Содержанка

Великая Комбинаторша впервые не могла уснуть, ворочаясь, до сих пор не понимая завершившийся день, уже даже не жалея упущенные сокровища мадам Петуховой, забыв о них как об очередной неудаче. Сыгранный будто бы с проснувшимся талантом эпилептический припадок Кисы, никем не нашептанный, выполненный от души, чтобы удержать ее, растопил сердце окончательно. Когда она прямо сказала Кисе после того, как был посещен Московский Клуб железнодорожных рабочих, что настало время разойтись и каждой следовать своей дорогой, а то их ищут дяди с дубинками и на двоих всего три копейки, то была не искренна в своей мысли, скрывая подавленность. И Воробьянинова вроде как приняла аргумент, изобразив понимание. А потом резко удивила, заставив вернуться на площадь. Комбинаторша пока не могла продумать дальнейший план действий, все еще сосредоточенная на пожилой рохле. Лежа на одной довольно узкой кровати рядом с Бендер и стараясь не касаться, Киса тупо смотрела в потолок, наблюдая узоры из отслаивающейся краски. Да, нищенское существование теперь побоку. Да, удержала. Да, можно сказать, двойным мошенничеством. Да, не хочет признавать почему. Бендер вдруг к ней все же развернулась, копившая уже давно, поймала расфокусированный взгляд Матвеевны, и начала, словно пошла вприсядку: — Киса, вы жадная, невыносимая, глупая, заторможенная, неисполнительная, безответственная, бездумная, откровенно тупая… — Киса слушала и в ней закипал гнев, эпитеты не заканчивались, уже желая вставить слово, с удивлением подмечает нарастающую дрожь в голосе Бендер, а потом внимательно всматривается в горящие глаза и делает предположение, что это любовное признание. Вздрогнула. Все эмоции замерли, гнев испарился и обрывать ее перехотелось. Последние слова, которыми Бендер на радостях награждает Матвеевну, звучат уже весело, словно дразня: — Пожилая кокетка. Киса сглотнула вязкую слюну, смотря на нее, а потом ощутила ладонь, упавшую неаккуратно ей на щеку так, словно отвесила пощечину, приводящую в чувство. Взгляд Бендер полон восторга с примесью нежности, губы растянуты в теплой улыбке. Киса, почувствовав сердечный спазм, была приворожена и ответный взгляд выражал многое, но через минуту ощутив ее дыхание на губах, из-за старческой придури, смешанной со страхом, подает голос возмущенно, почти оскорбленно: — Гражданка Бендер, хватит! Олеся замирает перед ее лицом в раздумьях на секунды, потом не сдержав ощутимого физически разочарования во взгляде и опаляя им Полину Матвеевну, грубо высказывает: — Черт бы побрал вас, Киса! Вскружили мне голову на свою беду! — и тут же отвернулась к стенке. Матвеевна, переваривая ситуацию медленно, словно доходит туго, и она только что все поняла, долго смотрит в спину Великой Комбинаторши, а потом, решившись, следуя зову отдающего болью в ребрах биению сердца, тянется к ней, с трудом разворачивая к себе и хватая ее пышущее здоровьем лицо в ладони. Бендер кисло и с недоумением комментирует, пытаясь сбросить ее руки: — Вы определитесь что ли, а то как всегда: то дам, то не дам… Киса, удерживая, обрывает почти зло, думала, только осторожно коснуться ее губ, но, услышанное навеяло порыв ее размазать, и с трудом его подавив, определяется с действиями: — Сами назвали меня пожилой кокеткой, — и, тут же угадав гневное желание Бендер продолжить оборванную мысль, она накрывает ее губы долгим поцелуем, отнюдь не изучающим, а требовательным, углубляя его, вытворяя языком такое, чего не подозревал в ней даже почивший муж, да и она сама. Олеся, сраженная и удивленная, лишь поначалу широко раскрыв глаза, с минутами сдается, поддаваясь и забывая о досаде, а потом, окосевшая окончательно от таких же требовательных прикосновений, вырывающих из груди чуть ли не крики, слышит, восстанавливая дыхание, прямо в опьяневшие от всего произошедшего глаза с робостью: — Я тоже вас люблю. — Да не смешите вы меня, Киса, — еще не пришедшая в себя, размякшая, счастливая, все равно дразня, произнесла Бендер, поправляя на себе одежду. Матвеевна обиделась, не различив из-за волнения ласкового тепла в ее голосе. Даже желание от наблюдения того, как Бендер послушно покорялась каждому ее движению, не в силах язвить, думая теперь, только из-за того, что она затыкала ей рот, неистово целуя, испарилось. Она хотела подняться и мелодраматично хлопнуть дверью, и так дышащей на ладан, но Бендер через секунду, даже не догадываясь об этом, крепко сжала ее ладонь и приложила к своей груди, где отчаянно колотилось сердце, удерживая и смотря на Кису неотрывно, будто бы желая отдать ей, в ее маразматические руки, еще и душу. Матвеевна, чувствуя учащенный пульс под пальцами и понимая абсурд последнего часа, успокоилась, но все равно не сдержала грусти во взгляде на Олесю и с тоской произнесла: — Вам так нравится равнять меня с грязью. Наверняка уже запланировали, как от меня избавиться. Не сегодня, так завтра… Бендер осеклась, сказанное ее укололо достаточно больно и на миг расслабленность спала. Поэтому она тут же мягко ухватила Кису за плечи и влюбленно заглянула ей в глаза, а потом со вдохновением, словно потянуло на поэзию, стала проникновенно ворковать, одним словом — понесло: — Моя ты хорошая. Люблю тебя, как дождь в мае, как запасное колесо в телеге, как случайную мелочь на проезд, как справку о снятии судимости… Будь моей содержанкой всегда. Воробьянинова смущенно покраснела, счастливо рассмеявшись. Опустила теперь уже абсолютно пустую голову иронично улыбающейся Бендер на крепкое плечо.