Не таблетка

Кэтрин обнимает фонарный столб, слабо удерживая равновесие в туфлях. От причёски ничего не осталось — топорщится во все стороны. — Только подойди, и я поймаю тебя за яйца. А руку разожму к старости, после долгих лет совместной жизни, когда умирать пора будет. Так что решай, красавчик, как сильно ты боишься начальства… Где тут такси вообще? Такая никчёмная подначка — на уровне детских препирательств, но шпилька летит прямо в сердце и выколупывает плоть до крови. Даже сказать-то нечего. И главное, как вывернула! — Это предложение? — Доминик не успевает хорошенько подумать и кидает в ответ первое попавшееся. А, может, ну его к чертям — думать? Он попытался решить головой, и что из этого вышло? — Это угроза, Доминик! Так что иди лесом! — Кэтрин отлипает от опоры, делает неверный шаг, бросая небрежный жест ладонью, а потом фразу: — И лучше бы тебе его не бояться. — Почему, интересно? — Потому что травма, несовместимая с жизнью. — Какая ещё травма? — Тебе-то что за печаль? — Интересно. Чертовски. — Вот здесь щемит, — Кэтрин показывает на горло. — Есть не могу. А завтра — что завтра? Завтра я уже ничего тебе не скажу. Думаешь, акция бесконечная? Нет, сладкий, я слишком гордая. И то, как я буду собирать разбитое сердце, тебя уже не касается. — Тебе не за сердце надо переживать, а за тело в целом. Куда ты собралась в таком наряде? Не боишься, что изнасилуют? — пытается Доминик воззвать к благоразумию и жалеет, потому что зарёкся, что смысла нет, а Кэтрин подтверждает ёмким: — Да мне по барабану, ясно? — Жалко такое тело пускать по барабану… — Сама разберусь! Может, если потянуть время, то всё как-то само разрулится? Но выбирать не приходится: либо она действительно свалит на такси, и ещё неизвестно, какой попадётся убогий дегенерат, падкий на красоту, либо надо отключать предохранители. Не слушать, что она несёт. Другой вопрос: почему вообще задевает? Все эти высказывания про Ходжа? Доминик — всегда такой с иголочки — чувствует себя оборванцем. Но прячет руки в карманы с невозмутимостью. Людей нет, но если кто-то и проскочит — уже не страшно. Ладно. Бесплатный стриптиз. Он осторожно вышагивает, огибая Кэтрин сбоку, чтобы не попасть под прямой взгляд. Важно незаметно добраться до тела и перебросить через плечо. А потом — не важно. Главное, чтобы она дров не наломала. — У тебя деньги-то есть? Доминик не вынимает рук из карманов, чтобы не показаться подозрительным, спрашивает словно между прочим, и для него играет на руку, что Кэтрин лезет в клатч выискивать — будет ли чем рассчитаться за поездку; волосы свисают, закрывая обзор, и она пытается откинуть их и не оступиться. И когда ей удаётся встать ровно, Доминик ловит её шкодную улыбку прямо у собственных губ, потому что резко приближается. — О, привет! Какими путями? — пытается Кэтрин сделать вид, что всё так и задумано, а она вовсе не попалась ему по глупости прямо в руки. Но дальше вертится даже у Доминика: причёска, клатч, ноги, руки, туфли. Крик. Только когда её зад оказываются под ладонью, под всеми замысловатыми рюшами подола, Доминик наконец облегчённо вздыхает и успокаивающе похлопывает Кэтрин по ягодице. — Мне не удобно!.. — Потерпишь. — Отпусти! — Можешь поймать теперь за яйца, посмотрим, что из этого выйдет. — Я сумочку выронила! — На этот раз не прокатит, красавица. — Меня вырвет сейчас. — Не прикидывайся. — Клянусь, Доминик… Он всё-таки реагирует на характерные звуки рвотных позывов и скидывает Кэтрин с плеча. — Ну серьёзно! — он спешно подхватывает её волосы (то, что осталось от причёски) и сгребает в сторону. — Разве можно столько пить? — Мне можно! Пальцы Кэтрин впиваются в ногу выше колена. Облапала во всех местах! Клатч, который она действительно не выронила, зажимает у груди. Маленькая лгунья! — Ты особенная? — Я особенная. Кхм-кхм… Знает, что особенная — можно было не спрашивать. — Может, у меня тоже травма, несовместимая с жизнью, откуда ты знаешь? — выдыхает Доминик устало. Кэтрин, пытаясь высмотреть, наверное, искренность ответа, карабкается по ноге, чтобы выпрямиться. — Так расскажи, — она утирает губы кулаком. — Я расскажу. Но не сегодня. Ты же знаешь. Я говорил. Точно не на пьяную голову… — Точно. Тут уже никак по-другому. Как бы не отключал. — Я так не могу, красавица. Извини. Доминик хмурится почти жалобно, ждёт, когда она переварит сказанное, и хотя ожидает адекватной реакции, успевает удивиться. — Ладно, — покоряется она. — И дело вовсе не в Ходже! — Но ты же боишься!.. что он оторвёт тебе голову! — А тебе следует бояться моего гнева! Я тоже зол! Ты бы только знала! Смешиваешь одно с другим! Выела мне все мозги за один вечер. Затрахала, к чертям, не трахая! — Ох-хо-хо! — хитро смеётся Кэтрин. — Это я могу, да! — Поэтому давай так: я расскажу свою тайну. А ты расскажешь свою. Но — завтра. А сейчас я никуда не денусь, что бы ты не говорила. Смотри, я приклеен! — Доминик кладёт ладонь на её спину. — Меня теперь можно оторвать только водными процедурами в чьём-то душе, совместно с чьим-то прекрасным телом рядом, — он игриво шевелит бровями, сводит до шутки, потому что больше ничего не остаётся в арсенале — нечем крыть, но в этом он, по крайней мере, умеет плавать. Только брови ползут вверх ещё выше, когда Кэтрин толкает его, стукает клатчем и, кажется, даже трезвеет. — Ты обалдел?! — Так вот твоё слабое место. Учтём. — Я терпеть не могу, когда ты так делаешь! — А что? Что такого? — Доминик примирительно поднимает ладони. — Ведёшь себя как грёбаный мачо! Ненавижу придурков, которые считают себя охренительнее других. — Мы, похоже, с тобой местами поменялись, тебе не кажется? Кэтрин заторможенно моргает, переваривая сказанное, махает рукой и снова начинает копаться в клатче, выискивая наличные. — Это же я. Я — этот придурок. «Ой, отстань уже!» — посылает она флюиды своим видом, не поднимая на Доминика глаз. — И ты надела сегодня платье — подарок этого придурка. «Я не слушаю!» — И первая меня поцеловала. И ты меня чуть не отымела, кстати! «Отвали!» — Или ты только на внешку ведёшься, а остальное не принимаешь? А вот сейчас, похоже, задевает — трогаются льды. Даже не просто трогаются, а напалмом выжигает. Кэтрин зыркает сурово и остро. Моргает раз, другой и наконец распахивает губы. — Нет. — Нет, — подтверждает Доминик. Удовлетворённо подтверждает, с резанувшей по сердцу радостью. — Иди уже сюда. Хватит от меня бегать. Серьёзно, Кэт! Прекращай! Иначе я точно обмажу тебя клеем и прилеплю к себе, чтоб не дёргалась! Доминик грабастает её поперёк спины, а Кэтрин не сопротивляется, теряя последние силы. Он чувствует, что она поглядывает на него томительно долго и, не выдерживая, спрашивает: — Что? — А так мне нравится… — Ну ещё бы! И стоит это произнести, как Кэтрин пихает его локтем в бок. — Всё-всё! — смеётся Доминик, но становится серьёзным. — Спасибо. И прости… — бубнит она. И Доминику нечего на это ответить. Да и стоит ли отвечать, когда безумная голова с бешенными тараканами наконец прикладывается к его плечу?

***

— И это всё, на что ты способна? Я разочарован! Доминик вытягивает спящую Кэтрин из машины, подкидывает, чтобы взять удобнее и закрыть дверцу ногой. Коленом ему приходится придерживать драгоценное, блистающее, но в вусмерть пьяное тело, когда ищет ключи в её клатче, чтоб попасть в квартиру. Несёт по ступеням. До кровати. На кровать. — Не уходи! — Кэтрин с последними силами выхватывает в пространстве руку, и Доминик опускается на край кровати. — Я не собирался. Кэтрин отворачивается. Едва ли слышит и понимает, но утягивает за собой. Доминик невольно устраивается рядом. Он лукавит — собирался. Хотел отоспаться дома, привести себя в порядок. Переварить. Но какая это приятная дорога — слишком красивая, чтобы не ступить на увитый цветочными ароматами путь. Кэтрин, как гибкая лоза: волосы — листья, губы — сладкий виноград. Доминик вспоминает чёрта, который, видимо, уже побрал. Вселился, попутал. И имея пути отхода, он прирос на месте, как принц у ложа спящей красавицы. Он играет в гляделки с потолком, зарывается носом в волосы и деликатно касается губами обнажённого плеча. Не сомкнув глаз, Доминик аккуратно высвобождается, садится, упираясь локтями в колени, трогает края испорченной рубахи и усмехается. Не успевает рассвести как его несёт в круглосуточный магазинчик за всем необходимым для болеющей с похмелья нимфы, как несло, хоть и не столь пылко, за платьем, которое он подбирал с тщательностью ювелира. Может, он обманулся уже тогда, когда решил, что подарок — только подарок, а совсем не проложенная дорожка, повод, след из хлебных крошек, который он оставил, чтобы она пришла, нашла и сказала то, что сказала, сделала то, что сделала? Какой же был смысл противиться очевидному, если он сам эту дорогу проложил? — Ты, конечно, чертовски красива. — Чувствуется, что ты хочешь сказать «но». — Но я знаю, что у тебя есть чувства к другому человеку, не спрашивай откуда, я просто вижу твои глаза. Они не могут обмануть. А я не хочу быть для тебя таблеткой. Что он там в глазах увидел? Вернее, не в глазах — в глазах её печаль, которая накрывает с головой даже его, и хочется кинуться утешать. Скорее, этот фигурист — новый партнёр Кэтрин — прекрасный-кандидат-на-место-утешителя-вместо-тебя-если-ты-не-почешешься, похоже, запустил механизмы ревности. И Доминик не контролировал, что говорит в отместку. Хорош, ничего не скажешь. Он заглядывает домой — сменить рубашку. Закупается под завязку всем, чего может пожелать её душа. И когда Кэтрин выглядывает из спальни, то замирает как вкопанная, моргая, потому что на кухне хозяйничает карамельный мальчик в новой обёртке — рубаха белая, как платье невесты, губа закушена от усердия. Доминик накидывает найденный фартук поверх, а когда замечает причину своей бессонницы беспечно выдаёт: — Доброе утро, красавица, — он ставит на стол тосты, яичницу, бутыль минералки и, обтирая полотенцем руки, снимает фартук, перекидывая через спинку стула, и жмёт ладони в бока. Но читает недоумение во взгляде — этот скрежещущий по его самолюбию вопрос: «почему ты здесь?». — Нет-нет-нет! — Доминик стонет, вскидывая голову. — Только не говори, что ты так упилась, что!.. Твою же мать!