Мальчишки

Психованная сестрёнка сначала отлупила его по всем доступным местам, не щадя сил и не брезгуя использовать подручные средства, потом разревелась, а потом обвила руками и отказалась отпускать. К последнему этапу он был измотан настолько, что не стал сопротивляться — улёгся вместе с ней, зарывшись носом в жёсткие, пахнущие пылью и сухой осенней травой волосы, и закрыл глаза. Муза пыталась выпытать из него обещания и заверения, но он держался, сжав зубы. Успокоительную чушь он не выносил. А дать сестрёнке какие-то вменяемые обещания не мог. Тупо было бы поклясться, что ты точняк выживешь, а потом, подыхая, ещё оправдываться, почему нагло напиздел. И она отлупит его ещё и на смертном — как это? На смертном одре, точно. А уж клясться в том, что он послушается Барда, соберёт монатки и отправится в Полис — совсем дичь. — Ненавижу тебя, — прошептала Муза, когда он уже уверен был, что она спит, и таращился сухими глазами на изрисованную стенку шатра. Краска давно облупилась, и если не знать, что именно намалевала Муза здесь — когда, лет десять назад? — то и не угадаешь, что вон то унылое рыжее пятно было когда-то весёлым троллем, а вот эта загогулина — драконьим крылом. — Терпеть не могу. До одури просто, знаешь? — Угу. — Не-на-ви-жу, — повторила она и, нашарив его ладонь, поднесла к губам, прижалась. Любого другого — и любую другую — он уже убил бы за эти сопли и нежности, но, как учил, чтоб ему в овраг с дерьмом пиздануться, Бард, у своих должны быть привилегии. — Ты назло это всё. Как всегда. — Охренеть предъява, — фыркнул он ей в макушку. — А ещё это потому, что тебя так назвали, — продолжила она, будто и не с ним вовсе разговаривая. На неё находило частенько. Малявкой была — болтала то с воздухом, то с птичьими перьями, то с гаечными ключами. — Спи уже, блин. — Ты слышишь, что я говорю? Ты послушай. Это всё происходит, потому что тебя назвали так. В честь звёзд. Ну и что, хотел он огрызнуться, хорош уже, спи — но Муза не дала ему заговорить. — Звёзды падают. Мы видим их, а они мёртвые. Давно погасли. Это очень страшно, если подумать, да? Я думаю, а вдруг я на тебя смотрю, а ты тоже… Да блять. Бродяга выпростал руку из-под одеяла, которое успел кое-как накинуть на них обоих, и, не стесняясь, хорошенько ущипнул Музу за бедро. Она не разочаровала: взвизгнула и пихнула его локтем, мигом растеряв всю придурь. Бродяга прижал ладонь ко рту, чтобы подкативший к горлу кашель не вызвал у сестрёнки новый приступ, и, когда отпустило, пощекотал её под коленкой и приказал: — Спи. Он думал, что не уснёт сам. Подождёт, пока отрубится Муза, и пойдёт побродить, но, прикрыв глаза на пару секунд, провалился в сон, беспокойный и тяжёлый. Ему снилось, что в лагере никого нет — ни единого человека. Только шатры, вещи, костровище, ржавые бочки, обожженные изнутри. Он искал Музу, искал Барда, но никого не нашел. …Проснувшись, Бродяга понял, что Музы нет. И что потолок, в который он таращится, ему совершенно не знаком. Тело отреагировало быстрее мозгов, подобралось, скатилось с кровати, высокой и почему-то скользкой, хрустящей. Голова закружилась, в груди стало жарко и тесно, но кашля не было — только редкий стук в ушах. Левую руку что-то сдавливало. Рефлекторно вздёрнув её к лицу, Бродяга увидел тонкую полоску браслета. Платиновую.