ménage à trois.

На внутренней стороне век переливаются золотые пятна-всполохи — совсем как смотреть на солнечные блики, находясь под толщей воды. Они расплываются, растекаются, растворяются; меняют форму то неспешно, то стремительно. Золото струится вверх и затухает, исчезает из поля не-зрения — рука Чжун Ли ложится на макушку. Не давит, не направляет, не понукает — ладонь благодарно оглаживает затылок, встрепывает и без того вихрастые пряди на макушке. За прикосновением следует клюющий в темечко поцелуй — быстрый, смазанный, словно оборванный в самом начале. Чайльд нехотя приоткрывает глаза, смотрит снизу вверх исподлобья, не сбавляя темпа скольжения губ по члену. Хмурится непонимающе и, не отрываясь, пытается обернуться, чтобы проследить за траекторией лукавого взгляда Чжун Ли. Тот еще вальяжнее откидывается на спинку, расставляет ноги шире и похлопывает по обивке дивана рядом со своим бедром. Приглашает. Чайльд усмехается, вздрагивая плечами, и снова смеживает веки. Не нужно смотреть, чтобы знать, кто пришел. — Присоединишься? Озорство в голосе зажигает золотое марево ярче, подкручивает насыщенность до вырвизглазного слепящего блеска, опаляющего роговицу. Чайльд жмурится крепче и мимолетно трет запястьем правое веко, на мгновение частично проваливаясь в чернющую бездновскую яму. — Нет настроения, — безапелляционно заявляет Нёвийетт и шуршит судейской мантией, избавляясь от должностных обязательств и груза статуса вместе с ворохом ткани. К этому звуку Чайльд привычный — слышал его не единожды и в разных условиях. По отдельным нотам может считать настроение и состояние Нёвийетта. Слабый звон пуговиц под выпущенными изогнутыми когтями — день прошел не очень. Тяжкий затяжной выдох, клокочущий в районе гортани — «не очень» трансформируется в «отвратительно». Каменные полы не такие теплые, как деревянные. И мягких ковров в этом доме не водится. Чайльд перебирает коленями, но ноющая боль не уходит. Нехотя с глухим чпоком выпускает член изо рта, отстраняется, усаживаясь на пятки, и запрокидывает голову назад, норовя самолично переломить себе позвоночник в шейном отделе. Ехидно ухмыляется — верхняя губа приподнимается, оголяя совсем не опасный клычок — и игриво цокает языком: — Аппетит приходит во время еды. Брови на перевернутом лице Нёвийетта взлетают вверх — или вниз, тут уж как смотреть, — а губы растягиваются в ответной усмешке, гораздо более плотоядной и опасной, хищной, от нее обернутые вокруг члена пальцы, подрагивая, сбиваются с ритма, замирают на сотые доли секунды, плотнее стискивают ствол, отчего Чжун Ли низко и предупреждающе шипит. — Твой, очевидно, не так уж и сильно разыгрался, — издевательски намекает Нёвийетт. Чайльд, выпрямляясь, переводит взгляд на Чжун Ли. Узкий раздвоенный — змеиный — язык скользит по губам, зрачок вытягивается в тонкую щель. Большего и не нужно, чтобы почувствовать себя агнцем, распростертым на жертвенном столе, подношением могущественному зверю, дракону. Причем не одному — к спине грудью прижимается Нёвийетт, усевшийся так, чтобы зажать между собой и ногами Чжун Ли в тесной и горячей клетке. Скулу щекочет чужое холодное влажное дыхание. Чайльд трется ей о свое плечо, царапая кожу о швы и фурнитуру так и не снятого пиджака — есть какая-то особая прелесть в том, чтобы оставаться полностью одетым, пока другие обнажены; нечто не про силу и власть над ситуацией, а наоборот — ощущение, что находишься в плену, не можешь прикоснуться к себе, хотя хочется нестерпимо. Чайльд, потупившись, ерзает, пытаясь оттянуть давящую на промежность ширинку — безрезультатно. — Мы продолжаем? — обманчиво скучающим тоном интересуется Чжун Ли, приподнимая его лицо за подбородок. Чайльд рвано кивает. Размашисто проходится языком от поджавшейся мошонки до головки члена, обхватывает ее губами и всасывает в рот. Стон Чжун Ли — поощряющий не останавливаться, продолжать дальше. Насаживаться глубже, размеренно двигать вверх-вниз головой, исходиться слюной. Нёвийетт небрежно утирает ему подбородок, обтирает мокрую ладонь о его же шею, стискивает горло влажными пальцами, вдавливая кадык внутрь и частично перекрывая приток воздуха, а второй рукой расправляется с рубашкой, заправленной в брюки, чтобы после царапнуть когтями вдоль косых мышц — не до крови, но до красных саднящих полос. — Ne t’étouffe pas, mon petit connard, — елейно наставляет он, выдыхая в самое ухо и вжимает Чайльда лицом в пах, вынуждая взять до самого основания, уткнуться носом в низ живота. Горло рефлекторно сжимается, сдавливает член, упирающийся головкой в заднюю стенку. Нестерпимо хочется отстраниться, откашляться, но ладонь на затылке не дает сдвинуться ни на миллиметр назад или в сторону. По щекам прохладой струятся слезы, срываются вниз, окропляя чужую кожу. В грудной клетке нарастает давление, и мышцы живота напрягаются, силясь выжать из организма остатки кислорода, которого катастрофически не хватает. В глазах мутнеет, и они изнеможденно закатываются. Состояние — близкое к предсмертной агонии. Чайльда прошивает возбуждением от макушки до пят. Его реакции такие очевидные в своем значении, что Чжун Ли и Нёвийетт синхронно фыркают — понимающе и удовлетворенно. — Такой ненасытный, — восторженно шепчет Нёвийетт. А может, и говорит — голос доносится словно сквозь вату, тонет в шуме усилившегося кровотока и искрящегося от асфиксии мозга. — Такой наш, — любовно рокочет Чжун Ли. Чайльда зажимает сильнее — бедра Чжун Ли сдвигаются ближе к краю дивана, Нёвийетт напирает на плечо. Он не видит и не слышит, но чувствует — эти двое подаются друг другу навстречу и упоенно целуются, сплетаясь своими змеиными языками, обласкивая ими удлиннившиеся клыки. Хнычет в попытке донести желание присоединиться, но вместо этого давится членом только сильнее. Мир медленно меркнет, теряет в красках, даже золото — уже вовсе не золото, тусклое бурое пятно, масляная пленка на воде. Его резко вздергивают за шкирку — легкие, привыкшие к вакууму, неистово жжет и распирает судорожный вдох. Шлепок по щеке — отрезвляющий, пробуждающий. Чайльд промаргивается, счищает с глаз мутный слой, возвращает окружающему четкость линий, форм и цветов. Чжун Ли ласково, с топящей сердце нежностью оглаживает указательным пальцем тонкую переносицу. Его подушечка соскальзывает со вздернутого кончика носа и продолжает движение вниз, повторяет рельеф верхней губы, оттягивает нижнюю и растирает слюну по десне и кромке зубов. Чайльд ловит ее, прикусывает и зализывает языком, ощущая на нем остроту твердого когтя. Заигрывать с хищником — опасно; но только если это не Чжун Ли. Ему — свирепому, грозному, смертоносному — на деле чужды жестокость и зверство. Для Чайльда у него — исключительно преданность пополам с любовью, приправленная умеренной силой, проявляющейся по запросу. Он такой один — ручной, безопасный и уютный, несмотря на клыки, когти, чешуйчатую броню и пригибающую к полу мощь. Нёвийетт — полная противоположность. Острый, как только заточенное и не успевшее стесаться в пылу битвы лезвие; ледяной, как суровая порывистая вьюга в Снежной, даром что сам из промозглого и удушливого Фонтейна. Грубоватый в своем поведении, руководствующийся особыми непоколебимыми принципами. Нёвийетт незаметно расправляется с пуговицей и молнией на брюках, бесцеремонно запускает руку за резинку белья, мнет, царапаясь, член, поводит сжатыми пальцами на сухую, причиняя больше боли, чем удовольствия. На контрасте с мягкими касаниями Чжун Ли это ощущается по-неправильному хорошо. Чайльд откидывается спиной на Нёвийетта, роняет затылок ему на плечо и блаженно прикрывает глаза. Несдержанный стон вспарывает плотную тишину, когда коготь невесомо обводит края уретры на головке. — Ne sois pas distrait, — раздается насмешливое в самое ухо. Чайльд закусывает губу и смотрит из-под ресниц прямо перед собой, на блестящий от естественной смазки член Чжун Ли, по которому тот плавно водит сжатым кулаком. Опирается ладонями на его разведенные колени и возвращается к незаконченному делу. Облизывает, обсасывает, не жалея сил, слюны и мокрых причмокиваний — насколько это позволяет Нёвийетт, систематическими движениями доводящий его до исступления. Дыхание у всех сбивается одномоментно, тяжелеет, становится глубоким и вязким. И мышцы живота у Чайльда и Чжун Ли резво сокращаются тоже в унисон — не может быть сомнений, что тело Нёвийетта откликается схожим образом, несмотря на разницу положений. — Не стóит, — цедит сквозь стиснутые зубы он, когда ладонь ложится на его пах. Чайльд мычит — извиняющеся — и отдергивает руку. Позволяет снять себя за волосы с члена и прижимается щекой к внутренней стороне бедра Чжун Ли, игриво кусает мягкую плоть и тут же трется губами о потревоженное место, повторяет и чередует, после приникая к потяжелевшим яйцам, скользит по ним языком почти лениво и резво толкается в руку Нёвийетта, перераспределяя внимание. На щеку падают капли спермы — и Чайльд спускает следом с протяжным стоном. Он протестующе бормочет, когда Нёвийетт не останавливается, продолжает надрачивать уже опадающий и невозможно чувствительный член. Еще и подначивает задорно, шепча в ухо непонятные глупости, которые даже без перевода ощущаются как нечто едкое и издевательское. — Мы же договаривались, что ты будешь с ним мягче, — раздосадованно цыкает Чжун Ли. — Тебе ли не знать: ему такое нравится, — щерится в ответ Нёвийетт. Но руки послушно убирает. Обхватывает ладонями лицо Чайльда и усердно вылизывает запачканную щеку, щекоча раздвоенным языком кожу. Игнорирует смешки и тычки в грудь, отпускает, лишь убедившись, что ничего не осталось. — В спальню? — мечась пьяным взглядом между Чжун Ли и Нёвийеттом, интересуется Чайльд, потому что с самого начала он рассчитывал на что-то особенное и драконье этим вечером — чего пока так и не получил. — Без меня, — брезгливо морщится Нёвийетт и поднимается на ноги. — Аппетит так и не проснулся? — хмыкает Чайльд и показательно пошло обводит кончиком языка вену на члене Чжун Ли, отчего тот дергается и чуть темнеет у корня от проступающих чешуек, предвещая желанное продолжение. — Нет, — холодно отрезает Нёвийетт. Чжун Ли низко и тихо смеется, прикрыв рот ладонью. Наклоняется вперед и в поцелуй доверительно шепчет: — Он обязательно присоединится, когда услышит, что тебе недостаточно одного члена. Действительно. Это ведь всегда работает.