Мальчишки

Бродяга выслушал его очень внимательно. Подозрительно внимательно. Ни разу не перебил, не принялся спорить, кричать, кидать вещи, язвить, хамить — не сделал, словом, ничего из того, что, по прикидкам Барда, непременно должен был, и это тревожило. Договорив, Бард сделал паузу, достаточно длинную, чтобы можно было осмыслить услышанное и отреагировать. Бродяга продолжал смотреть на него, постукивая указательным пальцем по подбородку. Бард терпеливо ждал. Поправил очки. Привычно протарабанил пальцами по столу. Бродяга, наконец, кашлянул, наклонился вперед, уперевшись локтями в колени, и хрипло поинтересовался: — Бард. Ты охренел? Отросшая чёлка упала на глаза, Бродяга раздраженно сдул её, закашлялся снова, вытер рот не самым чистым рукавом. — Можешь не отвечать. Ты договорил? Я пошёл тогда. — Остановись. — Ага. Щас. По второму кругу эту лажу слушать? — хмыкнув, он резво вскочил и дёрнул полог палатки. — Ты на солнышке радиоактивном перегрелся, что ли? Голову прикрывай. Бард понимающе кивнул спине мальчишки. Ну, хотя бы понятно, что мальчик в себе. Просто силы копил, чтобы съязвить подлиннее. Бродяга уже собрался шагнуть наружу, когда Бард позвал — негромко и отстранённо: — Сестре ты что скажешь? Бродяга рывком обернулся. — Только вот не надо мне крюк в глотку пихать! Не поведусь, не сопляк. Сам ей скажешь, что нужно. — Я-то скажу. Но спросит она тебя, — спокойно сказал Бард. — Сегодня и спросит, когда увидит, что ты никуда не собираешься. Она умная девочка, ты сам знаешь. Выводы сделает. — Ты ей сказал, — понял Бродяга. Облизал губы, будто пересохшие враз. Криво, болезненно улыбнулся. — Ты… Сволочь. Зачем?! Бард снял очки, протёр манжетой древней, истрепавшейся рубашки. — Затем, что ты, мальчик мой, вырос. И взрастил в себе упрямство такой величины, что мне своими силами, как бы прискорбно это ни было, не справиться. Не силой же мне, в конце концов, тебя тащить… — Попробовал бы! — ощерился Бродяга. Очки вернулись на место. Бард сам понимал, что решение, твёрдо принятое им, будет не только против шерсти Персею, но и против всего — принципов, ценностей — чем жили Изгои. Чему он сам учил их из года в год. Иронично, что мальчишка, впитавший эти ценности лучше прочих, окажется вскоре в месте, где этими ценностями можно удобрить почву, и только. — Дело решённое, — уронил Бард. Бродяга вылетел прочь — и уже там, снаружи, закашлялся, долго и сухо. Бард прикрыл глаза. Коснулся двумя пальцами правой руки запястья левой: там, под рубашкой, был скрыт неактивный пока браслет. Сам не понимал, зачем надел его спустя столько лет. Над чем он ещё размышлял — так это над тем, отправить ли старому другу весточку, прежде чем отправить… Другую весточку. Может, стоило бы. А может, и нет. Даже интересно, проявит ли Тесей наблюдательность, которая должна быть присуща настоящему Правителю. Или сентиментальность, которая, напротив, не должна. Платиновая полоска уже не холодила кожу. Ощущалась такой же естественной, как ремешок от простеньких механических часов или плетёная верёвочка, давний подарок Музы, пропитавшийся пылью Пустошей, огрубевший. Да, сентиментальность. Изжил ли старый друг, идейный недруг свою слабость? Вспоминает ли в минуту опустошённости, наступающую после завершения всех хлопотных дел, дни наивного своего счастья, обернувшегося бедой? Бард устало улыбнулся и провёл кончиком пальца по ребру браслета, запуская активацию. — Тук, — прошуршал полог шатра, и внутрь заглянула Муза, задумчиво теребя неаккуратную, ветром растрёпанную косу. — Ты что с Бродягой сотворил, а? Он там зубами клацает от бешенства, весь лагерь перекусает. Бард накрыл запястье, меченое вещью из чуждого мира, ладонью. Муза отпустила косу. — Ты с ним говорил. Про то самое говорил. Ну? Что он решил? Бард! Что он сказал?! Пожалуй, с Тесея сталось бы упаковать воспоминания в мусорный мешок, замотать скотчем и утопить в глубокой канаве; но надёжно запрятанное таким образом имеет свойство гнить и болеть. — Тише, Муза. Зайди и сядь.