сказка о золотой рыбке

      Я проклинаю их всеми известными мне словами.       Мы идем по коридору отеля в сторону нашего номера. Я шаркаю ногами позади, готова свалиться прямо на этот несчастный ковролин от бессилия — чувствую себя ужасно. Дима с Никитой идут впереди, тащат на себе пьяного вдрызг Глеба. Им-то, по сути, абсолютно насрать. Они сейчас кинут эту тушу на кровать, махнут ручкой, да усвистят к себе; а мне разбирайся с этой свиньей. И я, плетясь позади, просто надеюсь, что Глеб проспит пьяным сном, и в его шальную голову не взбредет идея подебоширить.       Я открываю номер, пропуская их вперед.       — Ну и кабан, — выдыхает Никита, тяжело утирая лоб.       А я стою в дверях. Не могу заставить себя сделать шаг. Так и зависла на пороге. Мне кажется, что это шанс. Правда, шанс. Развернуться и броситься прочь. Бежать, куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. Подальше от него.       Но я мыслю здраво и понимаю, что мой побег не состоится. Я чувствую себя так, словно сейчас кончусь на этом самом месте. Мне хватит сил, максимум, выбежать из отеля и свалиться с ног на ступеньках или около клумбы. Тогда в чем смысл этого побега?       Ребята поворачиваются ко мне. Я сглатываю и делаю осторожный шаг в номер. Не свожу с Глеба настороженного взгляда. Он спит. Пробудет ли так до утра? Могу ли я надеяться на безопасность? Могу ли я расслабиться хотя бы на долю секунды?       Останавливаюсь рядом с ними и внимательно смотрю.       — Спасибо, что помогли его дотащить…       Слова даются тяжело, потому что я не хочу этого говорить. Я не хочу благодарить за это. Это не что-то хорошее. Последствия этой пьянки расхлебывать придется мне. Голова раскалывается. Пульсация в висках раздражает. Перед глазами все мажет и рябит, стоит повертеть головой.       Я хочу рухнуть на этот самый пол и разрыдаться, что есть мочи. Я смертельно устала. Устала от постоянного страха и тревоги, от боли в теле, то тут, то там, от не отпускающего напряжения. У меня нет сил терпеть это и вывозить.       — Собирайся.       Я поворачиваю голову, хмурясь, и картинка пошатывается, да отдается пульсацией в висках. Смотрю на Диму, не понимая.       — Собирай вещи. Документы…       Я все еще смотрю на них, хлопая глазами. О чем они? Голова лишь сильнее заболела.       — Мы увезем тебя в Москву.

***

      Я… ничего не помню. Не помню, как собирала вещи в рюкзак, как вытаскивала свои документы и банковскую карту из сумочки Глеба. Не помню, как садилась в их машину. Все в каком-то тумане.       Осознание пришло сейчас, спустя несколько часов, когда за окнами автомобиля лишь трасса, освещенная фонарями, да какие-то проскальзывающие населенные пункты; я на заднем сидении авто, а на коленях рюкзак с вещами.       Сейчас я осознаю произошедшее, и грудную клетку стискивает так, что от боли хрустят ребра. Стараюсь дышать глубже, но ком встал поперек горла, а слезы уже жгут глаза. Но слезы эти другие. Не от боли, не от страха, не от отчаяния.       Это слезы неверия, облегчения и едва ощутимого предвкушения собственной свободы.       Я фиксируюсь на простом осознании — я сбежала. И оно затмевает во мне все: пульсирующую головную боль, першение в горле, слабость в никчемном теле и температуру. Абсолютно все. Поднимаю глаза перед собой. Дима за рулем, Никита на пассажирском рядом, и — только сейчас замечаю — тихо играет музыка, а за лобовым стеклом один за другим проскальзывают фонари. И мне хочется разрыдаться пуще прежнего. Схватиться за них, рухнуть на колени и рассыпаться в нескончаемой благодарности за спасение собственной жизни.       Мы останавливаемся на какой-то заправке. Машин практически нет. Выхожу, чтобы размять ноги. Никита уходит за кофе, а мы остаемся около машины. Дима поджигает сигарету и затягивается, а я с ноги на ногу переминаюсь рядом.       — Дим.       — М-м? — он обращает на меня внимание.       — Спасибо.       Сипло, тихо, почти шепотом из-за сдавленного от слез горла. Меня накрывает. Я стараюсь утереть первые слезы дрожащими руками, но они все равно бегут по щекам.       — Спасибо, — повторяю, как попугай.       — Тш-ш, не плачь, — он делает шаг ко мне, обнимает одной рукой, по голове гладит. — Температура поднимется. — А мне плевать. Я хватаюсь за него, как за спасательный круг. Стискиваю ткань его куртки, содрогаюсь, не могу успокоиться. А он не требует. И не ругается. Только по голове гладит и обнимает. — Теперь все будет по другому. Начнешь новую жизнь, свободную жизнь. Все будет хорошо…       И как бы я не плевалась от этой фразы, от него она звучит обнадеживающе. Я киваю, все еще прижимаясь к нему.       — Нам еще ехать долго, так что попробуй поспать.       — Хорошо, — я отстраняюсь.       — Чего плачем? — Никита материализуется рядом со стаканчиками кофе.       Осматривает нас, а после ставит подставку на капот машины.              — Спасибо, — обращаюсь теперь к нему.       — Иди сюда, — раскрывает руки, и я шагаю к нему. — Все будет хорошо. Самое плохое позади.       Я киваю, обнимая его. И действительно им верю.

***

      Я открываю глаза. Жарко. Переворачиваюсь, откидывая с себя то ли одеяло, то ли плед. Выдыхаю. Касаюсь лба, проверяя наличие температуры, но все равно не могу понять. И напрягаюсь.       Сажусь и оглядываюсь. Я… в комнате, но вижу ее в первый раз. Допускаю мысль, что мы остановились в мотеле на ночь, но это скорее чья-то квартира. Неужели я проспала так долго, что упустила момент приезда в Москву?       Поднимаюсь, шурша одеялом. На мне все те же джинсы, да толстовка. Шагаю неуверенно к двери.       Нахожу Диму на кухне. Он шуршит целлофановым пакетом, разворачивает какие-то инструкции к препаратам и внимательно читает. Я мнусь на пороге и в итоге стучу костяшкой по косяку.       — Привет, — улыбается, выпуская бумажку из рук.       — Привет. Мы…       — Это моя квартира. Мы в Москве. Ты крепко спала, мы не стали тебя будить.       Я киваю. Прохожу к столу и сажусь.       — Я купил таблетки. Поешь и надо выпить.       — Можно я в душ схожу?       — Конечно, можно, — кивает, — принесу тебе полотенце.       Странное ощущение от нахождения в чужой квартире. Я делаю все едва ли не на ощупь, осторожно, боясь сделать что-то не так и неправильно. Я обязана им, особенно Диме. Он еще и приютил. Становлюсь под теплые струи воды и прикрываю глаза. Капли падают с влажных волос, стекают по телу. Осматриваю свои руки. На запястьях пожелтевшие синяки. На ногах черт пойми что. Синяки и на щиколотках, и на бедрах, есть даже на боках, в районе тазовых косточек. Поднимаю глаза на кафельную стену. Не хочу смотреть. И чувствовать боль внизу живота и в промежности не хочу, но чувствую.       Заворачиваюсь в полотенце, и понимаю, что переодеться, кроме белья, не во что. Вещи в стиральной машинке. И словно по велению чьей-то волшебной палочки, в дверь раздается тихий стук, а после мужская рука протягивает халат.       — Забыл про него.       — Спасибо, — я подхожу, чтобы забрать, и понимаю, что дверь открыта шире.       Я не знаю, как передать его взгляд. Что-то на грани ужаса, злости и беспокойства. Он смотрит на эти синяки, на укусы в районе ключиц, засосы-гематомы.       — Где твой телефон? — вопрос звучит со странной интонацией.       — Заряжается в комнате.       — Я принесу. Это надо зафиксировать для полиции.       И уходит. Я так и остаюсь с халатом в руках. Полиция? В первую минуту я теряюсь и совсем не понимаю, зачем и для чего. А когда страх, прилипший, вросший под кожу, впитавшийся в самое мое естество, отступает, я выдыхаю уверенно. Да. Это нужно зафиксировать. Это нужно принести в полицию вместе с заявлением, надеясь хотя бы на запрет на приближение для Глеба и хотя бы толику уверенности в своей безопасности. Да, сейчас я в большом городе, найти меня будет не так-то просто, но возможно. А потому этот патологический ядовитый страх все еще сидит во мне.       Но, наступив ему на горло, я забираю свой телефон из рук Димы, сбрасываю на пол полотенце и включаю камеру.       Пора перестать бояться и сделать, наконец, все, чтобы больше не увидеть своего монстра.

***

      Но смелость была минутной. Вытравить страх не так-то просто.       Сейчас, сидя на кухне в этом халате, я все еще не могу расслабиться. Страх просто сменил свой вектор. Что мне теперь делать с работой? С жильем? С деньгами, в конце-концов? На моей карте не хватит денег даже не съем убитой однушки на окраине города. С работой тоже непонятно… я долгое время не выходила на связь с редактором, и не знаю, помнит ли вообще обо мне издательство, или уже нашли нового переводчика?       От мыслей тяжелеет и без того больная голова.       Холодное прикосновение ладони к моему лбу выводит из транса.       — Тебе стоит измерить температуру, — изрекает и тут же тянется за градусником. Я только киваю, в который раз размешивая малиновое варенье (где он только его нарыл?) в чашке, но в итоге же лишь царапаю ложкой по дну. Все давно растворилось. И чай уже успел остыть. — Держи, — я забираю протянутый градусник и запихиваю подмышку. Ежусь от пробежавших мурашек и, обхватив кружку двумя ладонями, делаю глоток, чуть поморщившись от кислого послевкусия. — Кроме температуры и общего недомогания, что-то еще беспокоит?       — Горло побаливает.       — Угу, — тянется за пакетом, — тут где-то были леденцы с медом.       Я лишь глупо моргаю.       Это его отношение ко мне ощущается странно. Непривычно. Хочется усмехнуться от шкодливой идеи в голове ткнуть Глебу пальчиком, да объяснить: вот это — забота, а не твое насильное кормление меня отвратной овсянкой по утрам. Делаю еще глоток, и смотрю на Диму, чуть склонив голову.       Ну и зачем тебе это все? Неужели ты настолько сердобольный, что готов вот так возиться с жертвой абьюзера, встретившись с ней, по сути, случайно? Я искренне не понимаю тебя.       Но игнорировать твое внимание не могу. И что-то внутри странно сжимается от настороженности, легкого недоверия, но в то же время и едва-едва согревается мыслью о том, что с тобой безопаснее. Мне хочется верить, что ты не причинишь мне вреда. Дима достает блистер леденцов для горла, и выдавливает на стол еще две какие-то капсулы. Я предполагаю, что это противовирусные.       — Как ты? — вдруг спрашивает.       — Голова болит, но…       — Я не про физическое состояние.       — А.       Все, что я могу выдать в ответ.       Прикусываю нижнюю губу, отводя взгляд. Не знаю, что и ответить.       И что-то внутри меня, куда сильнее выдержки и терпения, начинает говорить. Обо всем. С самого начала. И я не знаю, хочешь ли ты то слушать, интересно ли тебе это вообще, но замолчать уже не в состоянии.       Я рассказываю тебе о маме, чудесном и важном человеке в моей жизни. О ее смерти, неожиданной для меня, но ожидаемой для врачей, что следили за ней в стационаре, ведь болезнь жрала ее быстро и беспощадно. О тяжелом трауре, давящем к полу, когда в жизни не было ничего, кроме мысли о катастрофической потере. Вовлекаю в разговор и Глеба, словно вплетаю еще одну ниточку в свой рассказ. Говорю о его помощи и поддержке, что переросла в тотальный контроль, который я заметила не сразу; об исчезновении друзей из моей жизни; о переезде; о заточении в бетонную холодную клетку под названием квартира, с невозможностью выйти куда-то самой, только с Глебом. Рассказываю обо всем, что вспоминаю. Отвечаю на редкие вопросы Димы.       И, спустя неизвестное количество времени, подвожу итог:       — Поэтому, я очень вам благодарна. Я не знаю, получилось бы у меня сбежать самой, или же закончилось той же самой петлей. — Кажется, на этом моменте его в очередной раз передергивает. — И я понимаю, что свалилась на голову проблемой, но… спасибо.       — Я рад, что ты вырвалась, наконец, из своей клетки и сбежала от своего монстра. — Его рука накрывает мою ладонь, поддерживающе сжимая. — Все наладится. Тебя никто никуда не гонит. Дай себе время немного прийти в себя, подыскать работу, отложить денег на жилье. Не стоит начинать новую жизнь мощным рывком. Я помогу тебе, чем смогу. Ты можешь жить здесь, у меня целая свободная комната; а как встанешь на ноги, найдем тебе квартиру…       Я вновь не знаю, что ответить.       — Спасибо большое, — максимум, который могу выразить словами, но минимум из благодарности, что ощущаю.       Дима улыбается и манит рукой, чтобы я вернула ему градусник.       — У-у, дуй-ка в кровать, — советует, убирая градусник обратно в контейнер.       Я молча следую за ним.       На тумбочке материализуется стакан с водой, пачка бумажных салфеток, блистер с леденцами для горла; он достает из шкафа легкий плед и одну из своих больших футболок.       — Отдыхай, будет хорошо, если сможешь поспать. А потом закажем что-нибудь вкусное.       Дима улыбается, выходя из комнаты. Тихонько прикрывает за собой дверь.       Я остаюсь в комнате. Оглядываюсь, все еще не веря до конца. Слышу, что он шуршит где-то на кухне. Скидываю халат на пол, натягиваю на себя большую мужскую футболку и забираюсь под одеялом, пока не одолел озноб.