Reгресс

У неё не было и цента в кармане, когда на глаза попалась эта ярко-розовая, как сумочки тех ухоженных блондинок в баснословно дорогих тачках, листовка. Шанс на то, чтобы быть… кем-то? Чем-то? Значимым для общества и (как следствие?) для самой себя? Обрести то, о чём давно мечтала с полного лишений детства? Она не верила в эту чушь. Хотя, может, только крохотным участком сознания, приколоченным в мозг с самого раннего детства отвратительно оптимистичной матерью. Вталкивающей что-то про «свет в конце тоннеля», насквозь провонявшее сигаретным дымом.

***

В корпусе пахло медикаментами и потом. И это впивалось в подкорку сознания истиной — практически такой же нерушимой, как полы, холодящие босые ноги, провал зрительной и тактильной памяти после подписания контракта, хмурое, озлобленное окружение, называемое «новым обществом». Которое, очевидно, будет только играть в армрестлинг и кидать масляные взгляды на Эмили. Безликое, однотипное, физически развитое. — Чего сидишь? Они могут ходить по комнатам друг друга. Смотреть на минимальные различия, оценивать, ругать или хвалить. У Койбена украшено всё, он силен, расчетлив и богат до такой степени, что делится деньгами с другими. Как платой за услуги. А у неё крохотный кот на комоде и вполне нормальный вкус по меркам здешних баб — Койбен крепкий и минимум на один шаг отличается от остальных мужиков. — Хочу сходить на испытание. её ступни грубые, как наждачная бумага, не женственные руки и до невозможности сальные волосы А ещё урчащий желудок, если быть честной и пропустить брошенные Эмили слова мимо ушей. — Тогда не там сидишь. Койбен ухмыляется так красноречиво, что ей хочется двинуть ему по роже раз-другой. Зазнался, переродился в такую же суку, какой, наверняка, и был. Только не такую забитую. — Я сама разберусь с этим. Как разбиралась до этого.

***

В полицейском участке пахнет гарью, кровью и жженой плотью. Отвратительная вонь, от которой выворачивает Карен, вызвавшуюся на совместное испытание. Они идут, разделившись на две группы, и одна из них — не её — кричит уже через пару минут. Очки показывают нападение, но ни она, ни он не идут на помощь — цель гораздо ближе. Сердце отбивает ритм в грудной клетке, кровь горячится во всем теле — настолько сильно она напряжена, прячась по тёмным углам, огибая психов, выполняя необходимые условия. Стукач что-то жалобно шепчет, уговаривает, заговаривая зубы. Она не верит ему, таким нельзя верить. Катит тяжёлую телегу по рельсам, с неотступно следующими сокомандниками за спиной. Уставая, отстраняется, сменяя роль охранника. Оглядывается — скучное имя четвёртого сумасшедшим темпом маячит где-то неподалёку, приближается. Джон врывается в коридор окровавленный, кричащий от ужаса, и распугивает их, как тараканов. То, что он приводит за собой, заставляет прожилки сжаться от ужаса. Что-то первобытное и немного детское — бояться того, кто намного привышает тебя в размерах. Она прячется за угол стола, наблюдая. Стукач с медленным скрипом катится назад. Карен с противоположной стороны красноречиво смотрит, выпучивая глаза. протолкай его обратно, пока не поздно Будто она какая-то дура, согласная добровольно выползти навстречу чудовищу. Джон уже не кричит — хрипит, и импульсом в мозг въедается короткое «истекает кровью», как сигнал к действию. Его имя медленно ползёт в её — её! — сторону. Псих — высокий мужик с безумными глазами — что-то рычит, и из его речи удаётся выцепить только слово «дом» с «д» через плотно сжатые зубы. Отворачивается, показывая жилистую волосатую спину. Вроде бы даже уходит. Джон доползает до неё, и она следует инструкции, вкалывая заживляющую сыворотку в вену на предплечье. У каждого из команды их около пяти штук в плотной упаковке, защищающей крохотные микстурки от повреждений. Передаёт полупустую бутылку лекарства, наблюдая за тем, как Джон жадно вылакивает содержимое, а Карен беспокойно крутит головой, не выбираясь из укрытия. Стукач откатывается назад, будто в насмешку. Четвёртого — Палебрика — поблизости нет, его имя серое и плавно переходит из стороны в сторону. Он ищет нужные ключи, а они втроём упускают стукача. Она выглядывает, ища поблизости признаки опасности. Высокая фигура громилы маячит далеко в стороне, и, если не издавать шума, то удастся вернуть стул на… — Лицемерная сука! Врывается в уши крик позади, и Джон буквально толкает лицом в пол, прижимает до боли к грязному кафелю. Вместе с шуршанием инвентарной сумки она слышит и яростное рычание приближающегося психа. — Я… я умирал тогда, и ты только сейчас… ты… Здоровяк сносит его, как мошку, проталкивает вперед и по какой-то счастливой случайности не наступает на её спину, дробя позвоночник. Карен вскрикивает и подскакивает, набирается смелости, бежит к Стукачу. Она же отползает под знакомый стол и позволяет себе впустить ногти в кожу рук — судя по звону разбитого стекла, Джон собирался всадить ей в шею розочку. Но оказался настолько тупорылым, что чуть не сделал этого в нескольких шагах от агрессивного психа. Она усмехается. Где-то за дверью слышатся хрипы. Поворачивает голову. Около имени Джона значок медленно меняется с капель крови на красноречивый череп. И она не без злости думает «так тебе и надо, ублюдок» Возвращается, тяжело топая, здоровяк. — Дом. Нужно защищать. Она позволяет себе мимолётную мысль о том, что слова могли быть адресованы ей.