Мальчишки

Она вышла из палатки, когда звёзды были ярче всего. Когда уже погас костёр — только тлели в самом низу, тихо шипя, последние угли, надёжно засыпанные золой; когда Полис наконец унял своё свечение. Купол мерцал вдалеке, похожий на капюшон медузы, брошенной высыхать под холодными звёздами, но не мешал. Она чувствовала, что Бард проводил её взглядом; словно что-то коснулось лопаток, укрытых тёплым платком. Муза знала, что Бард за ней не пойдёт так сразу. Попозже, когда она уже не будет слышать его шагов, пойдёт непременно. Или пошлёт кого-то из дежурных. Как будто она — скандальная принцесса, которой вздумалось убежать из дворца в тёмную ночь и доставить всем побольше хлопот. В лагере весь день шептались. Кто-то спрашивал напрямую: где Бродяга, Бард? Куда ты ходил? Что, чёрт возьми, происходит? Бард молчал. Занимался учётом припасов, проверял старые генераторы, которые к зиме придётся включать. Морщинка, залёгшая посередине лба, не разглаживалась. Вечером он не пел и не читал сказок, почти не замечал окружившую его малышню. У Музы никто ничего не спросил. Что бы она сказала? Мой брат ушёл. Мой брат не вернётся. Мой отец продал Полису его свободу. Его не выпустят больше. Муза его не увидит. Никогда. Она шла, зачерпывая песок ботинками. Плакать не получалось, но получилось закрыть глаза и завести монотонную мелодию, похожую на дрожание плохо натянутой струны. Созвездия, горящие там, наверху, она знала наизусть, и привычно здоровалась с ними, не прерывая тонкого, щекочущего нос мычания. Когда-то давно они придумывали эти сказки вместе с Персеем, пока он ещё не стал Бродягой, пока любил дурачиться и смеяться, любил злить Барда глупыми неприличными словечками, любил так же, как она сейчас, удирать по ночам. Жила-была звездочка, которую почти не видно, и больше всего она хотела, чтобы с ней тоже здоровались. Жила-была Большая медведица, которая каждую ночь купала своего медвежонка в тёплом молоке, поливая из большого ковша. Вот почему это созвездие так выглядит. Жила-была звёздочка, которая очень хотела походить по земле, и так засмотрелась вниз, что упала. Мелодия оборвалась в одно мгновение. Муза распахнула глаза и замерла, не шевелясь и толком ещё не понимая, что её остановило. Чутьё было быстрее глаз и слуха. Она моргнула, привыкая к темноте ещё немного, и медленно огляделась. Впереди поднимались невысокие, безобидные руины: обглоданные бетонные плиты, колючие кусты, ничего больше. По правую руку возвышались накрытые на ночь посадки — то, что выжило и пыталось расти, с трудом вытягивая из земли соки. Кажется, тихо. Или… — Да блин, — тихо, но отчётливо сказал кто-то. Муза сразу шагнула к ближайшему обломку стены. — Что ты убегаешь? Если бы ты знала, что тебя ждёт… Питание трижды в день, хозяин-зануда, чистенький аквариум… Ну, или коробка, как получится… Ну, не шевелись, будь хорошей, э-э, рептилией… Если это и была какая-то уловка, то крайне нелепая. Муза выглянула из-за стены и увидела кудрявую макушку, торчащую из зарослей кустарника. Кусты непонятно шевелились, иногда издавая тихое ойканье. Муза, подумав, бесшумно подошла ближе и остановилась в полушаге, с интересом разглядывая теперь не только макушку, но и торчащую наружу коленку, насажавшую на себя репейник. — Они ядовитые, — поделилась Муза. — Если что. Если ты ищешь ящериц. — Ой. Выпрямившись, странный гость оказался мальчишкой с кое-как убранными за уши кудряшками. Широко распахнув глаза, он поморщился, ляпнул: — Э-э, здравствуйте, — и сунул в рот палец. Быстро блеснул в прохладном свете тонкий браслет. Ах, он, значит, из Полиса. — Блин, цапнула… Муза понимающе кивнула. — Поздравляю. Ты умрёшь через четыре часа. Если ты аллергик, то через четыре минуты. — Ч-что? Да это же просто ящерки, даже доказано, что они не опасны! Я же читал… — Дневные. А ночные немножко мутировали. Поэтому — четыре часа. Или минуты. Кудрявый смущенно поглядел на собственный палец. — Я не аллергик. А… Вы не знаете, где можно найти тех, которые… Дневные? Они ведь где-то ночуют. Муза бесцеремонно сцапала его за запястье и заключила: — Странно. Браслет вроде бы платиновый, а ведёшь себя так, будто на тебе даже не медь, а переплавленная алюминиевая кастрюля. Кудрявый улыбнулся и снял с штанины зёрнышко репейника. — Меня зовут Икар. А вас? Браслетов из алюминия, кстати, не бывает, это совсем не подходящий металл. — А ты умник. Но не настолько умник, чтобы не таскаться по Пустошам ночью. На что тебе эти ящерицы сдались? — Муза отпустила его руку. Пустота, сжимавшая внутренности весь день, на несколько миллиметров, но отступила. Бард, наверное, не зря учил, что печаль лечится любопытством. Этот дурак из Полиса, ползающий по руинам, будил в ней любопытство. — Это… Долгая история. У меня, понимаете, есть друг. И мы поссорились. Но когда мы были сильно младше и пошли как-то раз в кино, то после сеанса нашли на ступеньках ящерицу. Под Куполом, понимаете? Когда Купол только восстановили, изнутри всю живность убрали, чтобы не было инфекций, только диких пчёл оставили, чтобы попытаться использовать для опыления, но потом из-за этого куча проблем была, потому что они размножались куда активнее, чем до мутации… Неважно! Нет, ну какой же он странный. — Неважно, — повторил, — в общем, Бруту, это мой друг, очень понравилась ящерица, а мы тогда были приютскими… И мы целую неделю прятали её в комнате, в шкафу, и на ночь выпускали побегать по комнате. Специально ловили насекомых, а их очень мало на улицах, они только если случайно залетят, когда кто-то покидает Полис и есть брешь в Куполе… В общем, ужасно много было мороки, но Брут эту ящерицу обожал. Сейчас по нему и не скажешь, что он такой… А её потом робот-уборщик всосал, — Икар вздохнул. — Ну, и всё… И вот я хочу, в общем… Поймать. Мы немного поссорились, и это… Ну, это. Муза подождала, но продолжения не последовало. Не выдержав, она громко прыснула и, отвернувшись, откровенно рассмеялась. — Стой здесь, — сказала. — А… — И ничего не трогай. Первая ящерица из руки выскользнула, зато вторую, помельче, удалось поймать в горсть двумя ладонями. Ящерица заметалась, щекоча хвостом кожу, и замерла. — О, поймал! — вдруг обрадовался Икар, а затем коротко вскрикнул. Вскрик был не от неожиданности. От боли. Муза, быстро сунув ящерицу в карман и дёрнув вверх молнию, выбежала к кустарникам. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Икар, удивленно глядя на ладонь, отмеченную двумя аккуратными отверстиями, оседает на землю. Ящерицы, конечно, ядовитыми не были. Ни ночные, ни дневные — это вообще был один вид, и ловить их можно было голыми руками. Единственное, в чём мутировали ящерки — это отрастили крепкие и острые зубки. Но в Пустошах водились не только ящерицы. И хватать всякую пакость голыми руками здесь мог решить только… Браслетник. Муза тихо опустилась на одно колено. — Голова кружится, — пожаловался Икар слабо. — Дурак, — выпалила Муза и, вскочив, кинулась к лагерю.