Мальчишки

— Новый кто? — как мог вежливо переспросил Брут. Воспитатель глянул на него, как на конченого тугодума, поскрёб рыжеватую щетину и протянул: — Можно было бы предположить, что у мальчика, который, хе-хе, претендует на гранты и, хм-м, привилегии, хватит соображалки, чтобы слышать, что ему говорят… Но только предположить, только предположить. Реальность — штука вообще подлая, да? Терпение, повторил себе Брут, незаметно сжимая кулаки. Рукава рубашки позволяли. Засучить он их не успел — хотя предпочитал, чтобы ничего на запястьях не мешалось, — и мог, в целом, позволить себе хоть неприличный жест там сложить. Терпение. Рыжий кретин был из того сорта приютских надсмотрщиков, которым поперёк горла вставали любые амбиции подрастающих детишек. Он, вообще-то, присматривал за малявками, но в редкие дни нёс дежурную смену. Сегодня, например. — Так вот, повторяю, — он примирительно закинул руку Бруту на плечи. Брут закаменел, но не дёрнулся. Узкая костлявая ладонь смачно хлопнула его по лопаткам. — Повторяю, значит. Новый сосед, соседушка. Так что изволь там, это, всё нужное. Полочки освободить, тумбочку подчистить, ну, что там надо… И кровать застели. — А «соседушка» что, безрукий? — Ну, ну, надо быть добрее, мальчик, добрее, заботливее, — ладонь похлопала снова, ласковее, и легла чуть ниже. Брут, поджав губы, аккуратно вывернулся. — Я понял. Что-то ещё? Воспитатель причмокнул губами и сунул руки в карманы. — Свободен, дружок. Ярость, тщательно сдерживаемая, уже разъедала что-то внутри. Брут не удосужился кивнуть, молча развернулся и направился к лестнице. В комнату сразу не пошёл — покружил по этажам, петляя среди резвящихся малолеток и мальчиков и девочек постарше. Младших традиционно селили на втором, старших — на четвёртом, последнем. Приют шумел вокруг, звенел голосами, привычно пах сырой штукатуркой, пылью, синтетическими пряными жвачками. — Куда спешишь, Брут? — окликнул кто-то и засмеялся. — Новый проект горит? Смех превратился в многоголосый, и Брут усилием воли заставил себя не ускорять шаг: пройти мимо группы хихикающих идиотов с достоинством. С того дня, когда он не выиграл грант, жизнь в приюте превратилась в кошмар. Не то чтобы она была сильно приятной прежде: приют не баловал повседневными радостями, не обещал светлого будущего, не обеспечивал приятным контингентом. Но до появления Икара Брут был просто одним из многих мальчишек, мальчишек-которым-ничего-не-светит, и особо не выделялся; а после они были уже вдвоём, и остальное значения не имело. А потом Икар справился, а он нет. Приют не простил попытку взлететь повыше: из незаметного мальчишки Брут стал сначала «одним из этих двух придурков», а потом — «тем придурком, который облажался». Он не соврал Икару. Он намеревался действительно попробовать снова. И ненавидел каждую клеточку новых чертежей, испытывая к самому процессу единственное — едкую тошноту. И какой ещё, мать его, новый сосед?! Оказавшись перед дверью в комнату, Брут понял, что ничуть не успокоился. Но заставил себя толкнуть дверь. Ему ещё предстояло спихнуть с кровати Икара — бывшей кровати Икара — допотопного робота и отволочь обратно в столовую. И, видимо, успеть до того, как заявится новичок, кем бы он ни был. …Успеть не удалось. Новичок стоял ногами на подоконнике и пытался, кажется, отколупать от окна раму. — Дверь потерял? — прохладно уточнил Брут. — Она вот. Которая не стеклянная. А это окно. Новичок оглянулся, тряхнул нечесаной башкой и выплюнул изо рта отвёртку, перехватив правой рукой. А потом размахнулся и ударил прямо по стеклу. Брут, ощущая даже некоторый мрачный интерес, наблюдал, как врезается металлический кончик в упрочнённое, повышенного класса безопасности стекло. Новичок помедлил, злобно зыркнул на отвёртку, выругался. Брут захлопнул дверь. Захочет — откроет и выйдет. Видно, к нему подселили конченого психа. Может, думают, он тут за эксперта по адаптации ненормальных. Жил как-то с психическим гением — поживет и с просто психическим. Класс. Робот так и лежал на кровати. Отвинченная спинка, россыпь винтов. — Если ты закончил там, дай мне, пожалуйста, отвёртку. Новичок переступил с ноги на ногу, и на пол посыпались с немытых уродливых ботинок ошмётки грязи. — Ты. Есть другой выход? Брут встретился с ним глазами. Новичок выглядел так, будто его морили голодом и не давали спать: синева под глазами, губы в белёсых трещинах. — С театрального утренника сбежал? — вопросом на вопрос ответил Брут. Одежда у новичка была странная. В Полисе такое носили только конченые оригиналы, обыкновенно седые и ностальгирующие по временам без Купола — по кислотным дождям, жару песков и смерти в тридцать от мутационных процессов. — Тебе вроде должны были выдать приютские шмотки. Я бы на твоём месте в таком виде людям на глаза не показывался. — Закрой пасть, — сказал новичок отрывисто, но даже как-то миролюбиво. И, непонятно поджав губы, слез с окна: сначала присев на корточки и только потом аккуратно спрыгнув на пол. Рука, вцепившаяся в подоконник, коротко задрожала. Новичок рвано выдохнул, облизал сухие губы и замолк. Отлично, мрачно подумал Брут. Ещё и больной. — Медпункт на первом этаже, — проинформировал Брут. — Не нуждаюсь. — Не обольщайся. Медсестра по четвергам с десяти до двенадцати. Раз в две недели. Несмотря на нарочито прохладный тон, Брут задержал взгляд на новичке. Шутки шутками, а если ему придётся волочь на первый этаж не только механическое отродье, но и человеческое… Новичок выпрямился, и Брут тут же отвернулся и напомнил: — Отвёртка. — Да на, подавись. Отвёртка упала на матрас. Брут придирчиво осмотрел кончик, недовольно цокнул языком, но кое-как в резьбу отвёртка встала. Новичок, видно, ломать стёкла передумал, потому что облокотился о подоконник и стал наблюдать. — Что это за хрень? — Уборщик. — За вами тут даже сопли механика подтирает? Может, не только больной, но ещё и умственно неполноценный. В новых поколениях такие не рождались: Полис предпочитал заранее отсеивать всех, кто повиснет грузом на обществе, вместо того, чтобы стать достойным его винтиком, но изредка осечки случались. «Осечки» из больниц попадали сюда же — в приют, и составляли особую группу. Светлые прищуренные глаза о недостатках интеллекта никак не свидетельствовали, да и любовью к пусканию слюней, беспричинному смеху и несвязному звукопроизношению этот тип не страдал, но кто его знает. — Убогие, — продолжил новичок пренебрежительно. — Что, это твой личный? — Нет. Это не мой личный подтиратель соплей. Но если тебе надо — почини и используй на здоровье. Закручивая последний винтик, Брут краем глаза поглядывал назад. Приютские были непредсказуемыми. Браслеты на детишек не надевали до шестнадцати, если они не проявляли совсем уж социально опасных наклонностей, а это значило, что ничто не помешает твоему собеседнику захотеть, к примеру, швырнуть в тебя стулом. Или вдарить по почкам, пока ты спиной. Но новичок вдруг фыркнул, и перед лицом Брута стремительно возникла широкая ладонь с грязными обкусанными ногтями: — Бродяга. А нормального имени тебе, что ли, не дали — подумал, но не сказал; выпрямился, отложил отвёртку. Ну, допустим. — Брут. — Имя? — Возраст. — Ну и кретин, раз именем первому встречному представляешься. — Кретином буду, когда придумаю что-то типа Бродяги. Надеюсь, тебе нож к горлу приставили, чтоб заставить так назваться. — Это вот так? Движение было стремительным и резким. Брут задержал дыхание, когда по его шее грубо проехалось что-то жёсткое и шершавое и застыло, не перекрывая воздух, но заставляя вдыхать, давясь кашлем. Новичок оказался на голову выше. Брут ждал чего-то такого, но движения новичка не походили на то, что можно встретить в приютской драке. Холодок растекся от середины живота во все стороны, перерастая в колючий, тошнотворный жар, накалявший мышцы и делавший их совершенно ватными одновременно. Брут медленно вздохнул, и новичок у него за спиной, тесно притиснутый, коротко рассмеялся и тут же отпрянул, закашлявшись. Ножа у него в руке не было. — Ссыкло, — прохрипел он сквозь кашель. — Но че удивляться — вы тут все кастрированные. Брут поджал губы и, игнорируя шум в ушах, поднял робота, напрягая мышцы до нудной боли, и двинулся к двери. — Будешь подыхать — медпункт по лестнице вниз и налево до упора. Там кладовка рядом. С мусорными пакетами. Воспитатель попался ему шагов через десять — не рыжий придурок, а Лука, полноватый безобидный добряк. — Там новичку плохо, — лаконично бросил Брут, и Лука, вздрогнув, чуть не свалился с табуретки, с которой пытался достать до умирающего на шкафу цветка. Пластиковая красная лейка упала, расплескивая воду. — Где?! — воскликнул Лука, дёрнув ворот растянутого серого свитера, и тревожно заозирался. — В моей комнате. Его сегодня привезли. Выглядит плохо. Лука, охнув, умчался, и Брут с чистой совестью продолжил путь вниз.