Мальчишки

Окна не открывались, но, подойдя, чтобы проверить, Бродяга не сразу смог отлипнуть от стекла. Впереди, справа, слева — везде тянулись вверх узкие здания, блестящие, будто составленные из натёртых металлических пластин; на мгновение показалось, Бродяга чувствует вкус железа на языке. Где-то здания были ниже и компактнее, терялись в тени больших; некоторые были стеклянными и в отражённом от Купола свете казались полупрозрачными. Под окном тянулись выложенные камнем дорожки. Прямо из-под земли били струи воды, поднимаясь и осыпаясь согласно какому-то специальному ритму. Там, между струями, носились двое подростков. Стекло надёжно прятало визги и смех, но если Бродяга не видел раньше ни таких громадин вблизи, ни странных таких фонтанов, то влюбленных детишек-то он видел. Визжат, это точно. Откуда-то слева выкатил крупный белый грузовик, остановился у полупрозрачной постройки, напоминающей гигантскую скорлупку. Грузовик распахнул задние и передние двери, выпустил тонких, похожих друг на друга людей. «Автобус», вспомнил Бродяга. Среди книжек Барда была одна тонкая, протёртая, без шуток, до дыр. Картинки были все выцветшие, кое-где подкрашенные простым карандашом, чтобы сохранить очертания. Бард листал эту книжку, рассказывал про самолёты, железные дороги, метро и троллейбусы, и Бродяге потом снилось, что поезда рассекают пески Пустошей, не нуждаясь ни в каких рельсах. Воспоминание скрутило что-то внутри в неприятный узел, и Бродяга резко отвернулся. К чёрту Барда. Нашел о ком думать. Предатель. Урод. Сволочь он последняя. А чего ещё, Бродяга, ты ждал? Чего вообще ждать от того, кто только языком умеет чесать? Все его слова, все его россказни, весь этот бред — сказки, хренотень для малолеток и тупых. Что он там болтал — в Пустошах своих не бросают? Свобода — самое главное? — Да пошёл ты, Бард, — выпалил Бродяга и, почувствовав вдруг ужасную усталость, рухнул на кровать и наклонился, впиваясь пальцами в волосы. Он врал. Про всё врал. Память, как назло, блевала тошнотворными сопливыми воспоминаниями. Вот их первый лагерь, и Бард привязывает к металлическому остову старого здания два куска крепкой верёвки, а к ним — автомобильную покрышку. «Погоди, — говорит, дёргая верёвки и хмурясь. — Принесу ещё одну. Будет надёжнее». Бродяга — тогда еще Персей — пропускает мимо ушей и, конечно, первым же делом с ногами забирается на покрышку и, закусив от усердия язык, раскачивается. Верёвки скрипят, и одна лопается. Потом Бард выжимает мокрую тряпицу на его разодранную ногу и мягким своим голосом говорит: «Можешь поплакать, это не страшно». Но Бродяга, конечно, молчит, хотя содранные ладони жжёт и дёргает. А вот уже другой лагерь. Они развели первый костёр, и Бард впервые за долгое время берёт гитару и поёт. Муза льнет к его бедру и клюёт носом, укутанная в два одеяла сразу. Бродяга хотел бы так же, но он уже вырос, куда ему. Единственное, что он позволяет себе — резко обхватить Барда со спины, проходя мимо, прижаться на мгновение лицом к его шее, вдохнуть. «Садись с нами», — говорит Бард. «Неа». Пиликнул коротко дверной замок — и поток воспоминаний оборвался. Бродяга резко выпрямился. — …недавно проснулся, — услышал он. Голос был женский. — Мы успели его осмотреть. Ситуация крайне плачевная. Я молчу про то, сколько у него шрамов, потому что это, по сравнению с остальным, мелочи. — Кто-то с ним общался? — а вот новый голос точно принадлежал мужчине. Низкий и ровный. Бродяга напрягся. — Нет. — В таком случае прошу вас зайти со мной. В разговор не вмешиваться, пока я вас не спрошу. Инстинкты подкинули Бродягу с кровати, и вошедших он встретил стоя. Худая невысокая тётка держала в руках электронный какой-то прямоугольник и сосредоточенно тыкала пальцем в экран. Делать она могла что угодно: интуиции хватило секунды, чтобы зачислить её в категорию «опасности не представляет». А вот на второго Бродяга оскалился. Выглядел мужик непримечательно. Высокий, чуть затылком по дверному проёму не проехался. Дебильный серый плащ, щетина, длинные волосы, что называется, цвета дохлой мыши. Но смотрел так, что волоски на загривке вставали дыбом. — Здравствуй, — сказал он. Дверь за его спиной снова закрылась и пискнула. — Знаешь, кто я? — Левый хрен в плаще? — Ясно. Меня зовут Тесей. Я Правитель Полиса. Бродяга медленно растянул губы в улыбке. Ах, вот оно что. Простая мысль, что в Полисе он, помимо милых маленьких браслетников, неизбежно встретит и Тесея, не пришла ему в голову ни разу. Сам виноват. Кретин. Ладони сами сложились в кулаки, впились в кожу кончики неровных ногтей. Челюсть свело короткой судорогой. — Какая. Честь, — выплюнул Бродяга. — Сам Правитель, ба. Чем обязан? — Назови своё имя, — Тесей его ненависть или не заметил, или решил не придавать значения. Сложил руки перед собой, обхватив ладонью одной руки запястье другой. Ровную спину хотелось переломить какой-нибудь особо увесистой арматуриной. — Бродяга. — Не думаю, что это имя. — Не думаю, что жопой можно думать. Тесей никак не отреагировал. Остановил взгляд на запястье Бродяги, требовательно поднял руку. — Откуда у тебя браслет? — Убил владельца, — равнодушно поведал Бродяга и отметил, что на короткое мгновение Тесей потемнел. — Глаза его сожрал. Вкусно, между прочим, было. А чо ты так смотришь? Спартанские законы. Старики — обуза, а из того хрыча уже песок сыпался. — Шутник, значит, — голос у Правителя выстыл, закаменел. — Как ты пробрался в Полис? — Заблудился. Но я ваш Полис в гробу видал, поэтому, если ты отвалишь от двери, я удалюсь. — Никуда ты не удалишься, — спокойно отрезал Тесей и обернулся к женщине. — Что по обследованию? — Из критичного — сердце. Грузить терминами не буду, но сердце нужно ремонтировать, и побыстрее. Всё остальное — мелочи, если сравнивать. Анемия, индекс массы тела низковат, есть общее истощение. Подкормить, потом оперировать. Нужно будет согласие. Сколько вам лет, молодой человек? — Шестнадцать, — на автомате ответил Бродяга и только потом спохватился, что стоило бы сохранять гордое молчание. Тётка кивнула. — Тогда — ваше согласие. Бумаги скоро приготовят. — Можете ими подтереться, — сжал зубы Бродяга. — Мне не нужна никакая операция. Тётка наконец посмотрела на него прямо — так, будто сейчас влепит подзатыльник, но нет, только вздёрнула бровь. — Я так не думаю. — И Бард так не думает, — задумчиво произнёс Тесей и коротко улыбнулся. Довольный, будто нашёл заброшенный склад с тушёнкой. — Вот, значит, что это за… акция. Вместо того, чтобы открыто попросить помощи… Н-да. — Не грузись, — ухмыльнулся Бродяга. — Я тут оставаться не собираюсь, сказал же. Не нужна мне ваша сраная операция. — Тебе никто и не собирается её делать, — заметил Тесей прохладно. — Не обольщайся. Если Бард наконец пришёл к мысли использовать ресурсы Полиса, пусть приходит открыто. Мы не передержка для бездомных животных, куда можно сдать на время питомца, надеясь забрать здоровым и отъевшимся. Никаких документов, Юна. — Что значит — никаких документов? — еще более холодно осведомилась тётка. — У меня в отделении не будет лежать мальчишка с дырявым сердцем, ожидая конца. — Не будет, — спокойно подтвердил Тесей, скользнул взглядом по лицу Бродяги и отвернулся. — Окажите симптоматическое лечение. Потом нашего гостя заберут в приют. Браслет с него снимут.