Панк

      Шла молва, что Ишшин Куросаки когда-то был придворным аж самого короля. Будто бы красавица-ведьма из их захолустной деревеньки приворожила его, и он бросил роскошную жизнь в столице и переехал в Каракуру, где и остался с тремя детьми после того, как Масаки утонула девять лет назад. Вот уже двадцать лет Ишшин держал аптеку, да и сам регулярно лечил больных — хоть и не так часто, как его старшая дочь.       Ичиго Куросаки была местной ведьмой, истинной дочерью своей матери. Рыжая, легконогая, она собирала травы и заговаривала болезни, вешала защитные ленты вокруг деревни, призывала дождь и обновляла амулеты, сделанные ещё Масаки.       В большинстве своём жители радовались тому, что на всë княжество ведунья была лишь в их деревне — многочисленные посетители рыжеволосой колдуньи покупали в таверне еду и эль, снимали комнаты у местных, так что Каракуре больше не грозил голод. Да и с появлением Куросаки никто ещё не умер от болезни или ран. Если их не мог вылечить Ишшин, то приходила Масаки — а потом и Ичиго, и исцеляла своим колдовством.       Были, конечно, и недовольные. Деревенские женщины косо смотрели на незамужнюю девушку, красота которой привлекала их мужей, кто-то считал колдовство дьявольским даром, а некоторые попросту завидовали — по слухам, у семейства благодаря неиссякающему потоку просящих было столько денег, что они давно могли бы переехать в столицу.       Все это, казалось, никак не задевало ни юную ведьму, ни её отца и сестёр. Они закрашивали злые надписи на своём заборе, отмывали дверь и окна аптеки от навоза и снова шли к пациентам, с котомками на плечах и улыбками на лицах.       Девушка напоминала жителям огонь — такого яркого цвета были её рыжие волосы. Старики глядели вслед ей и её отцу, что бежали сейчас к дому старосты. Жена Кира Изуру, Момо, красавица, не должна была рожать ещё как минимум месяц — видимо, поэтому Куросаки с отцом так и торопились.       Спустя пару часов из дверей дома старосты вышел улыбающийся Кира и помахал любопытным старикам, что наблюдали за ним.       — У нас двойня! — воскликнул он радостно и обернулся куда-то внутрь дома. — Спасибо Ичиго и Ишшину, все прошло хорошо!       — Всегда пожалуйста, староста, — хмыкнула у него за спиной ведьма, вытирая запотевшее лицо платком. — Отец пока посидит с ней, я оставила настойки, он объяснит, как их давать.       Редкие зеваки улыбались ведьме, когда она устало шла к своему дому. Рождение детей в Каракуре всегда было счастьем.       Спустя неделю после радостного события в деревню въехал богатый экипаж. Две белые лошади везли закрытую повозку, драпированную бархатом, и почти вся деревня заволновалась, зашепталась, когда экипаж остановился около дома старосты. Из-под полога показался рукав белого плаща. Слуга отодвинул ткань, и из повозки вышел высокий мужчина с волосами цвета серебра и усмешкой на бледном лице. По толпе прокатился удивленный вздох — в Каракуру пожаловал никто иной, как господин Ичимару, правая рука князя.       Не оглядываясь, мужчина вошёл в дом, оставляя толпу гадать в недоумении — что же понадобилось такому важному гостю в их деревушке?       — А может, он к Куросаки приехал? — спросил один из детей.       В какой-то мере он оказался прав.       Через полчаса из дома вышел Кира, мрачный, бледный. Не отвечая на вопросы, он прошёл сквозь расступившуюся толпу в сторону окраины, где стояла аптека. Вслед за ним с той же зловещей улыбкой шёл и посыльный князя. Зеваки потянулись вслед за процессией.       Дрожащей рукой староста постучал в дверь Куросаки. Дверь открыл Ишшин.       — Изуру? Что-то случилось? — удивленно спросил он, оглядывая Ичимару и толпу. — Что-то с Момо?       — Нам нужна твоя старшая дочь, Ишшин, — глухо произнёс блондин. — Приказ короля.       — Какой приказ? — мужчина нахмурился и выпрямился, закрывая собой вход в дом.       Посыльный князя вышел вперёд, отодвинув плечом старосту, и произнёс:       — Приказ короля, все ведьмы должны быть уничтожены. Все, кто укрывает ведьм, подлежат смертной казни. Любой, кто попытается помешать правосудию, будет наказан тем же образом.       — Нет, — твердо ответил Ишшин. — Я не отдам вам Ичиго.       — Я слышал о Вас, Шиба Ишшин, — ухмыльнулся среброволосый дворянин. — Говорят, у Вас есть ещë две дочурки? Может, и они…       — Хватит, — из-за спин зевак раздался резкий голос Ичиго. — Мои сестры и отец не владеют колдовством, я единственная ведьма в семье.       Ишшин взолнованно посмотрел на дочь.       — Ичиго, не…       — Замечательно, — мягко прервал его господин Ичимару, направляясь к ведьме. — Приказом короля вы арестованы и будете казнены завтра на закате.       Толпа молча наблюдала, как девушка лишь гордо вскинула голову, направившись к заброшенной тюрьме вслед за дворянином.       На закате следующего дня на площади перед таверной собралась вся деревня. В Каракуре уже несколько десятков лет никого не казнили, а чтобы ещё и ведьму… Но указ есть указ.       К удивлению старожилов, в центре площади была не плаха, а куча брёвен, сложенных для костра. Даже те, кто не желал юной ведьме добра, поморщились — сожжение казалось им куда более жестоким, чем просто отсечь голову.       Из-за таверны, где и находилась тюрьма, показалась процессия: бледный и грустный староста Кира вёл обречëнную ведьму за левую руку, господин Ичимару, неизменно ухмыляясь, держал её за правую. За ними шла семья Куросаки. На руках Ишшина были верёвки, а за плечи его удерживал слуга дворянина — видимо, отец все же попытался помочь своей дочери избежать наказания. Юзу и Карин держали друг друга за руки, их плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий.       До собравшихся донëсся веселый голос ведьмы:       — …А на ночь нужно поить обоих слабым отваром мяты, тогда и поспокойнее будут, и с животиком не будет проблем, Изуру…       Господин Ичимару дёрнул девушку за руку, и та недовольно посмотрела на него. Он подвëл её к столбу, возвышающемуся посреди костра, и связал руки ведьмы за спиной, не давая ей и шанса выбраться.       — Жители Каракуры, — он встал перед костром лицом к толпе и вытащил из кармана белого плаща свиток. — Согласно приказу короля каждая ведьма в стране обязана быть казнена посредством сожжения, чтобы очистить осквернëнную демонами душу. Как вы все знаете, дьявольские дела, называемые колдовством…       Толпа зароптала: многим нравилась огненноволосая ведьма, и она лечила и защищала всю деревню. Может, её сила и была от дьявола, но использовала-то девушка её во благо!       Заметив недовольство толпы, поверенный повысил голос:       — …Могут разрушить душу каждого, к кому это колдовство применяется, потому так опасно оставлять ведьм в живых. Именно по этой причине каждый, кто посмеет воспрепятствовать воле короля, будет сожжён вместе с ведьмой!       Люди замолкли — оказаться на костре не хотел никто.       — Ведьма, твоё последнее слово? — господин Ичимару обернулся и обратился к Ичиго. Та гордо вскинула голову и улыбнулась.       — Пап, Юзу, Карин, я люблю вас. Девочки, прошу, позаботьтесь об отце.       Ишшин издал звук, подобный рву раненого зверя, подаваясь к костру всем телом, но слуга удержал его на месте. Юзу спрятала лицо на груди сестры, а Карин не открывала тёмных впавших глаз от лица Ичиго.       — Эй, друзья, соседи, — крикнула она с безумной, искажённой страхом улыбкой, когда Кира дрожащей рукой поднëс факел к промасленным брёвнам. — Будьте счастливы и берегите себя!       Девушка напоминала жителям огонь — такого яркого цвета были её рыжие волосы, развевающиеся от жара полыхающих поленьев под ней. Её чёрное платье уже горело, а на покрытом пеплом бледном, практически белом лице все ещё играла эта странная, безумная улыбка.       По Каракуре ещё много веков ходила легенда, как последняя ведьма страны благословила деревню, что без вопросов позволила её сжечь. И то ли поэтому, то ли по какой-то ещё чудесной причине в течение столетий жители Каракуры не знали бед и несчастий — будто что-то оберегало их.