Как человек с человеком

***

В соответствии с последними изменениями и всей похеренной документации об объекте — на этот раз без кодовых, по крайней мере среди своих это просто «та самая сраная деревня» — Крис дописывал свой контрольный отчёт о командовании, который скорее всего без отлагательств и поправок отправится под жирную серую папку за этот месяц прямиком в архив. Никто и не дёрнет всю кипу принтерных листов, пока не светанёт очевидным пробелом в глаза или не возникнут проблемы, так что теперь его ждёт плановый и заслуженный двухнедельный отпуск с алкогольными выходными и отрезвительным понедельником. Уехать бы домой… Не сказать, что повод был. Скорее — выпустить пар, распирающий уже своим объёмом череп — ещё со времён Далви между прочим, развеяться, отплакать чужое горе, щедро выполоскать его в алкоголе и закупиться пачками L&M на двоих. Потому что да, с ним связались по поводу Итана Уинтерса. Его контакты следующие за контактами жены, которая тоже в госпитале, его ждут прям с утра следующего дня в девять, потому что Итан очнулся. Уинтерс мирно закидывал горячую голову на грудь только будучи без сознания, ещё с чужих крепких рук и спущенной с вертолёта лестницы, весь обгоревший до копоти, полуживой, но, сука, даже так бойкий — кажется, включи его, заведи мотор и он слепошаро попрёт дальше, не видя препятствий. С обломками рёбер наружу и без сердца его заволокли в вертолёт и спустили через десяток минут после бронирования операционной на крышу госпиталя, так что Крис никак не успел вырвать его на поболтать. А говорить можно было дохуя. Он, кстати, единственный верил, что Итан выкарабкается. Сейчас Крис ведёт пропуском и холодит руки о блестящую нержавейку офисного турникета, пачка сигарет сама просится в пальцы уже на морозе крыльца, она выплёвывает сигарету из ещё плотно набитого, не мятого глянцевого упаковочного картона с устрашающими картинками об импотенции, когда со спины нагоняет тусклой тенью и отчеканивает приветствие кто-то из поддержки. Это по голосу очевидно, все эти заглядывающие в рот новички, такие послушные и хорошие… Парень в общем-то не разговорчивый, хотя среди своих наверняка сально отшучивал молодые годы, учился занимать своё место и препирался, но это ведь Крис Редфилд, с ним это иначе. Парень тоже с сигаретой, она уже у него во рту, и если бы не всполохи от зажигалки, глаза казались бы совсем уж чёрными. Однажды Крис приезжал навещать сестру в колледже — тогда было так душно, так высоко торчало огромное солнце и заливало светом асфальт, и так много девчонок выходили с завязанными в узел маечками на груди и коротких джинсовых шортах с рваным беленьким краем, за ними всегда катили на отцовских фордах такие же молодые глупые парни. Среди всей суеты у корпуса кроме сестры в него врезались плечами, сумками, чужой болтовнёй — жарко в общем было. А этот паренёк появился среди новобранцев в подразделении в этом году и знакомо так мелькнул среди толпы. И обошлось без феноменальной памяти на лица — просто эти тёмные оленьи глаза… В общем, в офисе в тот день ещё наебнулся кондиционер, и так сопоставились все обстоятельства стык в паз: снова та жара, принтерные листы отмахивали пот со лба, а в соседнем блоке показался кто-то знакомый. Они не обменивались ненужными словами, Крис просто по взрослому кивнул тогда, а больше и не надо. Разве что имя узнал, кроме позывного — Ник. Так что Николас сейчас не отчитывался, хотя мог бы собрать всё в сводку гладенько и кратко, чтобы выдавить ненужную холодность и матёрость, но он знал, что Уинтерс как-то тепло и близко связан с Редфилдом. Поэтому парень выбрал тактику и теперь на духу выкладывал как есть — Крис никогда не видел его таким — он плоско отражался в стёклах офиса, неровно держал сигарету в пальцах, не смотрел в глаза. И все эти нервные смешки невпопад далеко не от непринуждённой болтовни с Альфой. По его словам, Уинтерс прямо на кушетке до операции пустился выращивать сердце и даже наскрёб с соседних тканей пару камер с кусочком предсердия. Он всё ещё торчал рёбрами и вспоротым животом наружу, был больше похож на жертву больного ритуала, до тех пор, пока на операционном столе под общим наркозом ему не завернули всё внутрь, как мясной рулет с начинкой из костей. А дальше как в дешёвом студенческом триллере без хотя бы сносной аппаратуры: тело с охотой принялось крутить рёбра в нормальное положение, и всё под аккомпанемент сухого хруста, треска и звука плотно трущейся кожи о кожу. Ника вывернуло в туалете пару раз — парню не сложно было признать — он не на задании, блядь, он просто хотел выговориться и немного по-мужицки скупо всплакнуть Крису в ещё не снятый бронежилет. Редфилд объёмный и горячий — среди пляшущего в воздухе снега с ним на крыльце точно теплее, надёжнее, потому что среди всех вышестоящих он единственный ничего не доказывал, не давил и просто слушал, молча добираясь до фильтра. Уинтерс на кушетке был серым, темнее и тускнее свежих больничных наволочек, на ощупь плотным, задеревенелым и прохладным, будто его вымачивали в ванне со льдом. Просто труп — таким он был и должен был оставаться, когда парень уходил выполоскать лицо и ладони в ледяной воде. Но его имя громко назвали в коридоре, через динамики попросили подойти опять, чтобы показать как этот самый Уинтерс порозовел и пустил пульс. Отвратное зрелище, честно говоря. Как и все присланные Амбреллой бойцы с замашкой на дресс-код из трупного оттенка кожи и белёсых рыбных зрачков. И вот так. Ник ещё немного постоял молча, докурил, долго прижимал фильтр к донцу пепельницы, коротко дрогнул губами и подбородком, вяло дёрнул рукой в сторону Криса, сдержался и поблагодарил словами. О, вот кому действительно нужен был отпуск. Сам Крис не спешил: он подсел в последнее время ковырять пачку на два раунда подряд, а на морозе так хорошо и пусто. С утра пришлось уладить вопросы с выпиской: госпиталь удерживал Уинтерса до посинения — трупного или нет, но держал крепко, потому что как же, такой прецедент на изучение. Итан держался молодцом пару часов с пробуждения, облазил палаты и навещал Мию, а потом все-таки просел. Его не хотели выпускать на вольные хлеба, по крайней мере без авторитарного подтверждения о состоянии его здоровья извне. И всё просто: Итану нахер не сдались вот эти анализы, он американец и у него гражданские права, которые хуй отберешь, как и его общее настроение и желание рвать глотки всем, кто подходит с больничной картой. И Крису тоже — он вообще без карты, но на него Уинтерс сунулся с кулаками сразу и без объяснений. Редфилд быстро замял дело, чтобы лишние глаза и уши не видели этот ужаснейший диалог, забаррикадировался ещё дверью и собой, дал остыть и подумать, выговорил и объяснился за тот самый вечер, а после повёз домой. Они поговорили. Даже предупредительный телефонный звонок мог закончиться его, Итана, смертью, и тем, что не-Мия охотно выскребет из люльки Розу и свалит в деревню. Это не случайная наводка, не плановый забег с препятствиями, это сраная спасательная операция — шлюпка, которую всё равно опрокинули и перевернули вверх дном, заставив налакаться вдоволь солёной воды и запихав в карманы поглубже рыбу — на чёрный день. В машине Крис рассказал про Розу: её не обнаружили на месте, но ещё не нашли тела и ясно дали понять, что отчаиваться и реветь в подушку не наш вариант, и, несмотря на отпуск, Крис возьмёт оплачиваемые рабочие дни и найдёт её. Тут без вариантов. Лицо Итана выбледнело тогда в пустой белый лист, контрастно выдиралось из кожаного чёрного салона — страшно и пусто. Ходячая оболочка без начинки. — Мы её найдём, — Редфилд уверенно стискивал руль и угрюмо белел костяшками, хотя хотел бы сжать всего Итана и вплавить ему эту уверенность и непоколебимость в голову, чтобы не выглядел так убито. — Черт побери, — спустя одно долгое молчание в лобовое стекло, попробовал взяться с другого конца: — Лучше скажи, Мию видел? Как она? Дурацкий вопрос, как и всё здесь: болтающаяся у зеркала ёлочка, тихий стук поворотников, бьющий по лобовому стеклу снег. Наркотически спрыгивать с одной иглы, садиться на другую, коситься взглядом и не пропустить поворот. — Меня узнала, — Итан горько хмыкнул, проносясь предистеричной дрожью по губам, — Потом сразу уснула. Даже поговорить не успели. Он ведь отсиживал на белоснежном кресле в палате Мии всю свою пустоту и тяжесть, всё то время, как очнулся, в перерывах между капельницами да и на них тоже шаркал больничными тапками и катил вешалку с силиконовыми пакетами за собой: моргал и пропускал под ресницами мимо целые часы, которые мог бы пустить в ход явно не здесь. Бесполезно растворялось время. Мию снова и снова накачивали успокоительным и снотворным в довесок, так что поговорить всё равно бы не вышло. Её белое в свете ламп лицо с ссадинами, такие же побитые руки и тонкие запястья с колотыми дырками от шприцев на синеватых венах, вся содранная кожа в багровый клеточный настил: просто лежали поверх белых простыней так безжизненно и тускло, что Итану больно было выглаживать её волосы и не получать в ответ ничего, кроме обветренных губ и подрагивающих в дрёме ресниц. И ни единого звука, ей даже не снились кошмары, она только находилась там всем хрупким телом и больше ничем. Крис паркуется у дома, он сразу видит, как Итан насильно вытаскивает себя из машины. Тенью заходит домой, замирает в порогах, следует так до гостиной, громко среди всей тишины дома нависает и думает, куда себя деть. Он выдавливает: — Я хочу побыть один. — Ты себя в зеркале видел? Серьёзно, если не видел — так посмотри. — Мне насрать. — Мне нет. Я знаю, что тебя дерёт к машине. Не вздумай даже. — Редфилд мажет взглядом по чужому лицу, ищет там что-то и, видимо, не находя, натыкается снова на пустоту и глубокие тени под глазами. — Пиздец, просто, Крис. — Итан вдруг валится. Он не падает, хотя Редфилд уже порывается к нему, он стекает по стене в прихожей, он скулит, зарывается руками в волосы, ладонями мажет по лицу, уходит все глубже, исчезает. В доме кроме них никого нет. Итан разбит, треснут осколками по всему объёму и площади, и сделала с ним это пятёрка больных ублюдков, и кроме них по мелочи каждый обратившийся деревенский, и армия Гейзенберга — его солдатов то и дело выковыривали из-под пепла. И в довесок тот факт, что Редфилд все-таки проебал план. Начинало казаться, что внутри Уинтерса плавало и гнило на самом дне целыми титаниками самое обыкновенное нежелание жить вовсе, и все эти «ради дочери, ради жены» просто давали повод двигаться мышцам и запускали мозг по щелчку. Машинно, устало, остывши во всё комнатное и чужое. Крис предложениями вбрасывал в пустоту звуки, он мог и хотел выслушать: и злобу, и ненависть пустить, и тоску, но после его проёба Итан просто не верит, ни во что блядь, и это больно. И извиниться здесь дело плёвое, но не меняющее факты и стоящую за ними стену из недоверия, молчания и недоговорённостей. Его ведь так учили: гражданских не подпускать, действовать быстро и расчётливо, никаких соплей. Сейчас Крис выдавливал из себя все сопли, которые только мог придумать. Все эти бутерброды, кружки горячего всего подряд, учтивые мелочи, толкания в кровать на отдых, пока Итан не начал вытекать и мрачнеть снова от головной боли. Редфилд всё равно сидел в гостиной и ждал подвоха до самой ночи, пока Уинтерс не выпростался на кровати настоящим неподдельным сном. Криса тоже рубило, и вырубило уже на своей кровати в удобной холостяцкой однушке, пропустив как-то всё время в машине мимо. А наутро — без кофеина, без света за зашторенными окнами, во всём мраке и боли, без Редфилда, Итан проторчал, наверное, целые часы и пялился в белую стену, и глазами, и упирался бы уже лбом, и начал бы биться в мясо и оставлять артхаусные кровоподтёки, пока не блеснуло какой-то догадкой — так чисто и понятливо, прозрачно, словно его вдруг ткнули носом в самое очевидное: Роза наверняка была у Гейзенберга. Больше просто нигде быть не могла. За неполную неделю их революционного сожительства он достаточно удостоверился в том, что Гейзенберг просто так ничего не делает. У него полно козырей в рукаве, стратегических за и против, планов А и Б, он буквально весь из них соткан и продумывал всё до мелочей: ему уж точно ребёнок на руках не нужен. И вот эта мысль конкретно смывала всё предположение в чистое нихуя. Но проверить всё же стоило — что если да? О, сейчас любая зацепка тормошила эту сосущую пустоту под рёбрами, вытряхивала какие-то чувства наружу, поводом давала снова продраться через утренний свет и плотные шторы глазами к машине. Подсунул ли Крис маячок? Гейзенберг ясно дал понять, насколько свободолюбив и как относится к организациям, подобно этой: и ребят Криса, и самого Криса, и всю Амбреллу, красную или синюю, все её подразделения, каждого, блядь, кто хоть как-то причастен, он клял не хуже самой Миранды. Их поводы разговорить тишину кружили и плясали вокруг одного и того же: Сучара Миранда, ёбнутая пернатая тварь, ублюдки из Амбреллы, тупорылая солдатня, годящаяся только на пушечное мясо… Сколько прошло с момента взрыва Итан не осознаёт. Если начать считать все светильники и длинные полосы ламп операционных и палат, потолок собственного дома и сопровождение Криса, получится около трёх, может там и больше, он просто ни черта не знает, сколько лежал в отключке и почему тот парень из отряда Редфилда так страшно на него смотрел; и это так мало и много одновременно. Все их с Мией цветастые кружки на кухонной полке, и высокий стульчик Розы, всю летнюю обувь и крохотные ботиночки дочки, пустые кровати и чёрные комнаты без силуэтов, он будто не узнавал: слишком плотно проехалось пиздецом по голове. Три дня, а значит Гейзенберг вовсю уже продвигается по известному одному ему направлению. У Итана же ноль информации и минимум времени, чтобы его нагнать. Так что он будит отпечатком мобильник, находит номер, не думает вообще… — Я хочу прогуляться. Голова раскалывается, — Итан отчитывается в трубку Крису, потому что он требовал отзвонить. Он криво пытался в убедительность, в здоровую усталость, но не придумал, что ещё можно сказать. Добавил на всякий случай: — Куплю цветы для Мии. А Крис — чёрт его знает, если честно, верит или нет, но молчит. Долго так, заябывает даже держать телефон у уха. — Я приеду, — ему наконец отвечают, и прежде чем он договаривает, Итан отплёвывается иглами из желудка. — Не нужно, Крис. Не надо меня пасти, мне, блядь, хватило этого и там! — и он незаметно скользит и рушится с Эвереста в подножие и разбивается там в ярость. Он уже кричит, он собирается и убого клеится заново, чтобы договорить: — Дойду пешком до госпиталя, хер с ней, с машиной. Я не могу дома сидеть… И спустя одно молчание с другого конца, он запрокидывает голову. Ему хочется завыть, залезть на потолок, выкрутить шею на весь оборот до влажного хруста, ему нужно… — Чтоб отзвонился. И когда домой вернёшься — тоже. — Крис дипломатичен и строг, он не бычит в ответ, спасибо хоть за это. — Понял. — Ладно, Итан. — ещё раз соглашается, даёт добро уже себе самому, — Если возникнут проблемы — любые, позвони мне. Кладу трубку. — Давай. Итан отключает звонок. Он хочет разбить телефон об стену, он хочет разобрать на кирпичи дом и… Он выдыхает, выдавливает из лёгких всю скопившуюся злость за эти — сколько вообще? — минуты долбаного разговора. За всё пустое утро. И он не думает. Что Крис пытался помочь, как мог, ему сейчас только яростью железобетонно прокатываться по себе и другим, он ничего не видит перед собой, он слеп, его снова тошнит, и на этот раз, кажется, реально. Идти вслепую было не впервой. Итан — отключи страх, думай мозгами, а не эмоциями — открывает ноутбук и ищет карту Румынии. Ему примерно хоть накинуть, предположить, куда этот ёбнутый псих может двинуть, куда бы он сунулся в первую очередь. Помогают только обрывки из их разговоров: в основном всё озлобленность и ненависть, но редкое с теплотой про дом, про науку, про «Пространство, время и материю» и Нильса Бора. И всё это Германия, его немецкие корни и пьяная горделивость, вместе с чистеньким безменом на груди и полимерными танками, навороченной техникой и позывными для трупной армии. По границе ломанулся, что ли? И двигаться, выходит, надо строго западнее. Итан долбится в карту ещё долго, думает, где найти пистолет из полимера и сколько с собой брать налички…

***

Уинтерс проехал кривой спуск в деревню: оттуда несло сажей и копотью, всем этим адом во плоти, гнилой болью и ужасом. Истлевшие кусочки, серые и масляно мажущие густой пылью, они выплывали из воздуха на манер ебучего Сайлент Хилла и не давали увидеть, что было впереди. Туманом загородило дорогу, фары проносившихся мимо машин слепили глаза, пугали своей неожиданностью, вырывались из тумана слишком быстро. Спустя часы чётко по трассе в медленном темпе, пристально изучая боковины леса из окон, он останавливался и рыл глазами траншеи по карте, искал какие-нибудь отметины, хоть что-то знакомое. Все следы, которые могли быть, уже трижды замело снегом. Он проезжал бензоколонки: пару штук по дороге, около развилок, и одна небольшая заправка с магазином. Закрытая, со снятыми камерами и пробелами асфальта у фонарей, черная и потухшая среди дня. Итан тенями отражался в окнах, смотрел на пустую кассу, шевелил извилинами и пластинкой зажевал уже этот кусок площади, трижды переварил его, а ответ так и не появлялся. Он свернул в ближайший пригород спустя ещё час. Итан так же внимательно разглядывал всю улицу, каждый закоулок и магазины. Он мог припарковаться и искать ближе, он делал так несколько раз, но сильно упускал во времени. Всё начинало залипать паникой, упущениями, страхом, что он ищет совсем не там, не здесь, смотрит не туда. Вообще не туда… Фасады домов одинаковыми прямоугольниками врезались друг в друга, и там, где могли быть пустые проёмы, торчали высокие мусорные баки, ящики для сбора нуждающимся, старые телефонные будки, банковские автоматы и закрытые с ночи прилавки. Вокруг магазины, полупустые, без аншлага, потому что все сейчас на работе, только мамочки выкатывают на улицу коляски. Пустив второй круг — уже под вечер, он объездил здесь вдоль и поперёк, в глаза вдруг бросилась жёлтая краска на мусорном баке. Итан ёбнул по тормозам, скрипуче проскользил ещё метр по нерасчищенному асфальту, и всё ошарашенно лупился в этот чёртов бак. Краска. Жёлтая краска. Эта чёртова краска, которой Гейзенберг делал ему пометки, указатели, подсказки, короткие «удачи», щедро метил нужные ящики с ценным содержимым. Уинтерс быстро выдернул ключи из замка зажигания, подскочил и хлопнул дверью. Пальцами трогал черту, сухую жёлтую отметину, она ещё не потрескалась на морозе, выглядела свежо, и от неё росой и брызгами по снегу вокруг. Не напоминала вообще ничего: просто черта, она не указывала на конкретное, просто застряла и висела на пластиковой стенке бака. Он бегло осмотрелся — среди всего белого и плотно снежного, россыпью чёрных пятен и проплешин земли, пьяно искал всё неочевидное и принадлежащее только им двоим. Никто другой бы не понял. Но Итан заполошно видел в этом знак, он обошёл весь квартал, облапал взглядом все одинаковые фасады. И остановился аккурат перед пустой застройкой, мрачной и тусклой. Без горящих вечерних фонарей, обнесённых лужаек и огоньков, без автомобиля под крыльцом. С одним пропуском застекления в декоративной двери. Было похоже на то, что нужно. Итан оторвано двигался — всё рывками, каждое действие и поздно приходящие мысли. Он наркотический приход, он не замечает ничего вокруг, а в голове кроме пустоты начинает фоном греметь больной тревогой: Гейзенберг и все его слова про чудо-ребёнка, и другие, надёжные «справимся», что он мог просто развлекаться, даже тогда, под самый их конец и начало битвы, когда дымил в лицо и по-свойски подбадривал. Когда говорил что-то про сотрудничество и ценность его союзника. Что он мог развлекаться… Уинтерс вытащил из куртки пистолет, плотно перехватил правой, резко дёрнул за ручку, сделал шаг внутрь, и — еле увернулся от летящей в него железки. Увернулся — сперва показалось, что да. На деле она зависла под подбородком, острым концом царапая шею своим стальным холодом. Итан рефлекторно замер, осторожно сглотнул, остановился, вглядываясь в проступающую из темноты фигуру. Да — перед ним определённо стоял Гейзенберг, вырезанный тусклым светом с улицы, в плаще, со звенящими побрякушками и с той же опасной придурью в глазах, что и на момент их последней встречи. — Это я! — Итан обозначился, самоопределился, блядь, только бы Роза была в порядке. Щёку царапнуло ещё одной летящей мимо хренью. Уинтерс продолжал ровно держать пистолет, целясь куда-то в грудь. В его ситуации это не то, чтобы разумно: пули полимерные — специально брал, но чего стоит эта угроза, когда горло в любой момент могут рассечь стальной пластиной. Приходилось неудобно задирать голову, чтобы сглотнуть. — Блядский Итан Уинтерс. — силуэт затянуто проговорил, тяжело, обдувая холодом с порога и страшно нависая из темноты всем собой. Он кругло уставился из темноты ярко жёлтыми ровными огоньками из-под очков. Дуло пистолета замерло вместе с Итаном: наверняка Гейзенберг уже пробовал его дёрнуть, и теперь ненавистно косился взглядом на полимерную хуйню. Они примерялись взглядами ещё с минуту, прежде чем железка плавно соскользнула вбок. Её не убрали окончательно, она висела в сантиметрах под кадыком, но дышать стало заметно легче. — Ты оставил знак. — начал Итан. — И ты его, конечно же, нашёл, — тихо ответили из темноты. И снова тишина, неясная и непредсказуемая с обеих сторон. И Гейзенберг нарушает её первым: — Чтобы ты знал, Итан Уинтерс, я искал тебя. По всей грёбаной деревне искал, пока её не взорвали нахрен. — взглядом коротко тронул незапертую до конца дверь. Итан заметил, как что-то менялось там во мраке: — С тобой ещё кто-нибудь есть? — Я пришёл один. — Итан стиснул зубы и челюсти, крепко сжимая пистолет во влажных ладонях. — Вот как. Ты из-за Розы здесь. — Гейзенберг выцарапывался из проёма медленно, но верно: глаза привыкали. А теперь сам сделал шаг вперёд, и ещё два, плотно прижимая Итана, пока тот своим телом не захлопнул дверь. Короткий тусклый лучик света сузился и пропал. Итан оказался зажат: справа рукой — Гейзенберг провернул замок на двери, слева железной пластиной у горла. Они почти в один рост –шляпа мешала увидеть разницу. — Нам не обязательно это делать. — Итан дипломатично пытается сгладить углы, которые Гейзенберг наращивает с каждой секундой, пространственно искривляясь в ту шипастую пиздотень, как тогда в деревне. И всё это пока в воздухе, весь поднятый металл и задранный подбородок Уинтерса, пока никаких реальных пил и мясорубки, пока ещё есть шансы оставаться людьми. Гейзенберг внимательно и ровно пялился, оценивая что-то поверхностно, щемился вглубь, анализируя. Полы его плаща касались Итановской куртки, пока пистолет Итана крепко упирался в чужие рёбра. Было тесно, и между ними, и от всех мыслей в черепе. — Сам то ты не спешишь убирать свою игрушку, — Карл недовольно сверлит глазами пистолет. Воздух между ними постепенно нагревается, в ущерб всему похолодевшему дому, голодной усталости и бэкграунду. А ведь Крис где-то болтался сейчас — Итан аккуратно вытащил маячок из зазора у шины и прилепил прямо на асфальт. — Давай вместе, — предлагает Итан. Он не то, чтобы в выигрышной позиции, нет, но он знает того, кто стоит перед ним: Гейзенберг вполне мог размазать его уже трижды, а Итан мог выстрелять всю обойму ему в живот, они оба ебанутые — по разному, Карл из-за своего прошлого, а Уинтерсу уже нечего терять, он свою жизнь давно ни во что не ставит, им бы померяться хуями на толчке и решить наконец, кто из них больнее. Короткий кивок в ответ — соглашающийся и осторожный, и пластина медленно сдвигается в сторону. Итан убирает палец со спускового крючка, тоже отводит медленно. Очень напоминает прелюдию: сейчас они мистер и миссис Смит, они уберут свои игрушки прочь и вгрызутся друг в друга, очень заполошно и остро, и будут выяснять что-то своё. Итан слабо понимал, что именно: Гейзенберг шёл у него на поводу, оставлял знаки, не резал пластиной по горлу, соглашался. — Брось. — Гейзенберг настаивает, требует взглядом и авторитарностью. Мотает головой и подбородком в сторону тумбы у входа. — Туда. И без фокусов. Мне не нужны лишние дырки в животе. Итан бросает пистолет на тумбочку. Он тоже готов на согласия, он в браке уже шесть лет, он знает, как это. Полимерная хрень шумно проезжается ещё десяток сантиметров, жадно скребёт под собой поверхность, прежде чем замереть. — Молодец. — Гейзенберг довольно скалится, остро и клыкасто оседает по коже мурашками или чем-то ещё: всё становится очень просто и допустимо. Он звонко бросает пластину под ноги и отходит на два шага назад. Даёт пространство. И следующее мгновение, Итан готов поклясться, бьёт под дых не хуже всяких там железных прутов и пластин: со второго этажа доносится детский голос. Роза. Гейзенберг странно замирает, зависает, будто на него вылили ведро ледяной воды. Прорезается во что-то своё, ледяное и колкое. — Мне казалось, мы закончили на хорошей ноте. — выпалил Итан. — Тогда объясни мне, как так получилось, что Роза у тебя? — Я её не крал! — громко бросил в ответ. Выпростал пустыми руками в стороны, изображая всю искренность и правду этого мира: — Пришлось забрать с собой. Иного выхода не было. По крайней мере, я его не нашёл. — Да ну? — Итан теперь тоже пуст, его ужасно тянет наверх, по звуку, всего пару шагов пройти и… — Послушай: что по-твоему я должен был сделать? Оставить возле алтаря? Там всё горело, сам должен помнить. Её бы сожрали ликаны, если бы мои солдаты не добрались первыми. О, или ты, видимо, хотел, чтобы я отдал её BSAA? Лично в руки, блядь, положил, и спокойненько ушёл в закат! Вспышки ярости у Итана за последнюю неделю всё чаще, но сейчас все клокочущее и злое, незакончено вызревши, опускается обратно в желудок, оседает и больше не рыпается. Итан понимал. Он помнил, как Гейзенберга рвало на волю, как он растрескивался по швам и выдирался наружу. Он к Амбрелле и на километр ближе не подойдёт. — Хорошо. — Гейзенберг удивлённо вздрогнул в ответ. Он не ожидал, что Итан примет. — Ладно. Она в порядке? — Она кашляет. — он вытаскивает слова из себя, выглядит остро, словно Итан всё-таки незаметно нажал на курок и подстрелил: тенью виновато и растерянно, но это же Гейзенберг, ему просто мерещится. — В последнее время стало чаще. — Я посмотрю, — кидает Итан, и это последнее, он уже летит по лестнице наверх. Не оглядывается: сейчас спокойно, его пускают, Гейзенберг вообще странно податливый, и эта краска у дома… Всё больше выглядело так, будто его ждали здесь. Карл невольно бросается за ним: само выходит так рвано, он идёт следом, видит, как обеспокоенно Итан ищет глазами дочь, и упрямо идёт за ним. Роза среди огромной двухместной кровати такая крохотная, своим весом легонько проминает матрас и покрывала. Итана кидает к ней, он напрочь забывает, как дышать, совсем забывает про Гейзенберга, тенью застывшего в проёме. Он берёт дочку на руки, и это невероятно, какая она настоящая на руках, тяжёлая для уставших плеч, с розовыми щечками, смотрит огромно в глаза и угукающе тянется ручками к лицу. Итана трескает тяжёлой улыбкой, каким-то восхищением и искренностью, у него больше не остаётся пустоты между рёбрами, над кишками и за сердцем, там всё плотничком заливается горячим, и так полно внутри, словно мало всей той натянутой поверх кожи. Он сосуд, он вмещает в себя целыми литрами счастье, ему ничего больше не надо, всего мгновение назад он был пуст и наполнен иглами, он царапал себя изнутри, заполнял себя совсем не тем. Роза настоящая, такая живая, она совсем не напоминает мертвенно бледную Мию под капельницей, она больше походит на реального Гейзенберга сзади. Совсем немного под носом мокро, а вокруг сплошные салфетки и одеяла, на тумбочках в ряд выстроены баночки смесей, детское пюре, бутылочки, коробки и стопки полотенец, белья, пелёнок, там настоящий пиздец и бред всего мира. Это смешно, это нелепо, это непонятно, и хочется просто вывернуться, не выпуская дочку из рук, повыламывать парочку лишних позвонков в шее, впитаться вопросом в глаза, потому что верится с огромным трудом. — Я пытался что-то сделать. Я никогда не болел, иммунитет, сам понимаешь. И я не знал, что именно. — Гейзенберг что-то объясняет, а Итан ловит слова через звуки, он такой идиот сейчас… — Мне кажется, она вспотела. Ты переусердствовал с одеялами. Вот она и простыла. Ошибка новичка… Уинтерс что-то находит. Оно плотное, ощутимое, но непонятное. Оно внутри него, или Гейзенберга, это ответ на какой-то вопрос. Ошибка новичка… Да, он, выходит, заботился о ней. Итан отлипает от круглого личика и находит Гейзенберга в проёме — он молчит и смотрит внимательно, пристально так, напоминая что-то искусственное. Он точно треснул где-то по дороге, рассыпал там себя и ещё не склеился. А Итан вдруг не находится со словами. Он сейчас в раздрае: он наконец нашёл дочку, это невероятно. Наконец держит её в руках, и она в порядке. Он просто не может осознать до конца. — Вот как… — глухо отзывается Карл. И затихает. Его в комнате вдруг совсем мало, словно и нет вовсе, он пропадает. От былой напыщенности и самодовольства в деревне мало что осталось. Больше брало беспокойством, остротой, чем-то колющим и знобящим. — Она молодец. — вдруг отзывается. Немного теплее, в полуулыбке, которая сразу же меркнет. — А ты, выходит, приехал мстить? Пистолет вон полимерный прихватил… — Блядь, Гейзенберг, — Итан выдыхает. Нет, ему сейчас вообще похуй, если честно. Он полный, его хватает на то, чтобы сверху сесть в машину и доехать домой в целости, он слишком счастлив, чтобы что-то доказывать. — Брось. Я отличаю врагов от… короче, с этим порядок. — Ладно. — тот вяло мотает головой в окно, и уже тише себе под нос: — Порядок, значит… И замолкает. И зачем-то подходит ближе: к самой кровати, коленом тяжело упирается в край, близко к Итану, склоняется над Розой, со всеми своими волосами и снятой шляпой напоминает плакучую иву, и в движениях столько выразительной нежности и бережности, аккуратности, словно он одним своим видом может ей навредить. Итана пробирает: ему впору бы оттолкнуть, наорать, уйти и хлопнуть дверью, завести мотор. Но он сидит, ему взамен вдруг обдает спокойствием с макушки. И он соглашается, ему это ново, незнакомо, он вздрагивает, когда Карл осторожно разворачивает одеяло в стороны. Потом доходит: он же сказал, что ей жарко, вот Гейзенберг и убирает лишнее. Итан неестественно замирает и, кажется, глупо открывает рот. И вот это точно что-то новенькое. Он пропускает это чувство. Через себя, это странно проходится по горлу вниз, оседает в лёгких теплотой и тревогой, и он не знает что делать. Это гирей таранит весь фундамент и бухается на дно. Он сглатывает. А Гейзенберг так близко, и от него почему-то совсем не пахнет табаком. — Хорошо, что ты нас нашёл. — говорит тихо, близко, и смотрит в глаза, — Откуда вообще узнал, где мы? — Ехал от деревни на запад, по трассе. Я думал, что ты попытаешься пересечь границу. А дальше увидел жёлтую краску и… Итан забывает, что хотел сказать, когда Гейзенберг мягко улыбается ей — Роза тянется руками, улыбкой в ответ, она бормочет что-то неясное и вяло отпихивает Итана в локти. Потом Гейзенберг отваливает. Он снова даёт место, и Итан вспоминает, что в общем-то пора ехать домой. Он спускается на этаж ниже, пока его тенью провожают до самой двери. И выглядит так, словно это Итан отобрал последнюю Карлову дозу первитина, хотя вроде как должно быть наоборот. Что-то не даёт выдохнуть. Ему не хочется выходить из дома вот так, ему надо что-то сказать сейчас, и он нихуя не понимает в моменте, потому что сзади маячит Карл, он тоже замирает следом у двери, он ждёт, словно что-то не договорил. — Что будешь делать дальше? — Итан спрашивает. — Ну то есть. В планах все ещё Германия? — Какой ты любопытный, Итан Уинтерс. Меньше знаешь… Они останавливаются у крыльца. Там автомобиль, Итану всего пару шагов до него, чтобы уехать прочь и забыть про весь этот пиздец. И крепко спать, да. — Садись в машину. — слова вылетают сами. Уинтерс даже не сразу осознаёт всю суть сказанного. — Что? — и, о, какой же ошарашенный голос. Он должен был расслышать. — Я забираю её домой, — объясняет Итан. Сзади что-то болезненно скрипит, он не сразу понимает, что стальная пластинка на полу сгибается в три слоя. — Тебе, возможно, нужна помощь с временным жильём. Он всё-таки оборачивается: ему нужны глаза. Карл, кажется, убирает с лица эту тоску, расчищает осколки и заменяет на вполне человеческое изумление. На взгляд Итана: определённо лучше, оставайся так, так хотя бы можно продышаться нормально. — Ты влез в частную собственность. — дополняет. Гейзенберг улавливает: он ощетинивается, теряет волнение и меняет на грузное напряжение в плечах. Начинает рационально взвешивать. — За тобой следят. Это как минимум безрассудно. — За мной не следят. — Итан чётко расставляет это: Крис не в счёт, это не входит в его рабочие обязанности, это навязчивое волнение и то, что они давно друг друга знают и заботятся, как могут. — Я приехал сюда, и об этом никто не знает. Иначе тебя бы уже взяли. — Ладно, пусть так, — он скрещивает руки на груди и морщится, — Гарантии, Уинтерс. — Никаких, — Итан встряхивает свободной рукой, — Я просто предложил. Я могу помочь. — А тебе это зачем? — Гейзенберг раздражается: Итан не говорит прямо, там точно есть подтекст, но не разобрать какой. — Господь… Я же не уговариваю. Как хочешь, — Итан почти отворачивается, когда его вдруг хватают за локоть. — Ладно. Я согласен. — и в ответ на очевидное непонимание в чужих глазах: — Здесь уже небезопасно, ты прав. А мне… Мне пиздец как хочется горячей воды, ты представить себе не можешь. Дай мне минуту — вещи собрать. И покурить. — в голосе прежняя броня из холода и стали. Итан честно не понимает, почему его это бесит. — Я подожду в машине. Зато на улице, в яркости снега и розовощёкой Розы, всё вызревает в радость, обретает краски, снимает с плеч напряжение и боль. Он прошёл все круги ада, и вот она, наконец, у него на руках. Всё хорошо. Всё в порядке. Гейзенберг возвращается с рюкзаком, в привычной шляпе и очках, с сигаретой во рту — и когда успел поменять марку? Рюкзак отправляется на заднее сидение автомобиля, пока он докуривает в свете зажжённых фар. — Не нравится мне эта идея. — холодно чеканит, бросая окурок под ноги и садится в машину. — Параноик. — отшучивается Итан. Вспоминает их двоих за минуту до сражения. Всё выкрутилось наизнанку. — Розу держи. — И в ответ на выросшее изумление Карла и задранную бровь: — Брось, я тебе доверяю. После всего-то. Сажать Розу в детское кресло на заднее не хочется: ему нужно видеть её, и желательно как можно ближе. — Ко мне иногда заходит Крис. — он гулко заводит мотор, жмёт по педали и медленно выкатывает с улицы. — То есть либо ва-банк, либо мне прятаться в гараже? — возвращает Гейзенберг. В голосе опять эта сталь, Итану не нравится. — Сраные BSAA… — Он по личным причинам. И у нас два выхода сейчас: ты останавливаешься на день, может на два, если повезёт, готовишь всё, что нужно, и уходишь. Либо: я вытаскиваю Криса на приватный разговор и прошу умалчивать о тебе. Он не поймёт, но, знаешь, договориться с ним можно. И за ним должок. Гейзенберг неубедительно смотрит в ответ: — Этого мало. Этого пиздецки мало, Итан Уинтерс. Я про второй вариант, если что. Твои гарантии — хрень собачья. — Пока хватит. Он может навести справки, как тебе помочь. Если ты согласишься, конечно. — Так доверяешь им? — Гейзенберг остро скалится, язвительным смешком вытягивая напоказ своё недоверие. — Только Крису. Эй, подумай сам: да, он работает на BSAA, но он всё ещё обычный мужик и мой друг. — Итан снова вглядывается в эту морось за стеклом, на весь густой снег на дворниках машины, на всю сраную метель за окном: он почти проезжает поворот — нихера не видно. — Он видел вещи похуже. — Ладно, Итан Уинтерс. Постой, я… не помню, как маму Розы зовут. Она же меня первая сдаст. — опускает глаза на малышку: передние прядки волос свисают следом, и Роза — Дева Мария, это действительно происходит? — тянет за них пухлыми ручонками. Итан давится своим изумлением в который раз за день. — Она в больнице. Карл выдержал паузу, заполняя молчание довольно угукающей Розой. Кашляющей местами, иногда выдавливая хрипы в притихшем голосе. Итан вспоминает матовый пластик аптечки, его округлые ручки и содержимое, сиропы от кашля. — Она не так хорошо восстанавливается. — Итан добавляет. — Продержат в госпитале ещё пару недель. Может месяц. Миранда ставила на ней какие-то опыты. — выплёвывает последнее с особенной злостью. — Я знал, что она привела женщину. — и это здорово задевает: Уинтерс напрягается в плечах, твердеет взглядом и белеет костяшками на обивке руля. Карл замечает: это нормально, он не обязан отчитываться, просто хочет сгладить: — Нам запрещено заходить в лабораторию. Было, блядь, запрещено. Так что мы не встречались. Итан верит — кивает в ответ, и который по счёту возможный конфликт растворяется в разговоре. Жёлтый свет проезжающих мимо машин мелькает огоньками за стёклами и не сходящим с утра туманом, почти не режет глаза. Догоняет шарканьем резины по асфальту, тоже быстро, проносится звуком за окном от каждой несущейся машины. Темнота ночи обволакивает полностью и со всех сторон, Роза на руках Карла мягчеет и засыпает. Дальше они едут молча, каждый в своих мыслях.

***

Колыбелька в доме наконец-то не пустая — Уинтерс аккуратно вкладывает туда Розу, он уже поменял все пелёнки на свежие и чистые, там её обезьянка и мягкие цветные кубики. Малышка плачет — она так хорошо спала в машине, а теперь её разбудили. Итан убаюкивает её на плече, качает, не обращая внимания на плач: к этому за шесть месяцев привыкаешь, куда страшнее, если бы она молчала. И это… блядь, это прекрасно, он счастлив, ему так хорошо и спокойно, впервые за столько времени, что улыбка не сходит с лица весь поздний вечер, вытекающий уже в ночь. Гейзенберг теперь пялится дольше обычного и замирает в каждом проёме незнакомого дома. Он, впрочем, пока не изображает слона в посудной лавке, хотя перчатками судмедэкспертом чистенько и заинтересованно прошёлся по мелочи вокруг тумбочек и рамок с фотографиями, собрал пальцем скопившуюся за неделю пыль, облепил взглядом каждую стену и совершенно не вписывался. Он уже снял в прихожей плащ, стянул рюкзак у стены, потом забрал всё обратно в руки — нельзя оставлять следов, иначе незваный Крис Редфилд пристрелит его на месте без надлежащих вопросов и сопутствующего следствия. Он чужой, он всё ещё отдаёт тем свирепым безумием, вокруг него мозгом дорисовывается весь антураж: вот жёлтые стены, вот решётки и облезлый бетон, вот алая кровь вязко съезжает со стены, а этот гул в ушах… Гейзенберг зависает на плитке в столовой: смотрит прямо вниз, на чёрные стыки и треснутый пол, переводит взгляд на Итана, на его мешки под глазами и всю бледность, он мерно выдыхает… Итан зажёвывает губу: там уже ничего живого не осталось, всё обкусанное до кровавой росы и рубцов. Он стискивает зубы, челюсти, его окатывает жаром и холодом одновременно. — Крис стрелял в мою жену здесь. — это выскакивает само, но сейчас так похрен… — Вернее, это была Миранда. Я даже не знаю, почему не заметил подмены. Это же так… Это должно было быть очевидно. Им заменили всё за счёт компании, но осадок — того, что в собственном доме в них стреляли и забрали ребёнка — этот осадок комом застрял в горле. Это же про безопасность: мой дом — моя крепость, а Крис так по-скотски разрушил всё то, что они с Мией выстраивали годами после Далви. И Итан подсунет этот проёб ему прямо под нос, ткнёт им в лицо, и не раз. — Так вот какой должок ты упоминал, — Гейзенберг шарится взглядом дальше, по столу с обитым краем, по крохотным блестящим осколкам стекла у ножки. И, можно сказать, он чист: он пуст, без подвоха, не выражает ничего особенного, но это и не скука, не отстранение. Просто ничего во взгляде. Итану нормально. Ему тут не нужны чужая жалость или насмешки. Или сраные советы, как жить дальше. — Хорошо же тебе жизнь подпортили… Гейзенберг ровно смотрел вперёд, прямо в глаза спокойствием, пока Итан торчал в проёме тусклым силуэтом. Сейчас он отмер, отпустил и выдохнул, продирался сквозь грязную посуду в шкафчик. Вытащил пачку молотого и показательно встряхнул. — Будешь? — спрашивает. Менять тему, спрыгивать — уже привычно. — Ага. Две ложки кофе, три сахара, — отвечает Карл. — А виски есть? — Серьёзно? — мужчина невпечатлённо поднял бровь. — Я замёрз, — Гейзенберг выпростал руками в стороны, вытягивая из Уинтерса мягкий смешок. — Тебе бы тоже не помешало. Карл расслабляется, раскидывается руками по дивану, откидывает на спинку тяжёлую голову, ненадолго прикрывает глаза, пока на периферии греется толстым донцем турка. Он ночью нашёл баллончик с краской, он сделал хрень и, что удивительно, она сработала. Он по-хорошему не спал вот уже сколько дней. Итан подбирается совсем незаметно, нависает одной тенью над веками. — Карск? С ума сойти. — Карл забирает кружку, благодарностью кивает в ответ. Уинтерс садится рядом, отпивает и тоже валится спиной на подушки. — Помогает взбодриться. — в отражении он другой, непривычный, как и всё вокруг него, — У тебя тут уютно. Am Neste kann man sehen, was für ein Vogel drin wohnt. — поддразнивает, с мягким смешком. Вокруг глаз вырисовались линии, которых Итан прежде не видел: было похоже на мирное спокойствие. — Я… Спасибо? Я не понял последнее. Это немецкий? — Да, могу научить парочке слов, если хочешь. — Гейзенберг стремительно тускнеет на глазах. Вырастает серьёзностью в голосе: — Послушай, Итан: мне надо знать, что с тобой такое случилось? Нет, я верю в человеческий альтруизм, ты хороший парень и всё такое… Просто мне, знаешь, неудобно? — Уинтерс не отвечает сразу, он молчит и смотрит в свою кружку. — Итан? — Извини, я, — он мотнул головой назад, вминаясь затылком в мягкую спинку дивана, — я очень устал. Невероятно. Я не уставал так, даже когда бегал от ликанов с дробовиком. Карл понимающе хмыкнул. — Адреналин. Сегодня ты вернул самое дорогое, — заметил, как Итан посмотрел на него, а потом мягко улыбнулся. — Ты молодец. Проделал такой путь. — Дело в этом: я уже ни на что не надеялся этим утром. Но в итоге нашёл Розу и тебя. И это всё, что тебе нужно знать — я просто хочу помочь. Я не сказал спасибо, и, наверное, не скажу, потому что я чуть не поседел раньше времени, когда мне всё рассказали. Но вот что: я благодарен. За то, что ты позаботился о моей дочери. Я буду ждать твоего ответа. А ты пока… не делай глупостей, ладно? В смысле, ничего криминального здесь. — О как. — Карл внимательно смотрел: весь подтекст ему выплюнули и вверили односложно простым, без подводных камней, только решиться и осталось. — Знатно тебя разъебало. — Это не сон, — Уинтерс отозвался уже с закрытыми глазами. — Может быть отчасти. Ты обустраивайся, а завтра разберёмся со всем. Он договаривает и фантомно скрывается в темноте на лестнице. И вот так. Карл угукнул в ответ, осел в диване ещё глубже. Уже трижды за полночь, пока они доехали и расставили всё по местам, — все животрепещущие вопросы. А в голове полно и пусто одновременно, ничего, кроме рано вызревшего цветастого буйства в груди, которое теперь не от Розы, а из-за Итана — его слов про благодарность и внезапную помощь. Гейзенбергу вернули первитин в двойном размере, долили до краёв виски и оставили на диване хозяйничать. И, несмотря на неустойчивое положение дел, он даже готов признать: этой ночью он выспится по-настоящему полно и хорошо.

***