Мальчишки

Никому до него не было дела. Этим Полис — ха — уступал Пустошам. В Пустошах чужих не было; ну, кроме мародёров, но даже с мародёрами можно было изредка объединиться, если на вас надвигалась жопа серьёзных масштабов. Слышишь, Бард? Радуйся, проклятый ты старикан. Твоя мечта исполнилась. Пустоши, жаркие и ледяные, голодные, норовящие прикончить тебя ежечасно, место куда более, как ты там говорил… Гуманное? Ну, допустим. Куда более гуманное, чем распрекрасный их Полис. Бродяга валялся в зарослях суховатой, пряно пахнущей травы и подкидывал и ловил мелкий камешек, найденный здесь же. Из травы вырастали унылые железки, по которым изредка карабкались человеческие детеныши, пока их не уводили недовольные тётки и мужики. Считалось, наверное, что здесь детишки Полиса должны играть. Бродягу железки не вдохновляли. В Пустошах старого железа было завались. Но трава — трава ему понравилась. Камешек живо крутился в воздухе и тихо хлопал о ладонь, приземляясь. Лежать становилось мокро: температуру внутри Купола подгоняли под температуру извне, чтобы экономить энергию, и к вечеру здесь так же холодало. Бродяга слышал, как с улицы увели последних детишек. Слышал, как заскрипели, закрываясь, окна. Стало тихо. В Пустошах, если найти травянистый островок, можно было услышать, как стрекочут насекомые. Нормальные, мелочёвка, а не мутанты. В безопасных районах эту мелочь можно было поймать, подержать в руках, пока мелкие крылышки будут щекотать пальцы. Здесь трава была пустая. Никаких насекомых. Бродяга подбросил камешек в последний раз, поймал и положил руку на грудь. Закрыл глаза. Бард вот знал миллиард словечек, чтобы описать самые простые явления. На банальное «хреново» у него были всякие «дурно», «скверно», «неудовлетворительно». Да кто вообще говорит «неудовлетворительно»?! Может, у него нашлось бы и специальное такое словечко, чтобы описать ту форму хреновости, в которой пребывал Бродяга. Потому что сам он не мог. Его вывернуло и скомкало предательство Барда. Полис высасывал из него что-то, чему он вообще не знал названия. Затягивал в невидимую воронку, скручивал. Хотелось орать, только чтобы растрясти всё вокруг. Тёток с ржавыми полосками на руках и погасшими тупыми глазами. Большеголовых детишек из мелкотни, облизывающих пальцы, моргающих огромными глазищами и не говорящих ни слова. Заставить их быть нормальными. «Живыми», — подсказал в голове невозмутимый голос Барда. Да пошёл ты. Пошёл ты! Вялый план крутился в голове, но всё медленнее. Если он сбежит, то куда он пойдёт? Вернётся к Барду, который насрал на свои собственные представления о нормальном и вышвырнул его в Полис, как мешок с дерьмом? Или, может, вернётся не к Барду, а к своим, и уведёт их оттуда к чёрту, как когда-то… Как когда-то сделал Бард с Полисом. Смотрите-ка, сын повторяет за отцом. Да нахрен. На тихие шаги Бродяга даже оглядываться не стал. И только когда тень упала на лицо, соизволил приоткрыть один глаз. О. Сосед. — Чо? — К тебе пришли. — Передав эту ценную весть, сосед вознамерился уйти, но Бродяга лениво поймал его за штанину. — Да? И кто? — Я откуда знаю? Женщина из медцентра. Руки убери. — Скажи ей, чтоб проваливала. — Тебе секретарь не по карману, — сосед резко дёрнул ногой, и Бродяге пришлось отпустить. — Меркантильные выкормыши Полиса. Всегда вопрос в цене. А что, задорого готов побыть на побегушках? Сосед — как его там, Брут? — растянул губы в улыбке. — Говорю же. Не расплатишься. Бродяга нагнал его уже у дверей приютского здания и поймал за локоть. — Так что там с планом, как отсюда свалить? — Чисто интереса ради. — Брут рывком освободил руку. — Куда? — Да хоть в пекло. Подальше отсюда. Пустоши большие. — Интересный способ суицида. — Тебя кислород каждый день убивает, если ты не знал. Считай, дышишь — совершаешь медленное самоубийство. — Для воришки борща многовато философии, — сосед, показалось, скупо улыбнулся. — Ты хоть раз был в Пустошах, дитя свободы? — Да лет шестнадцать. Достаточно? Брут замедлил шаг и оценивающе на него посмотрел. — Так ты дикарь. — А что, — оскалился Бродяга, — не похоже? — Похоже. Я думал, Полис перестал проводить акции сомнительной благотворительности. В приюте давно не было детишек из-за Купола. Я лично помню двоих и лет десять назад. Не знал, что Правитель изменил… политику. Вас оставить наедине? — С кем? — резкая смена темы сбила с толку. — Не тормози. С медичкой. — А она ничего? Сосед окинул его взглядом и молча толкнул дверь. Прошёл в комнату первым, уселся на кровать и взял с подоконника стопку каких-то замысловатых картинок; и ушел в них с головой, всем видом показывая, что дальнейшее ему неинтересно. Бродяга неспешно вошёл следом и оскалился при виде знакомого лица. — Добрый вечер, молодой человек. Я жду вас почти час. — Ожидание закаляет характер, — просветил Бродяга недовольную тётку. На этот раз белого халата на ней не было. Обычный какой-то непримечательный комбинезон. Как же её звали… Как назвал её этот кретин? — Меня зовут Юна, — тётка представилась сама и, шагнув ему навстречу, протянула узкую ладошку. Бродяга, хмыкнув, решительно за неё схватился и качественно потряс. Юна никак не прокомментировала. — Я заведующая медицинским отделением, к которому вы прикреплены. Принесла вам документы. Пришлось указать везде вместо имени «Бродяга», раз уж вы так представились. Но если вы вспомнили полноценное имя, я захватила пустую копию. Бродяга плюхнулся на пустую кровать и, кряхтя, закинул на неё ноги. Не хватало подушки, но и так ничего. — Ю-на, — по слогам произнёс он. — А я, может, того, нихрена не помню, но вам же вроде ваш дядька с кнутом запретил меня оперировать. — Не вашего ума дело, — лаконично ответила тётка. — Ваше дело — поставить подпись. — А что, если мне нет, на самом деле, шестнадцати? Я ж вам мог натрепать что угодно. Как-то у вас хреново в Полисе с… — он задумчиво пощёлкал пальцами. — Проверкой данных, во. Я думал, вы мне вколете какую-нибудь сыворотку для болтливости, а потом уж… — Могу вколоть витамины, — хладнокровно предложила Юна, похлопав себя по кармашку комбинезона. — У меня с собой. Вместе с антидотом от внекупольных ядов, инсулином и преднизолоном. Интересует? Брут со своей кровати тихо фыркнул. — Вон его интересует, — кивнул на него Бродяга. — Смотрите, как оживился. — Я здоров. — Я бы не зарекался. Покусаю я тебя сейчас — подхватишь бешенство. — Бешеные собаки на цепи сидят. Юна кашлянула, привлекая внимание, и бесцеремонно уселась на кровать к Бродяге. Извлекла из перекидной сумки несколько бумажек. — Давайте начистоту, — голос у неё стал твёрдый, как у Барда, если его довести до бешенства. Проблематично, но возможно. Бродяга справлялся. — Без операции у вас несколько месяцев. Максимум — год, и то — если будете ходить шагом и говорить шёпотом без единого стресса. Отказываться — самоубийство. Меня вполне устраивает любой ваш возраст, начиная от шестнадцати. Хоть шестьдесят. В противном случае придётся возиться с назначением опекунов. В данный момент ваш статус не определён никак, но если вы останетесь в приюте, вашим опекуном будет Полис. И тогда… — И тогда его прелестный Правитель сам плюнет на мою могилу, — закончил за неё Бродяга и резко выдохнул. — Прекрасно. Меня устраивает. Ты всё? Вот и иди нахрен отсюда. Мне благотворительность Полиса не нужна. Чтобы до тётки дошло лучше, он выхватил у неё листки и порвал в клочья. — Доходчиво?! Юна на мгновение закрыла глаза, будто прося о терпении, вытащила из кармана блестящий прямоугольник и швырнула на одеяло. — От приступов. Одну. Рассасывать, — затем молча поднялась и вышла, аккуратно закрыв дверь. Бродяга тут же закашлялся, перекатившись на бок и согнувшись пополам. Голова стала лёгкая и пустая. Ужас прокатился от макушки до кончиков пальцев и собрался в звонкую мысль: всё. Всё. Вот сейчас, здесь, он сдохнет. — Брут? Привет. Прости, я… Можно я войду? А… Это кто? — Новый сосед. — А что с ним? — Я тебе врач, что ли?! Откуда я знаю! Бродяга слышал голоса, но не разбирал слов. Вроде бы они складывались во что-то знакомое, но шум крови в ушах был громче. Мысль о конце, завершении, проигрыше, о том, что сейчас сердце, этот сраный кусок мяса, бесполезный, ущербный, перестанет сокращаться — мысль была громче. — Я сейчас позову… А, её нет. Вызову врачей. Сейчас… — Потом. Помоги мне. — Что ты хочешь сделать? — Медичка ему таблетки какие-то оставила… Надо ему рот открыть. Подержи. Он чувствовал, как чьи-то руки прижали его за плечи к матрасу, а чьи-то ещё надавили на щёки, и пытался сопротивляться, потому что руки были не те. Не те. Он всхлипнул, отворачивая лицо. Это должны быть руки Барда. Или хотя бы Музы. Где они? Почему ни одного из них… — Да не вертись ты! — рявкнул Брут. — Ты мне или… — Икар, иди в жопу, помолчи! Чьи-то пальцы кое-как пропихнули ему в рот скользкую, безвкусную таблетку и зажали рот. — Помнишь, — этот голос Бродяга не узнавал, — когда мы ездили на ферму… Там кроликам так же таблетки давали. — Икар. — Молчу. — Ну, — через какое-то время его потрясли за плечо. — Полегчало? Бродяга еле-еле кивнул. — Отлично, — выплюнул Брут. — Охренительное соседство. Ты каждый день будешь пытаться окочуриться? Надеюсь, мне вместе с аттестатом диплом медсестры выдадут. Пойду руки помою. Посмотри, чтобы он не помер. — Хорошо, — покладисто ответил кто-то, и Бродяга, разлепив глаза, увидел кудрявого парнишку. Тот неловко елозил на стуле и с тревогой поглядывал на дверь. — Ты кто? — хрипло спросил Бродяга. Ужас отпустил, но на его место пришла усталость, неподъемная, пресная. В уголках глаз скопилась позорная влага. Что-то потекло по щеке. Да ёб твою… — Икар, — охотно отозвался кудрявый. — Я, э-э, раньше на этой кровати спал… А ты? — А я первый раз, — вяло пробормотал Бродяга. — На ней сплю. — Икар неуверенно улыбнулся шутке. Кретин какой-то. — Я Бродяга. — О… — кудряш подскочил со стула так резко, будто его пчела-мутант в жопу ужалила. — Бродяга? Персей, да?! Бродяга медленно, преодолевая головокружение, сел. Сглотнул сладковато-горькую слюну, оставшуюся после клятой таблетки, и сграбастал Икара за ворот чистенькой белой футболки. — Откуда, — прошипел, — ты знаешь?! — М-муза сказала, — выпалил тот. — Отлично, — заключил Брут, захлопывая дверь и стряхивая с рук остатки воды. — Меня минуту не было. Что у вас происходит? Учти, убьёшь надежду Полиса — тебе Правитель две операции вкатает, чтоб мстить потом до конца жизни. — Откуда ты знаешь мою сестру? — проигнорировал его Бродяга. — Я вчера… Гулял, — уклончиво ответил кудряш. И сунул руку за пазуху. — Вот, она просила тебе передать! Я думал, мне тебя долго искать придётся, а ты тут… Брут, а это тебе. Аккуратно открывай. Икар протягивал им подарочки с двух рук — Бродяге коричневую тряпку, перевязанную тонкой верёвкой, в которой он без труда узнал вещь сестрёнки, а Бруту — деревянный контейнер. Тоже, между прочим, Музы, но ладно, с этим потом… Руки, касаясь завязок, отчего-то тряслись так, будто у него лихорадка. — Это… Что? — Ящерка. — Икар. Ты… Нормальный вообще? — Лия сказала, тебе понравится. — Лия сказала, мне понравится ящерица?! — Нет, она сказала — эксклюзивный подарок… — Ты где её взял? — Ну… — Ты в Пустоши мотался?! — У меня платина. У меня выход свободный… Был. Ну, или ещё есть, если Тесей не успел… — А это что? — Где? А, это уже заживает… — Дай сюда руку. — Да ерунда, Брут! — Дай. Блять. Сюда. Руку. Бродяга перепалку полисских придурков игнорировал. Два малолетних педика его не интересовали — ни их проблемы, ни их бурное выяснение отношений. Он развернул тряпицу, дрожащей рукой отложил в сторону бечёвку. Уставился на старую тетрадку. Обложка казалась твёрдой из-за толстого слоя краски, много где уже облупившейся. На обложке красовались две звёздочки — побольше и поменьше. Смешно. Муза тогда сказала: «Это мы двое, ты и я». А Бард спросил: «А меня там нет?». «А тебя я сзади нарисую», — смилостивилась Муза. Третья звёздочка, и впрямь, была сзади. Бродяга провёл пальцами по выпуклому контуру одной звезды, другой. Третьей. Чёртов. Бард. Ненавижу. — Ай! — смачный хлопок слился с возмущённым возгласом. — Да за что?! — За тупость. — Знаешь, что… На. — Это что ещё? — Корм для твоей ящерицы. Премиум-класса. Придёшь в гости завтра? — Нет. — Брут! — Завтра допы до ночи. Послезавтра. Исписана была почти вся тетрадка. В начале был почерк Барда, округлый и аккуратный. Дальше — каракули Бродяги. Муза тогда писать ещё не умела. Или уже умела, но не любила? В конце его каракули сменялись на её угловатый, частый почерк. «Жила-была звёздочка, которая хотела походить по земле…» Последняя страница давно была пуста. Они давно не писали никаких историй. Но Муза успела нацарапать там карандашом короткое послание. «Жил на свете мальчик, который умел обращаться в волка. Давай закончим вместе». Бродяга зло вытер лицо, захлопнул тетрадку, коротко прижал к груди и положил на покрывало, придавив ладонью. В конце концов, разве Полис ему не задолжал? — Эй. Вы там наворковались со своей ящерицей? — А ты закончил рыдать над бумажкой? — поинтересовался Брут, но вышло на удивление беззлобно. Ну, и у змей заканчивается однажды яд. Может, утомился к ночи. — Как вернуть эту тётку? — Какую? — заинтересовался Икар. — Докторша, — пояснил Брут. Он вертел в руках контейнер, бережно и задумчиво. — Ты ей хоть воды дал?.. Докторша, Юна зовут. Я её не видел раньше. Надо, наверное, в реестре посмотреть. — Сейчас, — кивнул кудряш. — Клио, найди в реестре горожан женщину, имя — Юна, образование — медицинское. — Выполняю поиск, — комнату наполнил счастливый голос. Бродяга уставился на браслет Икара. Они что, ещё и говорящие? Совсем обленились они тут все. — Икар, фиксирую учащённый пульс третий раз за сутки. Формирую отчёт в медицинскую службу. — Отмени, — возмутился Икар, — я просто рад! Я же, блин, тебя и написал, давай мне тут не это… — Отчёт отправлен, — проворковал голосок. — Контакт найден. Выполнить вызов? Бродяга поймал внимательный взгляд Брута. — Смотри-ка, — заметил тот будто бы равнодушно, — не такой уж суицидник.