти хрупкие плечи, со всеми дубовыми пуговицами и не разносившимися петельками, торчащими из карманов чеками из бургерной, в которую они заходили по дороге, иногда со связкой ключей от дома или дубликатом от отцовского гаража, или забытой губной помадой Мии. Их маленькие свидания в Техасе, полуночные и прохладные после колледжа, походы в кинотеатры, кафе, боулинг, вечеринки общих друзей. Аккурат на пару километров до её дома, залитую асфальтом дорожку до крыльца, несколько ступенек, чтобы стоять там в свете от газонных ламп и под кукольным взглядом всех соседских гномов, обниматься под огромным небосводом, — чтобы стоять там и голодно целовать в шею и губы, обтираться носами, вдыхать общий воздух, прижимаясь друг к другу. Они уже тогда думали про дом, про лужайку тоже, про собственную барную стойку и нашумевший за последние годы Sony XBR-2000 или не кинескопный Samsung, чтобы вечерами прокручивать фильмы фоном, взять что-нибудь выпить и просто быть друг у друга, на зависть всему грёбаному миру. Его первая любовь. Которая вдруг взаимная, потому что Мия тоже пожирала его глазами, потому что не проигнорировала череду неловких до усрачки звонков и пришла тогда под самый вечер в кафе, опоздав на десять минут, зато с уложенными в крупные завитки волосами и в охрененно короткой джинсовой юбке; они заказали что-то из обеденного меню, он точно не помнит, потому что весь вечер они проговорили. Говорили, Карл! — а не топили неловкий бубнёж в коле, пиве, в шелесте пакетика попкорна и в шуме кинотеатра; нет, Мия рассказывала о себе, о какой-то рецидивной скуке, о желании вляпаться в масштабный проект, к которым их пока не допускали. Итан встревал мнением о современной системотехнике, хотя на самом деле пытался просто произвести впечатление. Он и тогда не был карьеристом, он с малолетства смотрел в семью, на отца с матерью, его подростковый бунт пролетел как-то незаметно, и приземлился на несдобренную пониманием жизни почву. Итана тогда здорово кольнуло куда-то в грудь: он не знал, чего хочет на самом деле. Мия ведь такая до черта красивая — тогда, в закусочной, и уже потом, на кожаном диване с барной стойкой и телевизором, с зацелованными в красный губы и гибкой шеей. И когда она вырвалась из толпы к нему в руки, в смешной выпускной мантии и с болтающейся широкой лентой, и когда Итан выпросил её у родителей на все выходные и повёз на озеро на совсем недавно купленном форде. За ней можно было уехать из родного Техаса, можно было строить дом и думать о детях. За ней можно было уехать в Луизиану. И он уехал. Сейчас всё туго слепилось, словно от этого прекрасного сна из прошлого остались только какие-то вшивые запчасти, кусочками всё ещё приятные и тёплые, но изнанкой вырезающие колкие взгляды; он помнит их первую серьёзную ссору, вторую следом, всю эту ругань и ложь после. И им бы вернуться на пару лет назад и что-нибудь придумать — серьёзно, к психологу записаться, или вовремя сменить профессию, или переехать. Что-нибудь, потому что, кажется, они перестали друг другу подходить. — Мне это так надоело, Итан… — она бросает ему в дверях, почти холодно, почти неприятно. Почти. Немного ведь осталось, на самом деле. Не она одна тут на пределе. Из госпиталя он почти выбежал: невидяще пронёсся мимо стойки регистрации, по инерции огибал ползущих людей по вычерченной траектории палата-лифт-двери, чуть задержался на последних: посетители тёрлись в дверях сумками, выстраивались очередями и черепашьими шагами впитывались внутрь. За каким то хером за полчаса здесь собралось уйма народу. Ебучий ТЦ это, а не госпиталь, и ненароком проскочила мысль, что сегодня в общем-то выходной. Сегодня было бы неплохо съездить в супермаркет и расталкиваться там тележками, на ходу выдумывая правила въезда и выезда при отсутствии знаков в узких коридорчиках между стеллажами, или выкатить коляску с Розой показывать парки и мелких орущих собак. На его мрачную рожу — даже мысленная Роза в коляске не спасала — нетактично оборачиваются: хер разберёшь, что они там надумали, может, что у него кто-то умер, потому что Уинтерс чувствовал себя погано и лицом выдавал то же. Потом Итан как-то незаметно оказался дома, у крыльца со сраными лампами, которые по утреннему ничем не выделялись, и хорошенько ёбнул дверью — Гейзенберг на кухне конечно не подпрыгнул, но ощутимо напрягся и замер, прислушиваясь к широкому шагу через шум вытяжки, выглянул в проём и незамеченно уткнулся взглядом в чужую спину. А ведь начиналось так хорошо: с утра по паркету и стенам елозило светом. Ярким и настоящим, ужасно тёплым наощупь, таким плотным, словно можно было дотронуться до этих километровых лучей и сжать в руке. Сквозь занавески с декоративным узором, всеми плотно сбитыми оборочками и вышитым краем, масками Гобо вырезался по побелке витраж. Блеклый и серенький, похожий чем-то на церковные в деревне. Он вон завтрак себе сварганил, кофе заварил и проветрил даже, по-хозяйски уже лапая ручки, щёлкая духовкой на пробу, цедил газ под чайником и не полномасштабно развлекался, пока Уинтерс отсутствовал. — Проветрился? — приходилось говорить Итану куда-то в лопатки, пока тот заруливал на лестницу. Он остановился. Замер, обернулся медленно, прицельно прожёг взглядом, втиснулся промеж глаз, куда-то в переносицу, но ничего не ответил. Не то, чтобы жёсткие тени под веками и сжатая челюсть с желваками была новостью — да нихера, большую часть времени Уинтерс ходил со сложным лицом, может даже большую часть его жизни. Но подъебать всё равно хотелось. — Какой ты грозный. Я просто спросил, — Гейзенберг полуоборотом сжирал контекст, слишком чётко вырезался из кухонного проёма — всего такого залитого утренним солнцем через мороз — он зачем-то вытягивал на разговор, хотя кроме прочего, просто убирал тарелку в раковину, споласкивал кружку, откинул вытяжку на место… — Нормально всё, — Итан выплюнул слова себе под ноги, и двинул дальше по лестнице. На хер всё это. — Да ну? — Блядь, — Итан выкрикнул. — Сказал же! — Выдыхай, Уинтерс. Ты в полном порядке, я понял, — Гейзенберг мотнул головой к холодильнику, только чтобы не показывать дурную усмешку, — Ну разумеется… Может оно того и не стоило: не надо было вообще останавливаться на середине лестницы и слушать, не надо тащить это во все сферы, раскручиваться и взбалтывать коктейлем из ярости и какой-то тупой обиды, не надо было разочаровываться. Потому что ссориться с Мией не нравилось никогда, и хлопать дверью тоже, и нести свои открытые сердечные раны в детскую, трогать этими руками дочь — он не такой вообще-то, он просто устал, заебался, и ему бы выговориться — но Гейзенберг, он же, блядь, зачем-то дёргает его со ступеней вниз, он что-то произносит односложное и всё ещё предательски смотрит полуоборотом. Во всём утреннем солнце аж светится, сука. И как тут не поведёшься? — Мы поругались, — Итан, уныло шагнув вперёд, грузно навалился на дверной проём, скосил глаза и скрестил руки, — вот и всё. — Ого. Семейные проблемы, Уинтерс? Я думал вы образцовая семья. — Если бы, — и тут предательски всплывают все версии тру-крайм, где именно у таких распрекрасных парочек за их чудесным двухэтажным домом зарыты трупы любовниц и любовников, чьи-то собаки или дети. — Все иногда ругаются. — Я не услышал «но». Итан скупо уставился на него: Гейзенберг не тушевался, тоже ровно смотрел в ответ, и выглядел вполне плоско, без подтекста в смысле — он в расстёгнутой рубашке и майке, с прожжённым от пепла в мелкие дырки воротом и всеми железяками по шее. — Брось, Итан, — Гейзенберг разбрасывается руками в стороны, учтиво склоняет голову и трясёт патлами, вполголоса забираясь глубоко до печёнок, — Я никому не расскажу. — Ладно. Ладно, чёрт с тобой… — Итан набирает воздуха в лёгкие, перекатывает его по трахее, голодно шарясь по всей комнате глазами — и ничего конечно же не находит, причин, чтобы заткнуться, у него нет. Когда-нибудь Уинтерс тоже высосет из него по кусочкам зарытое прошлое. В отместку. Остаётся надеяться, что Гейзенбергу действительно это нужно, и проглатывать по-детски откровенное «Ты точно хочешь знать?». — Она мне недоговаривает. И давно, в общем-то, ещё до свадьбы. Говорила, что работает няней, а потом вдруг исчезла. Вот так внезапно, на три сраных года. Я спать не мог, обошёл все полицейские участки с её фоткой, и нихера не получил. Потом на почту пришло видеосообщение: она напуганная, всё оборачивалась и просила ни за что не приезжать. А я поехал, блядь, — он замолчал, чтобы пялиться с полминуты на чужой воротник, нашарил потом глазами лицо, нечитаемый взгляд на нём, и с горечью договорил: — Короче, няней она не работала. — Что могла делать нянька в доме, в котором нет детей? — задумчиво протянул, неотрывно пялясь в глаза, — Или там всё-таки был ребёнок. — Нет… Лукас был взрослым, почему ты… — Итан сглатывает, и ещё раз, потому что горло словно засыпало песком. На плёнке воспоминаний то и дело мелькает девчонка с не по-детски жутким лицом. И выросший в серьёзность Гейзенберг перед ним ситуацию лучше не делает, вот совсем. — Ты что-то знаешь… — Зависит от того, что именно тебя интересует. Почему жена тебе врёт — понятия не имею. Итан не выдыхает: только невидяще сползает на секунду взглядом, расслаивается, потому что новых откровений вот только не хватало, чтобы окончательно поехать крышей. И едва ли ему скажут что-то хорошее, нет, там наверняка очередной гнилой скелет, заросшие паутиной глазницы и отупевший взгляд, и из шкафа он рухнет на Итана всеми костьми сразу. Гейзенберг продолжил сразу, как только Уинтерс состроил на лице заинтересованность: — Эвелина, — и махнул рукой, словно это всё объясняло, — мелкая дрянь. Биооружие с поганым характером. Её перевозили в Америку, но ей как-то удалось захватить судно, и эта ржавая хреновина — Аннабель, кажется — вместе с Е-001 на борту потонула в Луизиане как раз лет семь назад. И как это связано с ними? Это просто совпадение, вообще левое и… — Просто совпадение. — он произносит. Глухо, отстранённо, на Гейзенберге слишком явно скачет сраное подобие на сожаление, — Мия бы никогда… — и затыкается. — Пораскинь мозгами, Итан. Это слишком близко. Он вспоминает записи в доме: дневник Джека, эта затхлая бумага в кожаной обложке и с тонкой полоской закладки и оборванным краем. Там говорилось о застрявшем в болоте танкере. Выходило, что Бейкеры контактировали с судном, и если допустить это вшивое сопоставление, если на мгновение забыть лицо Мии и представить там другую женщину, то выходило слишком правдоподобно. Слишком, блядь, для случайного совпадения выверенно. Гейзенберг уже вовсю вышагивает вокруг него, с театральной вкрадчивостью тянет слова: — Девчонка, заражённая плесенью, и её сопровождение. Сраная свита. Представь: глава семейства находит женщину с ребёнком, тащит их в дом, чтобы помочь, не подозревая даже, что обрекает всю семью на страдания, хуже самой смерти, — он останавливается напротив, примеривается глазами, — Она солгала тебе про работу, да? Чем она по-твоему занималась? — Она сказала, что не помнит, как попала туда. Когда Мия пришла в себя, она была слишком напугана для человека, который всё знает. — Любой бы обосрался на её месте. В конце концов, она не могла знать, что корабль захватят. Всё не так плохо: она ведь сказала не приезжать? Значит, любит тебя. И, видимо, больше, чем свою собственную жизнь. И вот это на семь шотов, на ебанутый вечер с ужастиками по Chiller, потому что нихуя себе. — Ну охренеть. — Итан выдавливает, — Ты же её оправдываешь. — Я бы тоже скрывал, что втихую торгую биооружием. Не очень-то сексуально, не находишь? — Итан сполз по стенке и задрал голову к потолку, прикрывая глаза и выскобленно выдыхая мычанием. Гейзенберг довлел на него сверху, — Ради тебя стараюсь ведь. Ходишь весь такой обречённый, унылый. — Я хотел услышать это от неё, — Карл фоном понимающе хмыкает, — Ладно. Чёрт… Спасибо, что ли? Мне не то, чтобы стало легче. — Есть о чём подумать, да? Да. И это хреново, в голове и так неразбериха, а Гейзенберг только приволок новый незарегистрированный багаж на платформу, всучил его в руки и не оставил никаких контактов. И кто так делает, блядь? Выходило погано, выходило, что его драгоценная Мия несколько лет оказывала какие-то услуги Соединениям, пропадала там на всю рабочую неделю, уезжала по командировкам. И он один до последнего ничего не знал, потому что вытащивший их Крис должен был догадаться.

***

Первое, что увидел Итан, когда проснулся — чернющий силуэт, огромно нависающий над колыбелькой. И детский плач. Потом, понабравшись воздуха в лёгкие и забывая только что снившийся бред, на одних рефлексах он подорвался с кровати и вблизи уже разобрал в полумраке долбанного Гейзенберга. Выходило глупо, выходило только шумно дышать, взмыленно выбивать грудью воздух и смотреть, как Роза порционно выдавливает слёзы, карабкаясь по крепким плечам, как она запрокидывает голову и куксится, и удивляться, с каким невозмутимым спокойствием Карл укачивает её на руках. — Расслабься, Уинтерс. Всегда такой дёрганный? — мужчина полуоборотом дёргает бровью, белёсо сверкает радужкой и косится с весьма очевидной усмешкой. — Ты крепко спишь… — Просто не ожидал, — Итан запоздало пытается оправдаться — объясниться, он шепчет, и его голос почти теряется за мычанием Розы. — Думаешь, я её съем, да? — Да иди ты, — подходит вплотную, замечая на Карле ещё больше смешливого довольствия, и подхватывает Розу, улыбаясь в её недовольное расплаканное личико. Гейзенберг стоит близко, пожалуй, даже слишком, он касается Уинтерса руками и бедром тоже, ждёт, пока Роза перестанет хвататься за него цепкими пальчиками. Итану запоздало мерещится табак, ему рефлекторно думается кашлять, но в воздухе весь дым из гостиной невесомо тает. Да, надо будет проветрить, иначе придётся объяснять Мие… На его руках Роза только булькает недовольством и бурчит, тянет в рот руки и заинтересованно вертит головой и огромными глазами в сторону Карла. Он не уходит; он треплет малышку по тоненьким волосам, и жестом отмахивает Итану: хочет вытянуть его на кухню под жёлтые лампы. — Всё равно подорвался ведь, — и вот ему точно плевать на сонно тянущегося сзади Итана, на его прерванный ночной кошмар, — Меня тут мучает парочка вопросов, не могу спать нормально, понимаешь-ли. Уинтерс ставит чайник на огонь: сейчас не до кофе в общем-то, сейчас бы вляпаться лицом в подушку или ледяной водой обдать лицо и шею, или на пробежку вылезти — на электронных часах вырезаются из темноты почти шесть утра, но механически вытащить холодную бутылку молока, с конденсатом ляпнуть её по столу, туда же стукнуть банкой растворимого и найти любимую кружку — это проще, намного, это ритуал, чтобы прийти в себя. Чайник ставит на двоих, кружки достаёт тоже — две. — Твой дружок из BSAA, — и Итану уже хочется закатить глаза. Слишком рано для этой херни, но Гейзенберг не улавливает, он за спиной, он сверлит взглядом, елозит по всем складкам на старой футболке, — Ты ему доверяешь? Даже после… — Думаешь, Крис спихнёт тебя Амбрелле как трофей? — Итан обрывает эту мысль, давит чужой голос наверняка слишком нервно, взвинчено. Потому что вспоминать тот вечер явно не стоит, — Не похоже на него. Ты будешь интересен в первую очередь как информатор. И, пока ты не представляешь угрозу, тебя не тронут. По крайней мере так было раньше. — С тобой также было? — Итан вдруг поворачивается. И смотрит ощутимо иначе, — Думаешь, после зачистки им ещё нужны данные? — Говорю же, пока ты не представляешь угрозу… Смерть Миранды почти ничего не даёт: остаются Соединения и красная Амбрелла, на которых у Криса почти ничего нет. Гончие псы получали данные только извне. Даже малый твой вклад будет в разы ценнее их источников. Лица, номера машин, товар, способы связи, все детали — что угодно сойдёт. — Хорошо бы, если меня захотят выслушать. Я так понял, разговор не в его стиле.? — Я вас познакомлю. Здесь, в доме, объясню ситуацию, снижу градус. Остальное за тобой. Итан садится напротив, ставит две кружки, замечая, как Гейзенберг поубавился в настрое. И, да, он соврал бы, если бы сказал, что ничего внутри не пошевелилось. Гейзенберг мог рассказать многое, потому что кипело в печёнках уже столетие. Про то, как Миранда толкала заражённые споры мицелия, уродцев каду, вытяжки из собственных исследований, готовые экспериментальные образцы. Или про исчезновения ликанов, про машины без номерных знаков, про появляющееся у лаборатории оборудование. Хорошее, навороченное, там, среди коробок и линзы, и микроскопы, и оптика — да хрен с ними, — там был грёбаный инкубатор для биоматериала, центрифуги, дистилляторы, приборы из лучшей стали, канистры ингибиторов и прочая поебистика, от которой у него чуть ли не вставал член. Мамочкина любовь оборачивалась сбытом биооружия и секретных данных, а Пернатая Сука, выходит, побочно раскидывалась результатами своей бурной псевдонаучной деятельности, направо и налево строила связи и была сраным дилером, поставщиком для крупных организаций, типа Соединений, полудохлой красной Амбреллы и отдельных группировок, так или иначе связанных с криминалом. Она делилась информацией, а взамен брала всё необходимое для своих экспериментов. И их молчание тоже: за все эти годы деревню словно охраняли — никто не мог попасть, никто не выбрался. BSAA поэтому и появились — перестали наконец долбиться в глаза и заметили неладное. Ебучее слепое пятно в горном регионе Восточной Европы. — Я на твоей стороне, — говорит Итан и шально ищет чужие глаза, но Гейзенберг уже смотрит на пустой столик, на котором раньше до стены собирались блокноты, журналы, газетные стопки, квадратики заметок. Сейчас здесь только две кружки, пепельница, специально найденная среди старых вещей, и их руки. Итан запоздало сообразил, что Карл смотрел на его покалеченную левую ладонь и отсутствующие пальцы. Гейзенберг не сидел бы сейчас здесь, если бы не верил в эту затею. Если бы сейчас напротив него сидел кто угодно другой, он бы не согласился. Но Итан умел был убедительным, он сам побывал в похожей заднице даже два раза и выкарабкался на свет; он смотрел в ответ более чем успокаивающе, Уинтерс, чёрт его дери, дрогнул рукой в его сторону и сжал пальцы, нервно потёр переносицу и встал из-за стола. — Не терпится от меня избавиться? — дёрганая усмешка, упущенный взгляд, чужая спина. Итан фоном споласкивал кружку, стучал керамикой по нержавейке, но слушал, — Ладно, Уинтерс. Я в деле.

***

— Как себя чувствуешь, Итан? — Крис в проёме большой: он загораживает плечами крыльцо и весь свет, он трясёт пакетом, до щелчка проворачивая защёлку замка. Под пальто светит своими кожаными ремнями, крепко обтянутыми от груди к плечам, всеми объёмными карманами и блестящими пряжками, по которым пляшут отблески светильника с потолка, и низким голосом вместе с уставшими плечами окатывает вечерней заёбанностью. — Я тут взял нам немного… Итан неровно ведёт плечом и сбрасывает с себя напряжение: там, сквозь коридор и налево, в дальней комнате за лестницей курит в окно Гейзенберг. L&M Редфилда ещё с прошлого раза остались в пакете вместе с упаковками от замороженной пиццы, Итан собирался вернуть при встрече, но Карл овчаркой обнаружил их первым и уже почти скурил. Уинтерс со сложным лицом: по глазам расходится плавно в изморозь, хотя жёлтым светом с барных ламп на кухне бьёт прилично и ярко; он молчаливый. Он забирает пакет из рук, прикусывает щёку, скрываясь в арке гостиной. Говорит уже оттуда: — Я в норме. Ты проходи. Из пакета тянет влажным холодом и конденсатом, пальцы коротко скользят по горлышку бутылки, когда Итан перекладывает на стол по очереди несколько светлого Heineken, убирает пакет и звенит бокалами. Крис нашаривает его взглядом со спины, мажет со всей серьёзностью без прелюдий, оценивает и садится за стол, сразу устраиваясь локтями на столешнице. Итана это бесит: две недели назад они с Мией также сидели, он уложил Розу спать и они собирались поужинать. Уинтерс одёргивается в мыслях, хорошенько уже разогнавшись впечатывается в стену из собственноручно выстроенной по кирпичикам злости: там даже не было Мии. Там была Миранда, прикидывающаяся его женой. — Ты снова куришь? Знакомый запах… — выдаёт Крис, фоном постукивая ногтем по поверхности стола. И так же быстро он мечется рукой к бедру, когда в арке из темноты вырезается силуэт: тяжёлая поступь, ссутуленные плечи, поседевшие волосы. Крис даже не успевает клацнуть по кнопке рации, только механически шарит руками по всей металлической связке и пустой кобуре. Они завели этот ебучий мотор, глохнущий на каждом повороте шестерни, мерзко лязгающий цепью — Итан не знал, что сделает Гейзенберг, если они не договорятся. — Потом поиграешь в Адриана Кронау, — Гейзенберг выделяется из мрака всем собой, уже полноценно ярко звенит побрякушками с шеи и грубо вталкивается в целомудренно сложившуюся тишину и секундный Редфилдовский ахуй. Он поднимает руку: церемониально, в его ладони пусто, он плавно ведёт указательным и чуть резче средним, и, словно под гидравлическим прессом, рация натужно скрежещет, светодиод перестаёт мигать и намертво потухает. Гейзенберг плотоядно скалится: — Без лишних ушей, ладно? Уинтерс оборачивается — его сраный Магнето прицельно таращится на Криса, выбившиеся пряди снова неряшливо болтаются спереди, пока он возвращает руку к бедру. Редфилд следит за ним также пристально, он вызверился, вырос в чистое напряжение, пружиной замер и свёл лопатки: готовится. На столешнице грустно замирают капельки конденсата с пивных бутылок. — Остынь, Крис, — Итан подаёт голос, в несколько шагов отрезая от Гейзенберга, становится прямо между ними: — Карл. Ты тоже. Они оба смотрят на него: Гейзенберг ухмыляется, учтиво склоняя голову, и всё равно стреляет узкими зрачками в Редфилда; Крис не понимает. Он зол — его выдают желваки под кожей, сдвинутые брови и сжатые кулаки. — Ты притащил сюда сраного Гейзенберга… По-хорошему это можно было назвать ловушкой. Крис не подготовлен, он отрезан от офиса, и единственное, что даёт слабую надежду выбраться из этой задницы живым — это Уинтерс, прямо сейчас совершающий невероятную глупость. Слова дублировались — как и всё вокруг, словно ему незаметно подсыпали какую-нибудь дрянь и он всё это выдумал. И ведь как удачно складывалось: всё его снаряжение под замком в офисе, подотчётно выложенное и проверенное перед выходом. Даже жалко… — Я всего лишь предложил ему остаться. — Ты не понимаешь, что делаешь, Итан. Забыл, кто он такой? — Тебе ничего не угрожает, — Уинтерс придерживает для него паузы и выверенно подходит ближе, — Крис, — зовёт, отвлекая от Гейзенберга, — Роза дома. — Что? — у Редфилда глаза округлились, он завис, словно из него выкачали весь кислород, — Роза была у него? Ты точно свихнулся, если тебя это устраивает! — и снова скосил глаза на презрительно фыркнувшего сзади Гейзенберга, — Что с ней? — Она в порядке. Мы встретились, и я забрал их обоих. Вкратце. Он оставил мне знаки. — Как хорошо складывается, — поджал губами, съезжая интонацией в язвительность, — Для него. И как давно вы...? — Расслабь жопу, Редфилд, — озлобленно встрял уже Гейзенберг, выгрызая воздух в дыры, — В твоих интересах договориться. — Иначе что? — Крис выдохнул. Желчью, пафосом, до Итана начинало доходить постепенно: они так мерялись, оценивали друг друга вблизи, проверяли на прочность, желая вырваться вперёд и задавить. — Ничего, блядь! — перерезать Альфе горло ближайшим с кухонной стойки ножом ничего не стоило, но за ублюдком стояла целая организация и его люди, так что выпендриваться сейчас было не лучшей идеей. За плечом Итана он дёрнулся, указывая на Криса пальцем: — Заткнись и слушай! У меня есть что тебе предложить. Всего на мгновение показалось, что Редфилд ослабил хватку. Посмотрел иначе, что-ли, но Итан собирался вцепиться в эту слабину и выжать всё до капли. — Ты можешь выйти на нужных людей. И ничего не потеряешь — разве что придётся приглядывать за ним. — Ты зря в это ввязался, Итан. Чего он хочет? Уинтерс съехал, отошёл в сторону, уступая пространство Гейзенбергу — победных аплодисментов только не хватает, а сам перекочевал на диван на стыке гостиной и кухни. Карл собирается вести переговоры, он неровно раскидывается руками — в отместку и контрастом натянутому струной Редфилду. — Свои документы, — Гейзенберг говорит за себя, — И закрыть дело, чтобы я мог покинуть страну. — Многовато для скрывающегося биооружия, не находишь? И я ещё не услышал, что конкретно ты в состоянии мне предложить. Крис стоял напротив; он подпирал поясницей столешницу, он скрестил руки и довлел, он — сама неприступность и непреклонность, и всё же он выходил на диалог. Откинуться на спинку, запрокинуть голову — глаза бы ещё прикрыть, и будет самое оно — Итану кажется более чем допустимо. Он слушает всю едкую ругань, ловит поочерёдно тяжёлые взгляды, он сраный присяжный, он молодец и выполнил свою часть сделки. Они, кажется, находят между собой общий язык — скверный и ядовитый. Карл хорошо и складно заговаривает зубы, делает это в лоб, со всей присущей ему распущенностью, он не стесняется выражаться и говорит ровно то, что думает. Крис брезгливо морщится и всё поглядывает на Итана, будто ответы на нём будут написаны. Уинтерс только наблюдает, молча соглашается — они не грызут друг другу лица — и на том хорошо. — Несколько дней он будет у тебя, — Редфилд выжидающе смотрит, — Согласен? — Да. Гейзенберг растягивается в оскал — широко и плотоядно, вполне устрашающе выходит, потому что света от барных цоколей и тройки ретро-ламп на самом деле недостаточно, чтобы покрыть его самодовольство светом и вырисовать в нормальность. Он в полумраке всегда такой, это уже почти личное, подпитываемое изнутри алкоголем и паранойей. — Итан, — зовёт Гейзенберг, — Мы закончили. Крис остаётся сидеть ровно, но как минимум удивляется — сводит брови и приоткрывает рот — потому что Уинтерс не дёргается даже тогда, когда по его плечам без перчаток лениво проходятся чужие руки. Гейзенберг что-то кивает ему, забирает ответный взгляд и прячет ладони в карманы. Крису остаётся только раздражённо закатывать глаза. Он дёргает головой в сторону двери. Там он задерживается недолго: затягивает ботинки и всматривается на тянущего время Гейзенберга в коридоре, всё ещё дохуя бдительного и неуёмного. Итан проводил Редфилда взглядом, и сложным лицом, и, скрестив руки, задумчиво вперился ему в лопатки и широкую спину, ждал, пока он натянет пальто, или уберёт это паскудное выражение и сдвинутые к переносице брови. Итан не дождался; он вышел на крыльцо вместе с ним, за навесом почему-то шаркало во все стороны снегом и дождём, которого в доме не было слышно. — Я не могу просто уехать домой, зная, что у тебя тут творится, — звучит зло, в той мере, в какой Уинтерс запихнул бы его в багажник и привёз на скалистый обрыв; он вытаскивает пачку, за ней сигарету и зажигалку тоже. Итан налажал только слегонца. Он сам поехал решать проблему, он действительно сам притащил в свой дом потенциально враждебное биооружие и просто малознакомого на самом деле человека — человека ли? , присыпал к этому свою усталость и благодарность, присобачил в последний момент Редфилда и получил — охренеть можно — результат. — Я хочу помочь, — Крис подпёр плечом дверь, задымил после рваной затяжки, процедил сквозь зубы: — Ладно, если Роза в порядке, и отчасти это благодаря ему, я могу… закрыть глаза, но… Никогда больше не делай так. Итан разлепил губы. Уже начинало сушить горло, он полез пальцами к переносице, разгоняя напряжение с лица. Редфилд голодно и шумно выдыхал в слякоть, сжимал уже в перчатке перила до жёсткого скрипа, проминал под собой бетонные ступеньки в вытирающую в чисто чёрный тень. — Я не мог просто сидеть и ждать. У меня было предположение, и мне повезло, — Итан следил за проезжающими мимо машинами, изредка поглядывая в сторону Криса, — Я знаю, что делаю. — и, немного помолчав, добавил, — И мне жаль, что я подставил тебя. — Ты чёртов засранец… Я бы нашёл Розу. — Конечно. — С ума сойти, — сквозь язвительную усмешку Крис устало морщится, тонкой струйкой выдыхая дым. Темнеет быстро, даже после всего электрического и светового шума с вывесок — глухо. — Что теперь? — Думаешь, у него есть скрытые мотивы? — Я не могу этого отрицать. — Если бы он хотел навредить, он бы уже это сделал. Возможностей было до хрена, ему только пальцем шевельнуть и… — Ты же был на фабрике, — Крис отвёл сигарету в сторону. И на прищуренный взгляд в ответ, затянувшись, выдохнул густым дымом: — Хочу напомнить, кто ошивается у тебя в доме. «Он мог жить иначе, если бы не Миранда» или «Я не отрицаю его поступков» или «У всех нас есть дерьмовое прошлое» — всё это можно озвучить, это подходит, это правдиво. Но сейчас хотелось сказать другое: — Он не причинит нам вреда, — Итан вдруг нащупал в себе ту уверенность, с которой Гейзенберг стоял рядом у каменной изгороди за минуты до битвы. Он тогда не понимал — пьяный азарт, суетливость на грани с желанием отдать в этой битве всё. — Мы многое прошли вместе. — Если ты чувствуешь себя должным ему… — Нет, Крис. — он улыбнулся, — С этим порядок. — Ладно. Чёрт… — Редфилд задрал голову, глаза прикрыл и выдохнул в потолок, — Я подниму архив и документы. За вами будут наблюдать — за тобой тоже, Итан. Всё остальное мы с ним обсудили. Он отделился от двери, звякнул связкой ключей в кармане пальто. Итан негромко фыркнул — самая трудная часть, кажется, только что была пройдена. — Спасибо. — Береги себя, Итан. Я буду на связи. И без фокусов больше. Он проводил взглядом уезжающий форд, его номера и след от шин, ещё раз лупанул по его тёмным стёклам, не находя за ними Криса. Он стоял на крыльце один, в тусклом свете от перегорающих фонарей за обочиной; он думал, что сейчас неплохо было бы закурить, прежде чем дёрнуть за ледяную ручку. — Borgen macht Sorgen? Итан Уинтерс… Ещё не жалеешь, что связался со мной? Гейзенберг будто ждал его. Он подпирал плечом стену, щурился от ламп, теребил в пальцах свои очки. И, конечно же, тянул ухмылку, напрочь обтянутую нахальством и пьяным оскалом, режущим по губам. Отдалённо, остаточно даже, но Итан разглядел там обыкновенную усталость с суетливой нервозностью поверх. — Я не отказываюсь от своих слов. — О, ну какой ты душка! Обо мне сплетничали? — О погоде, блядь, — Гейзенберг вышагивает за ним до дивана. Итан чувствует внимательный взгляд на спине, на плечах, на лопатках, смотрит на опустевшую комнату, в которой теперь блаженно тихо. — Вы договорились… С барной стойки выглядывает блестящая грань бутылки виски, который Итан обычно цедил отвратными вечерами после ссор с женой или подливал их редким гостям. Он не думая достаёт бокал, перехватывает холодное горлышко и разливает по пухлому стакану на два пальца — он наполняется янтарём снизу, таким же чистым и плавким, как Карловы глазища. — Я был паинькой. Ну… пытался, по крайней мере. Информация для твоего друга оказалась ценнее, чем моя фактическая смерть. Есть... ещё бокалы? — Вон тот шкафчик, — Итан устало трёт переносицу, падает на диван, вытягивая ноги, — Нет, левее. Да, там. — Итан Уинтерс... — Карл неприлично растягивает его имя, скатываясь в бархатный полушёпот, щедро наливает виски себе в бокал, по всем традициям смотрит прямо в глаза: — Auf Dich! Твоё здоровье. Итан сперва долго смотрит: на протянутый бокал, на замершего Гейзенберга, на его растянутые в ухмылке губы и развязный, вседозволяющий взгляд. И смеётся. Тоже протягивает руку и бокал, звонко стучит стеклом и касается чужих горячих пальцев костяшками. — Остаёшься у меня, значит? В полумраке он… интересный. Карл нависает недолго, но достаточно, чтобы вляпаться в эту серьёзность и вечную настороженность; он заебался вусмерть, расхаживая перед Редфилдом свою правду, он откидывается на диван неприлично близко, задевая Итана бедром. — Если ты не против… — У меня нет выбора. А ты теперь, выходит, помогаешь псам? — Вынужденно, чёрт! Буду порционно скармливать им то, что знаю. И ничего больше! Пусть лепят призмы, реверсивность и прочую поеботу — мне хватило этого дерьма за жизнь. — Значит, можно тебя поздравить? — У Weinberg Kapelle поздравишь. Виноградная часовня над Вюрцбургом, там на холме огромное… чёрт, реально громадное поле, всё усеянное виноградной лозой. Ребёнком я там часами носился, хрен знает зачем. И в самом центре — крохотная белая церквушка с острой крышей и крестом сверху. Деревянная, с вырезанными куполом буквами у входа: Ave, Maria, gratiā plena. Пришлю тебе открытку. — …Думаешь там что-то осталось? — Едва ли. Столько лет ведь прошло… Он как сейчас помнит: эти белые стены, тёмная от разводов крыша, остро уходящая вверх, царапающая небо своим крестом. С резной орнаментальной дверью, через которую витражом прорезался яркий свет; внутри всегда чисто, и мéста только для парочки оборванцев-мальчишек. Рядом ещё крохотная скамья и пышный розовый куст. Зимой было охуенно страшно: все лозы повысыхали, их хрусткие тонкие ветки, словно мёртвые скелетные пальцы оголодавшей старухи, выкручивались вокруг деревянных колышек. На слабó туда можно было пролезть, обосраться через минуту и под хохот насобиравшейся своры ребят позорно выбежать. А вот летом смотрелось ничего. Всё залитое солнцем, сочное и яркое, а со склона можно высмотреть каждый их крохотный домик, каждую петляющую дорогу и людей, точками снующих по улицам. До горизонта было так далеко, так необозримо не достать, но Карлу ведь только этого и хотелось… — Тебе понадобится телефон. Открытки и письма долго идут, — по его скуксившемуся лицу Итан быстро смекнул, в какие дебри свернул Гейзенберг, и… Спрашивать не стал, лезть в душу тоже, только вылил алкоголь по бокалам и показательно пихнул бедром. Уже под ночь и круглые цифры на электронных часах Итан свалил к себе, только-только почувствовав, как предательски слипаются глаза. Гейзенберг его не дёргал. Только ляпал поверх низкий голос, все красноречивые вытяжки про Криса и пьяный гундёж. За это время бутылка дошла до дна и просвечивалась пустым стеклом с разводами на дне. Своим неповоротливым языком Итан сложно промычал очередной бред, пожелав даже спокойной ночи, и в темноте поднялся по ступеням, чтобы с разгона вляпаться в подушку.

***