Сокровище в руках

Это катастрофа. Настолько, что никакими словами не описать. Но поначалу все еще хуже, потому что Мегуми кажется: весь мир остановился и обрушился в те первые секунды, когда он смотрит на ворох одежды, оставшийся от Годжо-сэнсэя, и отстраненно думает, что вот такой нелепый финал будет у шестиглазого и сильнейшего. Погиб из-за какого-то среднестатистического проклятия только потому, что отвлекся. Сам Годжо-сэнсэй. А тут вдруг – отвлекся. Это даже звучит нелепо и невозможно. Он наверняка много драматизировал бы и ныл из-за такого возмутительного поворота в своей жизни. Не эпичная смерть в ходе масштабного сражения с каким-нибудь сильнейшим проклятием сильнейшему шаману под стать, где незначительным сопутствующим ущербом стал бы как минимум разрушенный город. Как минимум. А серая унылая гибель в то время, пока Годжо-сэнсэй должен был по большей части наблюдать за успехами своих учеников, сражающихся с несколькими проклятиями. Только проклятий оказалось больше, чем планировалось, выяснилось, что они сильнее, чем должны быть, так что ученики не особенно оправдали надежды, не справившись с заданием самостоятельно, и ему тоже пришлось в битву включиться. После чего, теоретически, все должно было очень быстро закончиться… Но нет. Нет. Еще и отвлекся он предположительно из-за Мегуми, который едва сумел увернуться от очередной атаки и по периферии зрения ему удалось заметить, как голова Годжо-сэнсэя повернулась в его сторону, а затем, раньше, чем кто-то успел бы сообразить и остановить, случилось то, что случилось. Конечно, это могло быть просто совпадением, и на самом деле внимание привлекло что-то другое – конкретное направление взгляда за привычной маской невозможно было рассмотреть. Но суть из-за деталей не меняется. К счастью, Мегуми даже не успевает по-настоящему осознать ужас случившегося, когда очень быстро понимает, что этого в реальности не случилось. Потому что от Годжо-сэнсэя остался не ворох одежды, просто тот, кто теперь в этот ворох укутан, значительно… меньше? Хм. Он все еще не поднимается и это, безусловно, тревожно, но по крайней мере не исчез неизвестно куда и, предположительно, не должен быть мертв. Абстрагировавшись от всех лишних эмоций, Мегуми понимает: вряд ли кто-то из этих среднестатистических проклятий обладает техникой, способной убить шестиглазого, даже если тот отвлекся настолько, что какое-то мгновение не был защищен бесконечностью. Ладно, для начала им нужно разобраться с проклятиями, в том числе и для его защиты, а уже затем решать проблемы по мере их наступления. По крайней мере, случившееся мобилизует и разъяряет всех троих настолько, что теперь они и без Годжо-сэнсэя справляются в считанные минуты, а к тому моменту, когда это происходит, тот уже наконец приходит в себя. Начинает подниматься. Пока тяжело дышащие после битвы Юджи и Нобара тут же радостно дергаются ему навстречу, Мегуми заставляет себя оставаться на месте. Он не собирается вместе с ними косплеить восторженного щенка, поэтому просто хмуро за Годжо-сэнсэем наблюдает, ощущая, как перебитая адреналином тревожность возвращается и усиливается, подпитываясь неприятным предчувствием. Что-то не так. Что-то очень, очень не так. Это подтверждается, когда Годжо-сэнсэй, хмурый и дезориентированный, с маской, соскользнувшей ему на шею, и одеждой, которая теперь весит мешком, наконец оказывается на ногах, простреливая их недовольным, угрюмым, настороженным взглядом с поджатыми губами. Потому что перед ними не Годжо-сэнсэй. Вернее, нет, это он – одни только безошибочно узнаваемые глаза с многоуровневым небом в них не оставляют сомнений в личности того, кто перед ними. Просто это, как бы… Эм… Версия Годжо-сэнсэя где-то так двадцатилетней давности? Что?

***

Что?!!

***

Безусловно, все не настолько плохо, как могло бы быть, если бы Годжо-сэнсэй и впрямь погиб. Хотя теперь, будучи в состоянии ясно и трезво мыслить, Мегуми осознает, насколько нелепо было предположить, что это и впрямь могло произойти из-за стычки с каким-то проклятием, которое шестиглазый способен превратить в пыль одним движением пальца. Вот только вовремя не превратил и им теперь нужно разбираться с последствиями. А последствия не самые утешительные. – Если кто-нибудь посмеет приблизиться ко мне еще хотя бы на шаг, я позабочусь, чтобы от вас не осталось даже костей, – ощетинившись, холодно бросает Годжо-сэнсэй… Годжо-ребенок? Годжо-мелкий-раздражающий-засранец? Как его теперь мысленно называть? Ладно, в качестве компромисса пусть будет просто Годжо. Хотя он уже, за считанные секунды их нового знакомства, успел зарекомендовать себя, как мелкий раздражающий засранец, даже если Мегуми не положено называть так своего сэнсэя. Все равно никто никогда не узнает. В таких условиях сложно придерживаться субординации – слово, значение которого Годжо-сэнсэй так и отказался запоминать, сколько ни указывай на него в словаре. Он видит, как рядом замирают на полпути Юджи и Нобара, их радостные улыбки сползают, и они растерянно переглядываются с Мегуми, бросая на него испуганные и умоляющие что-происходит-помоги-разрули-все взгляды. Ну, их можно понять. Дело не только в том, что такого никто из них не ожидал. Вероятно, даже если бы эти двое – или большинство людей вообще – попытались себе представить Годжо-сэнсэя ребенком, то наверняка решили бы, что это будет его маленькая копия, со всеми дурацкими шутками, легкомысленной болтовней и широкими, яркими улыбками. Что он будет приставучим, надоедливым, драматичным. Что в исполнении ребенка все это покажется миленьким там, где в исполнении взрослого дико бесило. Но не тут-то было. Потому что уже с первой реплики эта версия Годжо демонстрирует себя в качестве маленького мудака. Едкого, колючего, смотрящего на них с таким уровнем ледяного презрения в глазах, что странно, как их не убивает одним этим взглядом. Эффект не портит даже то, как забавно он выглядит в ставшей слишком большой одежде. Не то чтобы сам Мегуми сильно удивлен – за десять лет их знакомства давно понял, что за фальшивыми улыбками Годжо-сэнсэя и его вечными дурачествами скрывается что-то куда более тяжелое и пасмурное. А винить его за такую реакцию на происходящее не может и не собирается. Похоже, что он не помнит их троих, а в такой ситуации настороженность и яд вполне логичная реакция. Но неважно, сколько ему лет, перед ними все еще шестиглазый и сильнейший, который действительно способен не оставить от них троих даже костей. Вполне обоснованная угроза. Или кажется обоснованной до тех пор, пока на лице Годжо не появляется сначала непонимающее, затем потерянное, а затем наполненное ужасом выражение, с которым он смотрит на собственные руки. Несколько секунд Мегуми требуется на то, чтобы сориентироваться и осознать. Но несложно догадаться, что именно могло вызвать такую реакцию. – Ты не можешь использовать технику, – говорит он скорее утвердительным, чем вопросительным тоном, и его слова подтверждаются, когда Годжо вскидывает на него взгляд, полный такого чистого, дистиллированного страха, какой не ожидал увидеть в этих глазах никогда. Это, наверное, ощущается сюрреалистичнее всего, сейчас происходящего. Хотя он очень быстро возвращается себе контроль, заковывается обратно в злость, презрение и лед, бросая едко и воинственно, с вызовом: – Можешь сунуться ко мне и попытаться проверить, если жизнью не дорожишь. Но уже слишком поздно для такого блефа. Сочувствие против воли сжимает горло Мегуми стальной хваткой – как ни посмотри, а ситуация для Годжо ужасная и не хочется даже представлять себя на его месте. Не просто вновь стать ребенком, предположительно, без воспоминаний о том, как вообще здесь очутился и что происходит, но еще и лишиться техники и оказаться полностью беззащитным? Этого не пожелаешь никому. Также внутри просыпается и ответный страх. Одно дело – Годжо-ребенок, все еще остающийся шестиглазым и сильнейшим, которому даже они втроем противостоять ни за что не смогли бы. Другое дело – Годжо-ребенок, не способный использовать свою технику и себя защитить. К горлу подкатывает тошнота при мысли о том, к чему все это может привести, если информация дойдет до кого-то постороннего. А еще внутри поднимается такой мощный защитнический инстинкт, который раньше Мегуми, наверное, испытывал только к своей сестре, и это настолько сильно поражает его, что на секунду даже дезориентирует. Но он быстро берет себя в руки. Расправляет плечи. Не позволяет ни своему страху, ни, тем более, сочувствию отразиться на лице, догадываясь, что это сделает ситуацию только хуже – ему самому точно не понравилось бы, если бы его начали жалеть. Поэтому Мегуми лишь вскидывает руки в мирном, сдающемся жесте, и говорит спокойным, ровным голосом: – Я не собираюсь к тебе, как ты выразился, лезть. Вообще причинять какой-либо вред. Никто из нас. Думаю, ты сам понимаешь, насколько ситуация неправильная. Ты не просто оказался в незнакомом месте с незнакомыми людьми, но наверняка чувствуешь, что все вообще не так и ты даже не в том возрасте, в котором должен сейчас быть, – произносит он на пробу, но, когда Годжо лишь плотнее поджимает губы и не спорит, понимает свою правоту и, раз так, решает попытаться перейти к объяснениям. – На самом деле тебе тридцать… – Двадцать девять, – громким шепотом перебивает его впервые подавший голос Юджи. Он выглядит все еще ошарашенным и так, будто до сих пор пытается осознать происходящее. Кивнув, Мегуми признает дельность уточнения – если бы Годжо-сэнсэй узнал, что он накинул ему целый год, то эту истерику услышали бы на вершине Джомолунгмы. – Двадцать девять, – послушно исправляется он. – В тебя техникой попало проклятие, после чего ты стал таким. Проклятие мы уже уничтожили и вряд ли мне нужно объяснять, что, раз все не вернулось в норму сразу, то для этого понадобится, вероятно, несколько дней. Мы трое – твои ученики. Думаю, лучшая идея сейчас – вернуть тебя обратно в школу, там самая надежная защита… – Я что, стал учителем? И учу таких бездарей, как вы? – с неприкрытым отвращением выплевывает Годжо, перебивая его, оглядывая поочередно их троих таким взглядом, будто смотрит на особенно мерзких жуков у себя под ногами и прикидывает, стоят ли они того, чтобы их раздавить. На несколько секунд повисает тишина. – Вау, – первой подает голос Нобара, пораженно переводя взгляд поочередно с Годжо на Юджи и Мегуми. – Не думала, что Годжо-сэнсэй может бесить меня еще сильнее, но, признаю, я его недооценивала. В ответ Юджи немного истерично хихикает, и даже у Мегуми дергается уголок губ. Но он заставляет свое выражение лица оставаться серьезным, когда равнодушно бросает: – Да, взрослый ты принял такое алогичное решение. Смирись с этим. Но… может, ты хотя бы немного помнишь кого-нибудь из нас? – все же пытается на пробу спросить Мегуми, уточняя на всякий случай, хотя догадывается, что ответ вряд ли будет утешительным. Тем не менее, Годжо не отрицает предположение тут же, вместо этого оглядывая их троих внимательным, умным взглядом своих нечеловеческих глаз, будто над чем-то раздумывает или что-то просчитывает. Будто видит их сквозь кожу и кости до самого нутра, для чего ему, кажется, никакая техника не нужна. Очевидно, что Нобаре и Юджи сложно это выдержать, и, хотя поначалу они пытаются, по итогу все же отворачиваются – сначала Нобара, затем и Юджи. Но у Мегуми за плечами десять лет, в течении которых он учился оставаться невозмутимым под этим взглядом в те редкие, и все же случившиеся моменты, когда Годжо-сэнсэй снимал маску или очки. Поэтому он даже не вздрагивает. – Не помню, – наконец, безразлично выносит Годжо вердикт, и хотя это было ожидаемо, Мегуми чуть не морщится от разочарования; если бы помнил хоть одного из них даже чуть-чуть, это несколько все упростило бы. Впрочем, тот еще не договорил. Продолжает он с таким видом, будто ему пришлось выпить залпом стакан концентрированного лимонного сока, с явным нескрываемым недовольством: – Пока что инстинкты еще никогда меня не подводили, а почему-то я чувствую, что могу вам всем доверять, – будто доверие к ним возмутительно для него на стольких уровнях, что Годжо предпочел бы вообще этого не признавать. Но затем он поворачивается к Мегуми, выражение лица становится скорее задумчивым, чем кислым, когда добавляет: – Особенно тебе. О. Ладно. Такого Мегуми точно не ожидал. Поэтому сначала даже застывает удивленно, но быстро отряхивается от ощущения. Вероятно, все дело в том, что они знакомы дольше, и где-то в голове Годжо, даже если он сейчас не Годжо-сэнсэй, должны оставаться воспоминания об этом. Вряд ли это имеет отношение конкретно к Мегуми – исключительно к продолжительности знакомства, помноженной на подсознательное знание того, что ни от одного из них троих ему не угрожает опасность. Да, звучит рационально. – Значит ли это, что ты пойдешь с нами? – спрашивает Мегуми, очень надеясь на утвердительный ответ и не зная, что им делать при другом раскладе. Оставить Годжо одного, да еще и в таком уязвимом положении, они точно не могут. Вызвать кого-то другого? Директора, Нанами-сана, Сёко-сан? Но слишком велика вероятность, что тогда об этом может узнать тот, из-за кого он окажется в опасности, да и вообще неизвестно, как сам Годжо отреагирует на предложение позвать сюда больше людей, которые еще и тоже могут оказаться ему незнакомы. Тащить его в школу силой? Это по определению звучит отвратительно, к таким методам Мегуми точно не хотел бы прибегать. Лучше уж тогда рискнуть и позвать того, кому они могут хотя бы теоретически доверять. Хорошо, что принимать такое решение им не приходится, потому что Годжо морщится еще недовольнее прежнего и произносит с отвращением и презрением, кажется, к самой идее этого: – Не думаю, что у меня есть большой выбор. Тем более в моем положении, – взгляд его становится опаснее и злее, когда он смотрит на всех троих так, будто пытается одними глазами впечатать их в землю, и твердо добавляет: – Но я все еще могу выгрызть вам глотки, если кто-то попытается ко мне сунуться. – Даже не сомневаюсь, – сухо хмыкает Мегуми, действительно не сомневаясь ни секунды.

***

На самом деле, он даже испытывает некоторое облегчение от мысли о том, что, с техникой или без – а Годжо Сатору все еще способен за себя постоять. Но хочется сделать все, чтобы ему не пришлось этого делать.

***

Коллективно они решают пока что никому не говорить о том, как обстоят дела. Оказывается, что Годжо действительно не помнит директора, и имена Нанами-сана, Сёко-сан, остальных людей, которых они называют, тоже ни о чем ему не говорят. Что не удивительно, он все-таки должен был познакомиться с ними, будучи уже старше. Просто Мегуми надеялся, что, может, хоть какие-то воспоминания более взрослого себя у него все-таки сохранились. Конечно, это не могло быть так легко. Искать того, кого Годжо все-таки помнит, слишком рисковая затея, да и бессмысленная. Сейчас, когда все присутствовавшие во время сегодняшних событий проклятия уничтожены, никто не должен знать о том, как на самом деле обстоят дела, кроме них четверых, и лучше бы так все и оставалось. Для надежности. Они даже рассматривают вариант спрятать его в другом месте – в квартире Мегуми, например. Но там нет никакой защиты и это звучит, как бессмысленная опасность, потому остается только школа, куда они прокрадываются, пытаясь остаться никем не замеченными. Вроде бы, у них это получается. Тем временем Годжо лишь подтверждает то звание мелкого раздражающего засранца, которое Мегуми присвоил ему с первой же услышанной реплики. Он эгоцентричный. Самодовольный. Заносчивый. Много хмурится. Совершенно не улыбается. Постоянно швыряет колкими, саркастичными фразами. Смотрит на них, как на никчемное, не заслуживающее внимания отребье, и говорит приблизительно также. К счастью – или к сожалению, – но постепенно Юджи и Нобара приходят в себя. Скорее все-таки к сожалению, думает Мегуми, когда Нобара оправляется от шока достаточно для того, чтобы широко, опасно заухмыляться и потянуться к Годжо с целью… – …мне жизненно необходимо потрепать эти пухлые очаровательные щечки. Когда еще выдастся такая возможность? – воркует она тем притворно-приторным голосом, которого за ней никогда не наблюдалось. Поэтому Мегуми даже не может винить Годжо за то, что в первую секунду его взгляд наполняется ужасом – сам на его месте ощутил бы, пожалуй, то же самое. Но он быстро возвращается к своему презрительному выражению, отступает на шаг и с отвращением бросает: – Мне же в антисептике искупаться придется, если ты ко мне прикоснешься. Отшатнувшись, Нобара драматично прикладывает ладонь к груди. Смотрит с преувеличенным чувством предательства. – Думаю, у меня теперь моральная травма, – произносит театрально-дрожащим голосом. – Годжо-сэнсэй ведь оплатит мне психолога? Он определенно должен мне психолога! На это Мегуми закатывает глаза. – Как будто он уже не должен каждому из нас по психологу. А мне, наверное, как минимум десятерых, за каждый год нашего знакомства, – задумчиво прикидывает он, и Нобара весело фыркает, ломая весь свой театр, а Юджи хохочет уже без намека на истерику, по-настоящему и открыто тем самым смехом, от которого самого тянет улыбнуться. Чего, конечно же, Мегуми делать не собирается. – Если мои навыки выведения из себя всяких бездарей настолько хороши, то, думаю, мне немного есть, чем гордиться, – равнодушно отвечает на это Годжо, и, хотя Мегуми оставляет при себе свои комментарии о сомнительных поводах для гордости, он сам добавляет: – Хотя, учитывая, какие вы жалкие и никчемные, это вряд ли составляет какой-то труд, так что гордиться здесь нечем. Только у них явно диаметрально противоположные точки зрения на то, почему здесь нечем гордиться. – Слушайте, ну я не могу гарантировать, что не придушу его, пока он в такой форме, а у меня есть эта возможность, – ехидно замечает Нобара. – Начинаю думать, это сработает лучше, чем любой психолог. Звучит, как отличная, действенная терапия. – Посмотрю, как у тебя это получится, – в ответ опасно щурится Годжо. – Рискнешь? – Ха. Ну не хватало, чтобы меня еще какой-то мелкий поганец запугивал. Да я тебя гвоздями… – Так. Хватит. Нобара, прекрати угрожать десятилетнему ребенку убийством. Годжо, прекрати провоцировать ее на то, чтобы она угрожала тебе убийством. Юджи, спасибо, что хотя бы ты здесь остаешься светом адекватности и здравомыслия, – последнюю фразу Мегуми добавляет уже куда мягче на фоне строгого и серьезного начала. Из-за чего обиженные и возмущенные гримасы Нобары и Годжо становятся только обиженнее и возмущеннее, зато Юджи одаряет его солнечной улыбкой и жизнерадостно отвечает: – Всегда пожалуйста, Мегуми! Обращайся. Серьезно, спасибо мирозданию за Юджи. Если бы не он, Мегуми, возможно, начал бы жалеть о том, что выжил в сегодняшней битве. Уже опасно к этому близок, потому что все сходу идет кошмарным образом, а ведь им в таком режиме несколько дней выдержать нужно. Это они еще даже до общежития не добрались. Зато, когда добираются, конечно же, Годжо тут же идет в разнос. Принимается подробно расписывать, какой вокруг невыносимый, близкий к свалке бардак, как удивительно, что они вообще дожили до своих лет, и насколько печально, что все-таки дожили, потому что мир без них не только ничего не потерял бы, но, возможно, даже выиграл бы. Чуть меньший процент тупости в прикидках на все человечество. Увы, но не разделять кровожадные порывы Нобары становится все сложнее и сложнее. Конечно, пока что Мегуми все же себя от этого удерживает, но только пока что – у Годжо очевидный талант склонять людей к планам его убийства, и, как ни удивительно, оказывается, в детстве этот талант раскрывался еще ярче, чем во взрослом раздражающем варианте. Хорошо все-таки, что у Мегуми десятилетний опыт общения с ним. Это помогает и сейчас все подобные комментарии по большей части пропускать мимо ушей и разве что иногда закатывать на них глаза. Остается надеяться, что хотя бы Сукуна сейчас находится в глубокой спячке где-то далеко в разуме Юджи, потому что, если он вдруг решит повеселиться и примется вбрасывать какие-нибудь ехидные комментарии, то Мегуми начнет всерьез рассматривать вариант пойти погулять в окно. По крайней мере, он точно не сомневается в умении своего лучшего друга его удержать и не позволить вырваться на свободу. Хоть что-то. Отобрав у Нобары гвозди, которыми она уже начала показательно жонглировать одной рукой с кровожадной ухмылкой, и прервав Годжо на середине его очередной презрительной тирады, Мегуми говорит, обращаясь к нему: – Итак, у тебя есть выбор, с кем из нас троих в комнате ты планируешь остаться. – А как насчет того, что это вы останетесь в одной комнате, а мне предоставите свободные? – вскидывает брови Годжо, нахальный избалованный засранец. Хотя Мегуми вновь ощущает укол сочувствия к нему – все-таки, несмотря на инстинктивное доверие, они все по-прежнему для него незнакомцы, понятно, почему ему хочется хотя бы немного личного пространства, – но отрицательно качает головой. – Не думаю, что оставлять тебя одного в таких условиях и в то время, когда никто вообще не должен знать о твоем состоянии, хорошая идея. Когда в ответ Годжо окидывает его хмурым, недовольным взглядом, Мегуми безразлично добавляет: – Или выбирай из предоставленных тебе вариантов, или можешь занять любое приглянувшееся место для сна на улице. Это твое право, я не могу его отрицать, – потому что он не мягкий Юджи, которого можно уболтать на какую-нибудь ерунду, стоит только надавить на жалость, и не взрывная Нобара, которая хватается за гвозди, стоит немного вывести ее из себя. Нет, с ним все это не пройдет, а настолько просто не будет. Конечно, Мегуми не собирается выгонять Годжо, но и умолять его поступить рационально не собирается тоже. В крайнем случае могут постелить ему на коврике у двери, если так захочет. Даже коврик для этого отыщут, так уж и быть. Ну, а кто-нибудь из них устроится неподалеку, чтобы его охранять. Просто на всякий случай, потому что без этого сейчас никуда. – Я жду, Годжо, – твердо припечатывает он напоследок. Называть его Годжо и вслух все-таки ощущается не совсем правильно, но других вариантов Мегуми не видит. Называть Сатору? Слишком фамильярно. Называть ребенком? Этот ребенок ему взглядом внутренности за такое сожжет. Так что остается по-прежнему просто Годжо, который бросает на него злобный, убийственный взгляд, лишь каким-то непрошенным чудом оставляющий Мегуми в живых, но он только невпечатленно смотрит в ответ. Точно также смотрел бы, даже будь у него все еще техника – собственно, годами и делал так со взрослой версией Годжо-сэнсэя, – потому что нечего тут выделываться и капризничать, ваше шестиглазое сильнейшее величество. Очевидно, поняв, что в этой битве ему не победить, Годжо недовольно пыхтит. Но вместо того, чтобы начать спорить, все же отворачивается и поочередно оценивающе смотрит сначала на неизменно светящегося энтузиазмом Юджи, потом на Нобару, которая раздраженно поглядывает то на него, то на свои гвозди, которые все еще сжимает в руках Мегуми. Со все более и более кислым выражением лица. Наконец, опять на самого Мегуми. Уже открывает рот, чтобы что-то ответить, как вдруг включается Нобара. – Не-не, погодите. Исключите меня сразу из списка. Потому что я не собираюсь жить в одной комнате с этим мелким поганцем. Если не хотите, чтобы я и правда его убила, то не советую вам такое мне предлагать, – быстро открещивается она с таким видом, будто только сейчас до нее дошел весь масштаб грядущего ужаса, если выбор и впрямь падет на нее. – Солидарен, – неожиданно мирно хмыкает Годжо, хотя, возможно, не особенно неожиданно – похоже, он и не рассматривал этот вариант. – Хотите, чтоб она жила – не провоцируйте меня. Я все еще могу вырвать кому-нибудь горло зубами. Или составить такой план убийства, что меня даже не заподозрят. Никто из них никак не успевает на это среагировать, потому что следом подает голос радостный и воодушевленный Юджи, которого угроза, кажется, никак не тронула. Впрочем, похоже, никого здесь не тронула, хотя вряд ли кто-то не верит, что Годжо может. – А вот я буду только рад, если решишь остаться со мной! Из меня отличный сосед. Спроси Мегуми, он подтвердит! Уверен, мы отлично проведем время, Годжо-сэнсэ… – Ни за что, – твердо обрывает его речь Годжо, на секунду выглядя чуть не в большем ужасе, чем в тот момент, когда понял, что техника ему больше не подчиняется, и теперь это кажется даже немного забавным – заразительный энтузиазм Юджи его явно не заражает, а после такого ответа еще и изрядно приглушается. – Похоже, ты – единственный относительно приемлемый вариант, – хмуро говорит он, переведя взгляд на Мегуми, а тот сухо, саркастично отвечает: – Какая честь. Он надеялся, что выбор падет на Юджи, как на самого приветливого и дружелюбного из них, вот только в данном случае такие его черты, похоже, засчитываются совсем не в плюс. Но все-таки Мегуми не особенно на это и рассчитывал, учитывая, что до сих пор Годжо никак положительно не реагировал на попытки Юджи начать диалог, только, кажется, становился еще более колючим и отстраненным. А если вспомнить еще и слова о том, что Мегуми он почему-то инстинктивно доверяет сильнее всего из них троих, то результат и вовсе не становится таким уж сюрпризом. Ладно, ему приходилось выдерживать надоедливое и драматичное присутствие взрослого Годжо-сэнсэя десять лет. Уж как-нибудь переживет несколько дней бок о бок с детской версией этого невыносимого раздражающего человека. Ну, точно выдержит, не убив его. Осталось проследить, чтобы выдержал, не убив себя. Найдя более-менее подходящую кровать, они перетаскивают ее в комнату Мегуми, после чего собираются втроем провести небольшую экскурсию. Лицо Годжо от таких перспектив презрительно кривится, и он открывает рот, явно готовый что-нибудь едкое бросить… но Нобара закатывает глаза, и сама уходит, пробурчав себе под нос что-то о том, как сильно ее психике нужно немного отдыха от мелких шестиглазых поганцев. Следом грустно вздыхает Юджи и, пробормотав: – Надо будет лучше прокачать технику и показать Годжо-сэнсэю, как я умею быть крут, чтобы он перестал меня ненавидеть, – уходит тоже, понуро свесив голову. Когда они остаются одни, Мегуми бросает на Годжо хмурый взгляд и строго говорит: – Мог бы быть с ними помягче. Они действительно стараются. – Кугисаки буквально угрожала меня убить. – Она это не всерьез. Уверен, ты и сам понимаешь. А Юджи искренне пытался быть дружелюбным. – Да, я знаю, – вдруг неожиданно переходит Годжо из едкого режима на тяжелый вздох, и, устало, совсем не детским жестом потерев ладонью лоб, продолжает: – Просто они… немного слишком. Ладно, это Мегуми может понять. Он очень сильно ценит этих двоих, но и ему иногда нужен от них отдых, время для того, чтобы побыть в одиночестве, выдохнуть и перезарядиться. То, что такое время, похоже, нужно и Годжо… удивляет не так сильно, как могло быть. Взрослый Годжо-сэнсэй, может, и сияет яркими фальшивыми улыбками, постоянно навязывается и надоедает людям со своими дурацкими шутками, но ощущение, что за эти десять лет Мегуми, хотел этого или нет, все же уловил закономерность: таким образом он контролирует количество социальных контактов в своей жизни, а когда хочет остаться один, все просто выдыхают с облегчением, что его нет рядом, и никто не пытается найти, не задается вопросом, где он, не обращает внимание на мелькающую склонность к одиночеству. Удобно. Но немного грустно. Это, конечно, если случайные наблюдения и выводы Мегуми хоть сколько-то верны. А сейчас, как следствие всех событий – лишь они трое остаются теми, на кого Годжо может положиться на основании исключительно инстинктов, без реальных воспоминаний о том, кто они вообще такие. В этом у него нет особого выбора – либо так, либо попытаться найти тех людей, о ком он помнит и кому доверял в своем нынешнем возрасте, а вероятность успеха такого плана слишком мала. Вообще-то, Мегуми не уверен, были ли такие люди двадцать лет назад, а тем более есть ли они все еще сейчас. Этот ребенок явно не похож на того, кто привык полагаться на кого-либо в принципе. Не то чтобы Мегуми его не понимает. Так что, оценив доступны ему варианты – жизнерадостный энтузиазм Юджи, взрывная громкость Нобары, холодность и невозмутимость самого Мегуми, – Годжо явно решает выбрать меньшее из зол. Пытается находиться относительно близко к Мегуми – но все еще выдерживая дистанцию, – а вот с Юджи и Нобарой сохраняет настолько большое расстояние, насколько это возможно. По крайней мере, пока что. Потому что Мегуми уверен – нельзя долго выдержать улыбки и теплоту Юджи без того, чтобы даже самое каменное сердце хоть немного смягчилось. В итоге экскурсию проводит он сам, но та выдается предельно короткой и содержательной. Вот кровать. Там ванна. Здесь одеяла. Я принесу тебе одежду, когда найду что-то относительно подходящее. Осваивайся. Никуда за порог не суйся. Можешь дальше злобно на меня смотреть, но, надеюсь, у тебя достаточно здравого смысла для понимания того, что будет лучше для твоей же безопасности. Ну, как-то так. После чего Мегуми уходит на поиски обещанной одежды, оставив Годжо в комнате одного. Наверное, не самое лучшее решение в его жизни, оставлять ребенка наедине в такой ситуации. Но кажется, ему это нужно – хотя бы немного пространства и одиночества, возможность побыть вдали от незнакомцев, ворвавшихся в его жизнь, и немного подумать. Но еще…

***

Еще дело в том, что он в принципе никогда особенно не умел ладить с детьми – ну а уж поладить с этим конкретным ребенком ощущается, как что-то из области фантастики. Он ведь абсолютно, кардинально отличается от того Годжо-сэнсэя, которого Мегуми знает – и который бесит до невозможности, но зато уже изучен и знаком, так что хотя бы понятно, как с ним справиться. А в то же время… В то же время ему кажется, что там, за всеми фальшивыми улыбками, тупыми шутками, повышенной, наигранной тактильностью, постоянной болтливостью и надоедливостью, излишней драматичностью – этот нелюбимый, самовлюбленный, едкий, находящийся в вечном режиме обороны ребенок прятался всегда. Просто Годжо-сэнсэй научился надежно его скрывать. Прятать глубоко-глубоко у себя в сердце, существование которого отрицает – но это такая очевидная ложь. Настолько глубоко, что, может, даже сам забыло о его существовании. А теперь этот ребенок здесь, перед ними. Осыпает ядом и колкостями, зыркает с презрением, ставит себя выше всего мира, и, хотя все это должно раздражать – оно действительно раздражает, – куда сильнее Мегуми ощущает лишь возрастающее сочувствие и желание защищать. Последнее особенно нелепо. Потому что речь все еще о шестиглазом и всесильном, которому не нужна защита, но… Может быть, в этом и проблема. Каким еще мог оказаться этот ребенок, которому, вероятно, с самого детства твердили, что он это его долг – защищать всех, тогда как его защищать никто не должен? От таких мыслей злиться на Годжо не получается совсем.

***

Когда Мегуми возвращается спустя какое-то время со стопкой одежды, он коротко стучит в дверь и лишь после сдержанного отклика проскальзывает внутрь. В собственную комнату. Немного нелепо, но что уж тут, врываться без разрешения все еще не собирается. Годжо обнаруживается, сидящим на своей новой кровати. Его пальцы мнут простыни, губы поджаты, он смотрит строго перед собой вникуда, серьезный и сосредоточенный. О. Мегуми понимает. Пристроив одежду на стул, он осторожно говорит: – У тебя ничего не получится, пока действие проклятия не пройдет. – Да знаю я! – тут же вспыхивает и огрызается Годжо, бросив злой взгляд на Мегуми, но тут же резко захлопывает рот, отворачивается. Продолжает уже тише, все еще раздраженно, но можно уловить дрожь, которая за этим раздражением прячется: – Просто непривычно. Да. Это Мегуми также понимает. Понимает, почему, оставшись наконец-то наедине первое, что сделал Годжо – попытался вновь потянуться к своей технике, к проклятой энергии, даже зная, что это невозможно. Сам Мегуми не может себе представить, что однажды лишился бы теней. Не знает, что тогда делал бы. Это как вдруг лишиться одного из органов чувств – слуха или зрения, или всего разом, и еще всех конечностей в придачу. Чтобы затем, ощущая фантомное присутствие, снова и снова пытаться отрубленной рукой шевелить, даже понимая – ничего из этого не выйдет. А Годжо-сэнсэй ведь явно едва не с младенчества учился своей техникой управлять. Едва не с младенчества слушал о том, что он особенный, что он величайший шаман своего времени, что он едва не новый бог их мира. Вряд ли хоть кто-то в то время помнил, что в первую очередь он оставался все еще тем, о ком должны заботиться и оберегать его, а не взваливать на хрупкие детские плечи весь мир. Стоит ли удивляться, что ребенок, которого они сейчас получили – это самовлюбленный презрительный говнюк, на всех смотрящий, как на грязь? Стоит ли удивляться, что взрослый, который был с ними еще этим утром – это вечно прячущийся за тупыми шутками, фальшиво улыбающийся, никогда не выказывающий уязвимости придурок, действительно держащий на плечах целый мир, но никогда ничем не демонстрирующий, что это хоть сколько-то сложно? А каково остаться вдруг без своей техники, которая делала практически неуязвимым? Все эти мысли совсем не помогают в том, чтобы заглушать сочувствие или желание защищать. Мегуми уже думает о том, чтобы развернуться и уйти – наверняка сам Годжо предпочел бы одиночество любым возможным душеспасительным беседам. Жаль, что все же выделить ему отдельную комнату в нынешних условиях – не вариант. Ему явно это не помешало бы. Проблема в том, что оставлять его одного ночью в таком уязвимом состоянии все же слишком опасно – вдруг кто-то каким-то образом все же узнает о случившемся и нападет, а ни один из них этого не услышит и не проснется? Зато сейчас, когда на улице еще день и каждый из них в состоянии боевой готовности, это менее рискованно. Но… Что-то не отпускает Мегуми. Не дает ему просто уйти. Что-то в этой крепко стиснутой челюсти, в злых и слишком, не по годам взрослых глазах, где за яростью и попытками все еще казаться неуязвимым так очевидно прячется страх, в напряженной детской фигуре. Глядя на Годжо сейчас, Мегуми непроизвольно вспоминает себя самого в этом возрасте. Да, он бы выбрал остаться один. Но. В то же время… Мегуми шумно выдыхает. Делает движение руками – на пол мягко опускается его Гончая, тут же тычется мордой ему в ладонь, и он ласково ее чешет по загривку. Краем глаза улавливает взгляд широко распахнувшихся глаз Годжо, прикованных к Гончей – который он тут же отводит, старательно играя равнодушие. Опять пытаясь казаться разозленным, будто и не мелькнуло в нем сейчас что-то приятно-удивленное и, может, даже чуть-чуть восторженное. Мысленно Мегуми фыркает. Все-таки, величайший шаман или нет – но сейчас это просто ребенок. Пусть не обычный. Пусть куда более сложный, чем другие дети. Но – ребенок. А каким детям не нравятся щенки? Пусть этот щенок тоже не очень-то обычный и вообще не щенок, а огромная, оскаленная и дружелюбная до тех пор, пока не приказать обратного, Гончая, которая должна бы пугать, но Годжо явно совсем не пугает. Ну, какой ребенок – такой и щенок, чего уж там. Так что Мегуми как бы между делом бросает: – Ему бывает скучно, а я не всегда могу уделить внимание. Был бы благодарен, если бы ты за ним присмотрел. В ответ Годжо сначала просто косится на него. Явно бессознательно прикусывает губу. Пару секунд размышляет – будто пытаясь вычислить, где тут подвох или, может, не высмеять ли его, если на это согласиться, чего Мегуми, очевидно, делать не собирается. Но в конце концов наконец хмуро кивает: – Ладно. Но будешь должен, – пафосно и чопорно добавляет он. Когда уголки губ дергаются, Мегуми силой пресекает это движение и с предельной серьезностью кивает, тут же разворачиваясь, чтобы уйти, пока Гончая подходит ближе к кровати, в противоположную от него от своего хозяина сторону по его приказу. Уже прикрывая за собой дверь, он все же бросает быстрый, незаметный взгляд назад – и видит, как Сатору, явно уверенный, что его уже не видят, зарывается пальцами в шерсть Гончей с промелькнувшим на лице очень детским восторгом, впервые с тех пор, как стал таким, хоть сколько-то выглядя ребенком, а не солдатом, готовым в любой момент к бою. А Мегуми вспоминает самого себя в этом возрасте. Вспоминает, как засыпал, свернувшись клубком в коконе из своих Гончих. Ощущает привычный укол вины из-за того, что теперь ончая всего одна, потому что вторую уберечь он не смог. Но все-таки, наверное, есть вещи, в которых если не все, то большинство детей похожи – каким бы сломанными, ни по годами взрослыми, или великими шаманами они ни были. Умиления от вида щеночков – или огромных Гончих – например. Что-то в грудной клетке дергается – Мегуми это игнорирует.

***

Тот факт, что Годжо в его голове почему-то превращается в Сатору, он тоже игнорирует, но все же этому не сопротивляется. Явление все равно временное. Какая разница?

***

Весь остаток дня Сатору везде ходит с Гончей, а Мегуми никак этому не мешает. Очень быстро замечает, что он дергается от любого неожиданного звука, поджимает губы и отшатывается, если к нему кто-то со спины подходит, иногда зависает, глядя в пространство перед собой – а потом разочарованно скрипит зубами, видимо, в очередной раз убеждаясь, что бесконечность все еще ему недоступна. Очевидно, отсутствие техники сильно на нем сказывается, хотя Сатору и пытается не подавать виду. Но винить за такое сложно. Кто способен за одни сутки приспособится, лишившись органа чувств? Даже Годжо Сатору такое не под силу. Компании гиперактивных Юджи и Нобары он очевидно продолжает избегать – получив еще несколько холодно-едких реплик в свой адрес, те сами перестают приставать. Хотя Мегуми видит вину и разочарование в их глаза – вину перед Годжо-сэнсэем, разочарование в самих себе. Из-за того, что ничем помочь своему учителю не могут. Даже по Нобаре, сколько бы она ни пыталась притворяться, будто ей плевать, это очевидно, что уж говорить о добродушном Юджи, который вообще всегда как открытая книга. А Мегуми отворачивается от них, надеясь, что собственную вину ему удается скрыть получше. Поэтому он делает то, что может – по краю сознания удерживает присутствие Гончей, тратя на это часть проклятой энергии. Хорошо, что сейчас ему для этого даже не требуется излишняя концентрация и каких-то непомерных усилий такое не стоит, все в пределах нормы. Раз присутствие здесь такой версии Сатору теперь гарантировано на следующие несколько дней, ясно, что ситуация не может обойтись без похода в магазин. Как минимум для того, чтобы купить самое необходимое: вроде одежды, например, потому что им едва удалось найти что-то более-менее подходящее, что не будет с него сползать или волочиться за ним, среди всего, имеющегося у Юджи. Очевидно, что так оставлять все нельзя, ему нужны личные вещи, гигиенические принадлежности, что-то еще, чего, может, захотел бы он сам. Еще, пожалуй, им не помешает нормальная еда вместо того фастфуда, которым обычно питаются. Но видя, как у двух его придурковатых… в смысле, лучших друзей от возможности сходить за покупками подозрительно загораются глаза, Мегуми ощущает, как ему внутренности скручивает неприятным предчувствием. Они ж накупят гору ненужного хламья, а вот о том, что действительно нужно, обязательно забудут. Лучшим вариантом было бы, если бы он сам сходит с кем-то из них, а второй из этих разлученных в прошлой жизни близнецов остался присмотреть за Сатору. Одного его оставлять, конечно же, не вариант. Вот только сам он к Юджи и Нобаре еще не приспособился, более-менее способен терпеть только присутствие Мегуми, так что, наверное, как раз ему уходить не стоит. Хотя он не успевает озвучить свои колебания, пока раздумывает, что в этой ситуации делать, стоящий неподалеку и слушающий их Сатору, похоже, каким-то образом улавливает, в чем проблема, потому что подходит ближе и ехидно говорит: – Вообще-то, мне не нужна нянька, я способен позаботиться о себе сам. Так что можешь идти с этими двумя болванами, которые как раз явно в няньке нуждаются. Самое катастрофичное, что ни с чем в этих утверждениях не поспоришь, особенно с последним, как бы там возмущенно не вскидывались и не эй-кали Юджи с Нобарой. Несмотря на всю свою едкость, и ведет себя, и говорит, и смотрит Сатору так, что, если бы не внешность, можно было бы решить, будто он гораздо старше. На самом деле, его поведение сейчас взрослее, чем у его же взрослой версии, у которого хобби такое, корчить из себя пятилетку. Но Мегуми, во-первых, не собирается ни на секунду забывать реальный нынешний возраст Сатору, а во-вторых, также отлично помнит об опасности, которая сейчас ему угрожает, из-за чего, вообще-то, и не хочет оставлять одного. Поэтому он бросает невпечатленный взгляд и говорит: – Хотя этим двоим действительно нужна нянька больше, чем и тебе, – опять возмущенное эй-канье, – и твоей же взрослой версии, – а вот здесь Нобара с Юджи задумчиво согласно мычат, зато Сатору корчит недовольную мину, – ты знаешь, почему я на самом деле не хочу оставлять тебя одного. Это слишком опасно. – Со мной ничего не случится за каких-то полчаса, пока вас не будет. Тем более, если здесь останется твоя Гончая, – парирует Сатору. Но Мегуми качает головой. – Ты правда думаешь, что с этими двумя, – вздернутая бровь и кивок в сторону Юджи и Нобары, – получится уложиться в каких-то полчаса? Вот здесь уже никто не возмущаются. Пока оба расплываются в довольных ухмылках – ну точно разлученные в прошлой жизни близнецы, – Сатору недовольно кивает, признавая правоту. На второй его аргумент у Мегуми, увы, тоже есть ответ, поэтому он продолжает: – А я не уверен, сумею ли на таком расстоянии поддерживать существование Гончей. Никогда не приходилось проверить. Хотя это звучит, как то, что проверить стоило бы, но точно не при таких условиях. – Так что я не оставлю тебя одного, – припечатывает Мегуми. – Тогда ответ очевиден, – пожимает плечами Сатору. – Просто возьмите меня с собой. Пока Мегуми открывает рот, чтобы во всех подробностях рассказать, насколько эта идея абсурдна и опасна, Юджи с Нобарой уже воодушевленно вскидываются и принимаются взбудораженно частить, перебивая и дополняя друг друга. – А ведь это идея! – радостно восклицает Юджи. – Нет, послушай, Мегуми… – подхватывает Нобара, предвосхищая все возможные споры со стороны Мегуми, которые, конечно же, за такими глупыми заявлениями как раз должны были последовать. – Мы можем найти для него какую-нибудь шляпу, чтобы скрыть волосы! – И очки, но только такие, чтобы на пол-лица и с темными стеклами! – Еще надеть на него маску! – Или я могла бы пойти и купить ему маску! Какую-нибудь из этих, вроде хэллоунских, что-нибудь с угрюмой рожей, ему отлично подошло бы! – А я могу пойти и купить шикарную шляпу, в которой он утонет! – Мы замаскируем его так, что никто никогда не узнает! – Верь нам, Мегуми! – Мы справимся с этой задачей! – Все еще действительно хотел бы с нами пойти? – сухо интересуется Мегуми, пока Сатору морщится со все большим недоумевающим презрением, слушая Юджи и Нобару. А ведь они ради него стараются! Ну, ради того, чтобы самим повеселиться, маскируя его – очевидно, тоже… Но и ради него. – Вообще-то, да, – тем не менее, отвечает Сатору решительно. – Было бы справедливо, если бы я сам мог выбрать, что мне нужно. Не считаешь? – ехидно спрашивает он. Вот это Мегуми оспорить уже нечем. Даже его твердая убежденность в своей правоте надкалывается, когда он осторожно говорит: – Послушай. Я все еще считаю, что это ужасная, опасная идея. Но и не хочу, чтобы создавалось ощущение, будто мы… будто я запираю тебя в этих стенах, пока действие техники не пройдет, – вздыхает Мегуми, исправляясь на середине фразы, потому что Юджи и Нобара только что очень ясно высказались за идею пойти по магазинам с Сатору. – Поэтому, если ты правда хочешь… наверное, мы действительно могли бы тебя замаскировать? – неуверенно договаривает он. Ему и впрямь очень не нравится мысль о том, чтобы запирать Сатору или указывать, что делать, даже ради его же блага. Не только потому, что это все еще его сэнсэй, шестиглазый и всесильный, пусть и в своей мини-версии без техники, но и потому, что это просто кажется ужасным. Звучит действительно справедливо, если он сможет сам купить то, что захочет, а не просто станет мириться с тем, что купят по итогу они… ну, или много ныть и отпускать ехидные комментарии о том, почему они купили все не то. Было ли у него в таком возрасте вообще что-то настолько нормальное, как поход по магазинам? Насколько ужасно лишать его этого сейчас? Может быть, все действительно не так плохо, а Мегуми преувеличивает уровень опасности? Или же, наоборот – преуменьшает, потому что звучит все это, как что-то, обязанное привести к катастрофе. Но, пока Юджи и Нобара принимаются ликовать на заднем плане, уже, кажется, посчитав себя победителями и начав шушукаться между собой, похоже, о деталях грядущей маскировки – сам Сатору бросает на Мегуми сложный, внимательный взгляд. Пару секунд над чем-то раздумывает, пока не говорит наконец безразлично: – Да не так уж мне и хотелось куда-то идти. Добровольно терпеть вас еще и за пределами этих стен? Ни за что. Здесь лучшая компания – это Гончая. Она хотя бы молчит, – едко добавляет он, пока Мегуми мысленно выдыхает с облегчением из-за того, что все так разрешилось. Вот только оно быстро частично улетучивается, когда Сатору твердо добавляет, серьезно глядя на него: – Но учти, если со мной останется кто-то из этих двоих – я сбегу отсюда и плевать на последствия. А вот и подвох. Видимо, придется смириться с тем, что они накупят уйму всякой ерунды и надеяться, что среди этой ерунды найдется что-то полезное. Кажется, Сатору мыслит в том же направлении, потому что переводит взгляд на Юджи и Нобару, теперь глядя почти угрожающе, и шипит: – Но если вы мне купите какую-то хрень, вроде розовой футболки, я вас потом этой футболкой во сне придушу. – Вообще-то, взрослый ты обожаешь розовый, – уточняет Мегуми справедливости ради. Бросив на него взгляд, в котором мелькает ужас, Сатору припечатывает: – Ложь. – Абсолютная истина, – хором провозглашают все трое. – Ты даже подумывал о покупке розового кабриоле… – начинает Мегуми, а Сатору, у которого в глазах теперь уже неприкрытый ужас, быстро перебивает его. – Не хочу ничего знать. Это ложь и клевета. Пошел я отсюда. Развернувшись, он действительно спешно уходит, пока Мегуми поджимает губы, прилагая все усилия к тому, чтобы не расхохотаться, а вот Юджи и Нобара сдерживаться и не пытаются, провожая его смехом. Но, стоит Сатору скрыться из виду, как он тут же опять высовывает голову из-за угла и злобно, угрожающе рявкает: – Если вы не купите мне тонну сладкого и еще где-то гору моти, то вам придется мириться с очень, очень недовольным и злобным мной. – То есть, до этого мы знали жизнерадостную и приветливую версию тебя? – недоверчиво интересуется Мегуми, вскидывая брови, и губы Сатору расползаются в короткой, ехидной, обещающей ад на земле улыбке, когда он подтверждает: – Именно так. Больше никому уже не смешно, так что он уходит, весьма собой довольный. – Я куплю ему две тонны сладкого, – ошеломленно выпаливает Юджи, которого, кажется, вот эта угроза впечатлила куда сильнее, чем все предыдущие угрозы убийства. – А я еще три, – хмуро подхватывает Нобара. – Вы за всем этим про гору моти не забудьте, – ехидно вклинивается Мегуми, но его сарказм принимается за чистую монету, когда они синхронно оборачиваются с одинаковым ужасом в глазах и также синхронно говорят: – Точно. Так что он закатывает на них глаза. Похоже, в качестве накупленной ерунды у них будет целая квартира, забитая сладким. А ведь Мегуми терпеть не может сладкое. Жизнь продолжает пробивать новые уровни кошмарности.

***

Кто бы мог подумать, что прекратить поток ехидства Годжо-ребенка можно, рассказав ему, как Годжо-взрослый обожает розовый цвет? Эта информацию нужно запомнить. Пригодится. А еще, возможно, не помешает вспомнить какие-нибудь другие компрометирующие факты о том, в том числе и те, которые на первый взгляд могут показаться совсем не компрометирующими. Вроде того же розового цвета. Хм.

***

Зато, очевидно, в любой своей версии Годжо Сатору и сладкое – неотъемлемые части одного целого. Приятно видеть, что какие-то вещи не меняются.

***

Конечно же, возвращаются эти двое и впрямь с уймой всякой ерунды, но, к счастью, в числе этой ерунды можно найти по итогу не только тонн где-то десять сладкого, чтобы умилостивить гневное божество по имени Годжо Сатору. Но даже что-то полезное, вроде нормальной еды. Это уже, видимо, чтобы умилостивить Мегуми, который, конечно, не божество и вообще по-настоящему злится редко, для такого его нужно неслабо довести, но молва поговаривает – по большей части в исполнении Годжо-сэнсэя, – что, когда такое все-таки происходит, явление получается разрушительное и прятаться лучше целыми городами. Драматизирует, как обычно. Тем не менее, по озвученному – и написанному, на всякий случай, – списку необходимых вещей Нобара с Юджи, как ни странно, действительно прошлись относительно внимательно. Безусловно, в числе купленного отыскивается и розовая футболка. Ну конечно. Отсюда, видимо, и такое количество сладкого – пытаться умилостивить им придется очень долго и усердно, преподнося божеству сладкие дары, потому что Мегуми не собирается в этом помогать. Сами ебланят, сами пусть и разгребают. Тем более, что в наличии и тонна другой ерунды. Например, какие-то дурацкие настольные игры, игрушечные машинки и поезда – в общем, всякая хрень, которую наверняка оценил бы взрослый Годжо-сэнсэй, потому что он на самом деле просто большой ребенок, но вряд ли оценит его мини-версия. Там есть даже кубик Рубина, а Мегуми ставит на то, что эти идиоты наверняка поспорили, за сколько секунд Сатору в своей десятилетней версии его соберет и побьет ли какой-нибудь мировой рекорд. Ощущение, что скорее побьет их. Просто из принципа. Сколько они вообще на это потратили? Их месячный бюджет, что ли? Или еще больше? Ну, Мегуми собирается заставить Годжо-сэнсэя за это заплатить, когда вернется в обычное свое состояние – сам виноват, нужно было остаться с Юджи или Нобарой, а ему позволить процесс покупок проконтролировать. Хотя, зная его, он наверняка в восторге будет, если действительно потребовать за что-то заплатить – вечно ноет и драматично жалуется из-за отказа принимать деньги. Зато, по крайней мере, у Сатору теперь есть необходимый минимум вещей первой необходимости на несколько дней и на том спасибо. Как ни странно, но ближе к вечеру выясняется: даже кое-что из купленной ерунды им пригодилось. Например, монополия. Потому что в какой-то момент эти двое вместе с игрой устраиваются прямо на полу в гостиной, уговорив и Мегуми присоединиться к ним – хотя его не нужно особенно уговаривать, у него все плохо с умением сопротивляться щенячьим глазам Юджи и он вообще не представляет себе того, у кого таким умением может обладать. Даже Нобара, сколько бы ни притворялась, будто это на нее не действует, на самом деле каждый раз поддается. Каждый. Просто неплохо умеет маскировать это недовольным ворчанием. Когда они только начинают – Сатору, хоть и тоже здесь, в гостиной, остается в стороне, угрюмо поедает моти, прижимаясь боком к безобидным клубком свернувшейся рядом с ним Гончей, и презрительно на них поглядывает. Но постепенно, пока они распаляются, ловят волну азарта, все чаще шутливо спорят и смеются, он понемногу придвигается ближе и ближе, а в глазах у него все ярче разгорается интерес. Хотя Мегуми уверен, что не один он это замечает, все трое притворяются, будто ничего особенного не происходит. Это как с опасливым зверьком, которого пытаешься подманить к себе чем-то вкусным. Тут главное не спугнуть. По итогу Сатору наконец преодолевает последние остатки расстояния, когда решительно устраивается рядом с ними, возле разложенной игры – конечно же, Гончая неизменно остается поблизости от него, послушно позволяя таскать себя, куда он захочет, – и твердо, недовольно заявляет: – Вы делаете все неправильно. – Да. Уверен, что так и есть. Тебе нужно обязательно рассказать нам, как делать правильно, – с широкой, радостной улыбкой тут же заявляет Юджи, а Мегуми с Нобарой обреченно переглядываются, явно оба близкие к тому, чтобы приложиться лбами об пол. Потому что он очевиден куда больше, чем это вообще возможно. Если бы ему нужно было начать новую жизнь под фальшивым именем, то Юджи точно в этом провалился бы. Потому что наверняка каждый раз называл бы свое настоящее. Но, к счастью, Сатору только остро, раздраженно на него зыркает, и все же остается на месте, присоединяясь к игре. Стоит ли удивляться, что он, конечно же, метафорически укладывает их всех на лопатки, выигрывая каждый раз и не оставляя им даже шанса побороться за победу? Все-таки, Годжо Сатору остается гением, какого бы возраста ни был, с техникой или без. Хотя он постоянно злорадствует, рассказывает, какие они все бездари, жалкие и безнадежные, никто из них и не думает жаловаться. Даже ответные шпильки Нобары совсем добродушные, а смотрит она на язвительного ребенка рядом с ними почти с умилением. А все потому, что с каждой минутой игры он становится все открытее, расслабленнее, немного раскрепощается, смягчается, и даже его ехидство перестает быть таким уж колючим. Начинает хоть немного напоминать ребенка своего возраста – не так сильно, как в тот момент, когда впервые гладил Гончую, думая, что никто этого не видит. Зато сейчас он не один, рядом с ними, и все равно позволяет себе это, а потому оно многого стоит. За этим очень согревающе наблюдать. А еще немного больно при мысли, оставалась ли у Сатору возможность вот так дурачиться, когда он действительно был в таком возрасте. – Ха! Вы совсем не стараетесь или правда такие глупые? Даже меня поразились низким уровнем своего интеллекта, а ведь мои ожидания и так были занижены, – принимается ехидствовать он после очередной своей победы, и пока Мегуми упрямо сохраняет невозмутимое выражение лица, хотя уголки губ у него дергаются, Юджи и Нобара прячут собственные улыбки в ладонях, на этот раз все же не позволяя себе показать это открыто. А ну как все-таки опасливого зверька спугнут? Он только-только подкрался ближе! Точно убежит и спрячется, стоит им даже неправильно вдохнуть. – Ну, что я могу сказать? Мы все ничто в лучах славы Годжо Сатору. Лишь пыль и пепел, – сухо отвечает на это Мегуми, и Нобара, не выдержав, все-таки прыскает себе в ладонь. – Я притворюсь, будто не уловил сарказм, потому что ты невероятно прав. Так оно и есть. Мне даже техника не нужна для того, чтобы быть круче всех вас, – пафосно и чопорно отвечает Сатору, а губы у него чуть приподнимаются в короткой, самодовольной ухмылке. Хотя это не полноценная улыбка, но лучше, чем ничего. В такие моменты он больше всего напоминает свою взрослую драматичную версию, склонную к неизменному восхвалению прекрасного себя. Все-таки Годжо Сатору – всегда Годжо Сатору, и даже если взрослый и мелкий он очень отличаются, это до сих пор один и тот же человек, что без проблем можно уловить по проявлениям его характера. В целом, вечер получается не таким уж плохим, даже приятным, со смехом, дружескими подначками, Гончей, которая в какой-то момент прыгает на игру перед ними, разбрасывая все, и Мегуми называет абсурдным обвинение Сатору в том, что это он приказал ей прыгнуть, потому что проигрывал. Ложь и клевета. (с) Годжо Сатору Ну, а даже если и впрямь так сделал – а Мегуми ничего не отрицает и не подтверждает, этому он научился у Годжо-сэнсэя, – то оно стоило того не потому, что проигрывал, а из-за того, как искренне Сатору возмущался, в этот момент, казалось, почти полностью опустив свои стены, и был явно близок к смеху, когда Гончая принялась к нему ластиться и подставляться мордой под ладонь, пытаясь умиротворить гнев божий. Так что у Мегуми даже мелькает мысль, что, может быть. Может быть. Эти несколько дней будут не таким уж испытанием.

***

Ну, или же они будут еще хуже, чем можно ожидать. Потому что речь о Годжо Сатору. С ним никогда, ни на секунду нельзя позволять себе расслабляться.

***

Конечно же, Юджи и Нобара получают по шеям за розовую футболку, а потом театрально, на коленях и склонив головы, преподносят божеству сладкие дары с пафосным, показательно-угнетенным: – Эти ничтожные просят великое Божество милостиво простить их. Они не ведали, что творят. Именно тот уровень драмы, который оценил бы взрослый Годжо-сэнсэй и с высокой вероятностью ржал бы так, что надорвал бы себе живот. Мелкая его версия оценивает тоже. Никакого смеха – только вскинутая бровь, оценивающий холодный взгляд, полное игнорирование того факта, что эти двое очевидно отыгрывают представление, даже не пытаясь этого скрыть, и вовсю угорают, и снисходительное, чопорное: – Я подумаю над этим. Эффект от которого ломается, когда он забивает себе щеки моти.

***

Но мимо внимания Мегуми не проходит тот факт, что розовую футболку-то Сатору себе утаскивает, когда думает, что никто не видит. Не нравится ему розовый цвет, да? Ха!

***

Позже, уже почти ночью, когда Мегуми ощущает, что вот-вот уснет, до него доносится тихое, разбивающее дымку сна: – А взрослый я… он крутой? Тут же полностью проснувшись, он удивленно поворачивает голову набок, но в темноте может разглядеть лишь смутный силуэт под одеялом на соседней койке. Из всех возможных вопросов этого Мегуми ждал точно в последнюю очередь, потому непонимающе отвечает: – Разве не ты недавно рассказывал нам, что ты круче всех нас даже без техники? – Ну я-то да, – хмыкает Сатору равнодушно, как что-то само собой разумеющееся, и Мегуми закатывает глаза – все равно этого сейчас никто не увидит. – Но взрослый я… – Что? – озадаченно спрашивает он, когда Сатору так и не договаривает, вдруг начав звучать с той неуверенностью, которую Мегуми очень редко приходилось слышать от взрослого него и до этого момента еще ни разу от мелкого. – Ты же шестиглазый и сильнейший. Откуда сомнения? – Просто я… – едва слышно начинает Сатору, но вновь обрывает сам себя. На этот раз Мегуми ничего не говорит, просто ждет, оставляя ему возможность собраться со словами или силами, что там ему нужно, и самому решить, продолжить говорить или нет, никак не пытаясь к этому подтолкнуть. По итогу, спустя несколько секунд тишины, Сатору наконец хмыкает и говорит тверже, с легким намеком на раздражение: – Ничего. Хватит меня уже доставать, я спать хочу. У Мегуми просто не остается другого выбора, кроме как опять закатить глаза с такой силой, что впору самому начать сомневаться, выкатятся ли обратно. Выкатываются. Чудно. Ладно, значит, все-таки не решился сказать то, что там хотел, бывает. Его право. Но обвинять в доставучести? Пф-ф. Типичный режим драматичного перевода стрелок от Годжо Сатору. – Как прикажете, ваше шестиглазое величество. Не смею оспаривать ваши безусловно справедливые утверждения, – с сухим сарказмом отвечает на это Мегуми, и со стороны Сатору слышится едкое хмыканье, с которым он говорит: – Вот я уверен, что со взрослым мной, которому подчиняется бесконечность, ты не такой нахальный. На секунду Мегуми всерьез это обдумывает, прежде чем честно ответить: – Ну, со взрослым тобой я, конечно, вежливее, потому что ты все-таки мой учитель, а я знаю значение слова «субординация». В отличие от некоторых, – не удерживается он от ядовитой ремарки. – Но в остальном? Я могу быть ровно настолько же нахальным. Иначе не представляю, как я тебя выдержал бы. – Эй! Я восхитительный! Сильнейший! Меня не нужно выдерживать! Возможность даже просто смотреть на меня должна почитаться за честь! – возмущенно выпаливает Сатору. Бедные глаза Мегуми. Если так продолжится – они у него и правда не выкатятся. – Безусловно, – невозмутимо отвечает он. – Даже не знаю, что должно почитаться за большую честь: общение с тобой едким, брюзжащим стариком в теле ребенка, или общение с тобой капризным, драматичным пятилеткой в теле взрослого. Когда в ответ на это по Мегуми прилетает подушкой, он коротко смеется и подпихивает ее себе под голову. – Ты ужасный! – недовольно пыхтит Сатору. Но вовсе не звучит так, будто правда считает его ужасным, и даже той злобности, которую он не переставал источать и во время игры в монополию, сейчас в его голове не ощущается. – У меня был хороший учитель, – хмыкает немного развеселенный Мегуми. Поразмышляв пару мгновений, он задумчиво продолжает: – Возможно, теперь я понимаю немного лучше, почему Годжо-сэнсэю нравится постоянно доставать меня и провоцировать. Если я реагирую хотя бы на сотую долю также, как ты, то должно быть немного весело. – Так ты мне просто мстишь за придурковатость взрослого меня? – пораженно произносит Сатору, и хотя Мегуми не думал об этом с такой точки зрения, он хмыкает и признает: – Возможно. На некоторое время наступает тишина, разбиваемая лишь каким-то копошением со стороны Сатору и его все усиливающимся недовольным пыхтением, а у Мегуми появляется догадка о том, в чем проблема, почему до сих пор не последовало никаких возмущенных реплик, и он понимающе спрашивает: – Хотел опять швырнуть в меня подушкой, но снаряды закончились? – Заткнись, – бурчит Сатору, недовольное пыхтение которого становится таким громким, что, кажется, скоро от этого звука начнут сходить лавины, и Мегуми хмыкает, поняв, что прав. А затем, следом, он слышит чуть более тихое, ворчливое: – Подушку верни. – Ни за что. Это мой трофей, – невозмутимо бросает Мегуми. – Надо было думать прежде, чем бросать. Но, вопреки собственным словам, все же осторожно швыряет подушку обратно, прицеливаясь так, чтобы не попасть по лицу – или по Гончей, которая свернулась у него в ногах. Хотя взрослому Годжо-сэнсэю точно швырнул бы по лицу. Из принципа. А потом притворился бы, что это случайно… хотя, может, и не стал бы притворяться. Точно не стал бы. – Не представляю, как взрослый я тебя выносит. – Не представляю, как я выношу любую версию тебя. На несколько секунд повисает тишина, а затем со стороны Сатору доносится звук, очень похожий на смешок. Конечно, Мегуми уйму раз приходилось слышать, как Годжо-сэнсэй раскатисто хохочет – и куда реже приходилось слышать его настоящий, искренний смех, и все же такое тоже случилось. Но даже короткий смешок от этого угрюмого, едкого, замкнутого ребенка почему-то ощущается, как небольшая победа. Немного отогревает что-то внутри.

***

Засыпает Мегуми, думая о том, что Годжо-сэнсэй все-таки невыносимый человек. Но вот уже десять лет, как выносить его вполне получается. При этом даже ни о чем не жалея.

***

Следующий день начинается с ехидных ремарок и едких замечаний, и, что ж, приходится привыкать, учитывая, что это собирается стать рутиной на неопределенное время. Все-таки, десять лет общения с Годжо-сэнсэем сейчас действительно демонстрируют себя, как очень полезный навык. Они выработали в Мегуми практически титаническую выдержку, которая теперь приходится весьма кстати. С другой стороны, у его лучших друзей с выдержкой дела обстоят не так хорошо. Но если Юджи просто выглядит, как потерянный, печальный щенок, когда мини-версия его сэнсэя в очередной раз ехидно отбивается от попыток начать дружеский диалог, то, видимо, придется привыкнуть также и к фоновым обоюдным угрозам убийства со стороны Сатору и Нобары. М-м-м. Идиллия. Интересно, будет ли потом Нобаре неловко за все это, когда Годжо-сэнсэй вновь станет, ну, Годжо-сэнсэем? Или она по определению не знает, что такое неловкость? Точно также, как, собственно, и их так называемый… в смысле, просто учитель, без так называемого, субординация и все такое. Но очень быстро Мегуми начинает замечать и кое-что еще. Если Юджи и Нобару все также Сатору пытается избегать, контактируя с ними настолько мало, насколько это возможно, то за ним все чаще принимается ходить хвостиком. Постепенно это еще и начинает сопровождаться целым ворохом вопросов разного уровня бессмысленности, надоедливости и ехидности. …а что ты делаешь. …а куда ты идешь. …а зачем тебе это. …а почему ты не занимаешься чем-то полезным. …а если вы постоянно так хуи пина… то есть, бездельничаете – то ничего удивительно, что вы все такие бесполезные и бездарные. …а как взрослый я вообще вас терплю? …а как я до такого докатился, если вот это выбрал своим жизненным путем? …а кому вообще в здравом уме придет в голову стать учителем и каждый день терпеть при себе стайку тупых, бесполезных, слабых… …Мегуми шумно выдыхает. Кто же знал, что однажды он и впрямь обрадуется тем самым десяти годам общения со взрослым Годжо-сэнсэем, что есть у него за плечами. Потому что именно этот опыт помогает ему вынести Сатору-ребенка. Все-таки, уровень надоедливости и навязчивости у них приблизительно одинаковый, даже если выражается несколько по-разному. Таскался ли за ним когда-нибудь вот почти также взрослый Годжо-сэнсэй, только закидывая идиотскими шутками и широко, жизнерадостно скалясь? Безусловно. Было бы странно, если бы такого не случалось. Уж зная его. Зато, по крайней мере, Сатору постепенно перестает в себе замыкаться – лучше уж все эти едкие, надоедливые, на мозг капающие вопросы, чем молчание и крепко стиснутые детские кулаки. Пусть ехидничает, если это его способ хоть немного открыться. Раз Мегуми выдерживал его раньше, то и теперь уж как-нибудь выдержит. Тем более, что сейчас, постепенно открываясь, Сатору-ребенок все сильнее начинает напоминать свою взрослую версию: просто на месте уебанских шуток – уебанские вопросы, а на месте широких улыбок – едкие ухмылки. В целом, вполне знакомая картина, если так подумать. Чем дальше, тем больше сходств и меньше различий, даже если на первый взгляд кажется, что они совсем не похожи. Тем более, что ядовитые, едкие, саркастичные шпильки в сторону Мегуми – они на самом деле очень напоминают те, которыми Годжо-сэнсэй швыряется в него во время их тренировок, беспощадно указывая на все промахи и слабости без каких-либо попыток это смягчить. Что, вообще-то, и не нужно. И. Хэй. Да это же почти рутина! Но от тех шпилек хотя бы есть польза… теоретически. По крайней мере, Мегуми очень пытается среди всего этого яда и дурацких шуток выцарапать что-то полезное. В любом случае, он не против – Сатору больше не пытается оставаться наедине и ему, похоже, это не нравится сейчас, когда абсолютно беспомощен, даже в компании огромной Гончей. А если для него легче скрывать свою уязвимость за тонной едких вопросов и реплик – пусть так. Ну, плюс еще один психолог, которого Годжо-сэнсэй будет ему должен. Ерунда. Но однажды Мегуми все-таки не выдерживает. Когда Сатору пускается в очередные свои пространные и едкие: – …слушай, ну у тебя такая крутая техника. Почему ты так слабо ее используешь? Ты вообще хоть чему-нибудь у меня учишься? Пытаешься научиться? Или я просто бессмысленно трачу на тебя время… То Мегуми, вообще-то, ничего из этого не может оспорить. Вполне справедливые замечания, увы, но он и сам понимает, насколько плох, а еще ему более чем хватает ядовитых ремарок Годжо-сэнсэя во время тренировок, чтобы еще и сейчас это слушать от мелкой и саркастичной его версии, потому не выдерживает и перебивает с равнодушным: – Вынужден признать, я все лучше и лучше понимаю, почему Нобара постоянно угрожает тебе убийством. Но Сатору на это только невпечатленно закатывает глаза и отмахивается: – Даже не пытайся. Я знаю, что ты не станешь делать также. Точно не когда я такой мелкий. Ты слишком хороший для этого, – с таким видом, будто это что-то предельно очевидное. …хороший… Что-то внутри Мегуми неприятно падает из-за этого слова в собственный адрес. Хороший. А хороший ли он? Был ли хоть когда-нибудь хорошим? Будь он хорошим – разве лежала бы его сестра сейчас в коме? Будь он хорошим – разве допустил бы, чтобы перед ним вместо Годжо-сэнсэя сейчас стоял Сатору-ребенок? Будь он хорошим – разве избивал бы всяких мудаков пачками, когда учился в средней школе? Будь он хорошим – разве не сумел бы проследить в тот день, чтобы Юджи не съел чертов засушенный палец? Будь он хорошим – разве оказался бы таким бесполезным разочарованием, какое только что описал сам Сатору? Конечно же, ничего из этого Мегуми не собирается говорить вслух. Ну, или почти ничего. – У меня действительно нет причин угрожать тебе убийством, учитывая, что ты во всем прав. Я слишком бездарен и слаб, чтобы суметь по-настоящему освоить собственную технику. Это факт, – пожимает он плечами с тем равнодушием, которого на самом деле не ощущает. По идее, сейчас Сатору должен согласиться. Едко ухмыльнуться. Сказать что-нибудь ехидное. Но вместо этого он почему-то хмурится и отвечает серьезно: – Вообще-то, я не это имел в виду. Я не считаю тебя бездарным или слабым, наоборот. Ты смог бы полностью освоить технику десяти теней и раскрыть всю ее мощь, если бы захотел этого, я уверен. Но почему-то этого не делаешь, а я не понимаю, почему. А вот это уже было неожиданно. Наверное, самое близкое к похвале, что Мегуми когда-либо получал от Годжо-сэнсэя, пусть и от мелкой его версии. Но, в любом своем возрасте, он все еще остается Годжо Сатору, шестиглазым и сильнейшим, который точно, как никто другой, может рассмотреть чужой потенциал. А еще, может, болтает много ерунды, зато похвалой попусту никогда не разбрасывается. Хотя Мегуми не понимает, откуда эти слова взялись, и не считает их заслуженными, но не может отрицать того, что услышать их все-таки приятно. Немного. Даже если это глупо. Но не то чтобы он специально саботирует освоение собственной техники; вообще-то, Мегуми по-настоящему старается и выкладывается на тех же тренировках с Годжо-сэнсэем. Но иногда он ощущает в себе что-то темное и злое, мрачное и оскаленное – то самое, что частично управляло им, когда избивал всяких мудаков в средней школе. Где-то там, глубоко, среди затаенных лабиринтов внутри себя считая, будто имеет право осуждать, выносить вердикт и наказывать, навязывая миру свою справедливость. Хотя те мудаки и впрямь заслуживали получить по роже, это очевидно, но не Мегуми должен был это решать, а уж тем более воплощать в жизнь без веских на то причин, у него нет такого права. Ему не нравится та часть его, которая считает иначе. Он не хочет знать, что будет, если позволить этой части перехватить контроль. Если все же сумеет полностью подчинить себе технику десяти теней. А затем со всей этой мощью решит поведать миру о своем понятии справедливости. Но Мегуми никогда не говорил о таком вслух, предпочитает об этом даже не думать, и не собирается ничего менять сейчас, конечно же. – Так что я решил… возможно, проблема не в тебе, – тем временем продолжает Сатору, прерывая поток мыслей, но теперь его голос, до этого уверенный и решительный, звучит немного тише, в нем опять мелькает что-то несвойственно ему неуверенное. – О чем ты? – нахмурившись, озадаченно спрашивает Мегуми. Пару мгновений Сатору колеблется, кажется, близкий к тому, чтобы все-таки ответить, но почти можно увидеть, как вместо этого он опять почему-то ментально отступает, закрывается. По итогу лишь бросает вновь тверже и с ехидством: – О том, что хоть какая-то польза от тебя все-таки есть. Ты хотя бы можешь вызвать для меня Гончую. Лучше, чем ничего. На фоне тех двух бездарей ты почти блистаешь, но это точно не повод для гордости. Это как сказать, что одна куча бесполезного мусора блистает на фоне другой кучи бесполезного мусора только потому, что сложена чуть эстетичнее. Невпечатленно фыркнув на это, Мегуми безнадежно качает головой. Этот ребенок. Очевидно, что Годжо Сатору дожил до своих двадцати девяти только потому, что шестиглазый и сильнейший, но даже так удивительно, как ему это удалось. Из желающих убить его очередь должна тянуться на всю Японию.

***

Так уж и быть, Мегуми притворяется, будто не замечает, что изначально Сатору явно хотел сказать что-то другое. Это все-таки его право, говорить или нет о том, что беспокоит. Но что-то явно беспокоит. Остается надеяться – он решится сказать, потому что не хотелось бы, чтобы ему приходило держать все в себе. Слишком Мегуми это знакомо – запирать все свои эмоции и переживания вглубь себя, не позволяя им вырваться на свободу. Ему давно начало казаться, что в этом они с Годжо-сэнсэем немного похожи, а теперь он убеждается в своей правоте. Только совсем не хочется, чтобы и без того едкий, сложно открывающийся ребенок перед ним ощущал необходимость запираться внутри самого себя еще сильнее. Чтобы у него не было совсем никого по-настоящему надежного, кому он мог бы довериться, кто заслуживал бы его доверия. Это даже звучит болезненно и несправедливо.

***

…так ли ощущал себя Годжо-сэнсэй, когда Мегуми снова и снова закрывался от него, отказывался от помощи, выстраивал все больше стальных стен? О. Но, если на то пошло – они оба друг от друга закрывались, так что здесь как раз все справедливо.

***

В несколько следующих дней компания Сатору становится совсем привычной. Его постоянные вопросы разного уровня тактичности – или, скорее, наоборот, бестактности – становятся привычными. Становится привычным даже то, как Нобара с Юджи периодически ноют на тему Годжо-сэнсэя, который их игнорирует, но Мегуми только глаза на свои придурковатых лучших друзей закатывает. Ага, ну да, будто они всерьез хотят вот это в качестве своей новой тени. Особенно учитывая, что разбегаются тут же, стоит только Сатору открыть рот. Когда он сам это замечает, то расплывается в самодовольной ехидной ухмылке. Вот же мелкий гаденыш, – думает Мегуми не без некоторого уважения. Если бы была возможность вызывать Годжо Сатору в качестве одиннадцать своей тени – раз уж тот все равно так за ним тенью таскается, – он одними только разговорами наверняка заебывал бы всех так, что проклятия сами себя изгоняли бы. Почему настоящий Годжо-сэнсэй так не делает? Или все-таки делает? Хм. Ну, изгонять людей куда-нибудь подальше от себя у него точно хорошо получается. При этом Сатору так и продолжает везде ходить с Гончей, в компании которой и по ночам спит, пока та сворачивается клубком у него в ногах – это как-то само собой получилось, тоже вписалось в рутину, они ни о чем не говорили, просто приняли, как новую реальность, и Мегуми не возражал. Разве что таким образом узнал, что, оказывается, может поддерживать существование Гончей и во сне. Пожалуй, гипотетически это может быть полезной информацией. А если Сатору так лучше и уютнее – то, конечно. Для Мегуми это не проблема. Иногда этот мелкий раздражающий засранец принимается и по ночам закидывать дурацкими вопросами или репликами… …почему эти двое твои лучшие друзья? …у тебя все настолько плохо с умением находить друзей? …или это у них все настолько плохо с умением находить друзей? …хотя нет, подожди, вы все трое безнадежны, поэтому заслуживаете друг друга, можешь забыть, что я о чем-то спрашивал. …но я-то почему выбрал вас в ученики? …неужели, вариантов получше совсем не было? …неужели, все остальные еще безнадежнее, чем вы?! Но, к счастью, его достаточно быстро отрубает, иногда прямо на середине вопроса – видимо, собственные едкость и засранистость, которые так отменно демонстрирует в течении дня, все же изрядно выматывают. Так что можно следом тоже спокойно себе уснуть. В целом ночи проходят достаточно мирно.

***

До определенного момента.

***

Потому что этой ночью что-то идет не так, когда Мегуми вдруг чувствует чужое прикосновение к своему плечу и, только-только вырванный из сна, тут же приходит в полную боевую готовность. Это – инстинктивное. Вытренированное. Способность броситься в сражение при первой необходимости, моментально. Мозг услужливо сразу подбрасывает информацию о состоянии Годжо Сатору – десятилетнем, лишенном техники, способном сейчас постоять за себя только с помощью сарказма, едкости и презрительных взглядов. Оружие, конечно, мощное, но не настолько, как хотелось бы. Что случилось? Вдруг они где-то облажались, и кто-то узнал о случившемся, а теперь пришел расправиться с шестиглазым и сильнейшим сейчас, когда есть такая возможность? Тени уже начинают сгущаться у Мегуми под пальцами, он готовится ринуться вперед в любой момент, распахивая глаза и резко садясь в постели, но наконец замечает огромные глаза в лунном свете, мгновенно узнавая их. Частично он тут же успокаивается и одновременно с этим чувствует, как готовность бросаться в драку и беспокойство лишь усиливаются. Потому что перед ним – Сатору. Хорошие новости в том, что вот он, здесь, рядом, по крайней мере, точно живой. Вот только глаза его и вправду кажутся огромными, будто бы даже испуганными, а еще он все-таки никогда до этого Мегуми не будил, и ощущение, что для такого должна быть веская причина – Годжо Сатору точно не из тех, кто без серьезных оснований обратиться за помощью. А сейчас он выглядит так, будто помощь ему нужна. – Что случилось? Кто-то напал? Почему… – рублено выпаливает Мегуми вопросы, внимательно оглядывая Сатору с ног до головы на предмет каких-либо травм и едва удерживаясь от того, чтобы схватить его за плечи и начать вертеть из стороны в сторону, пытаясь убедиться, что все в порядке. Но ему бы точно не понравилось, если так делали с ним самим, потому и себя от такого порыва удерживает. Тем более, что никаких внешних повреждений он не замечает уже привыкающим к полутьме зрением, да и вообще, если бы случилось что-то настолько серьезное – то Сатору реагировал бы иначе, верно? Не будил бы так осторожно, да и сам Мегуми вряд ли продолжал бы себе спокойно спать, если бы рядом разыгралась какая-то бойня. Его инстинкты на такое срабатывают отлично. – Ты всегда такой параноик? Знал бы, не стал бы будить, – закатывает глаза Сатору, подтверждая, что ничего катастрофического действительно не произошло, и только после этого Мегуми позволяет себе немного расслабиться и выдохнуть. Вопрос его никак не задевает – ну, да, параноик. С их работой попробуй не стать параноиком. Будто Годжо Сатору какой-то другой, хах. Проблема в том, что Сатору все еще выглядит испуганным, несмотря на свою едкость и закатанные глаза, даже неловко отводит взгляд, явно пытаясь свой страх скрыть. На секунду Мегуми думает, что, может, так испугала его параноидальная реакция, когда настолько резко вскочил… но нет, это вряд ли. Звучит глупо. Речь ведь о Годжо Сатору, вряд ли его можно таким испугать. Дело явно в чем-то другом. – Но ты все-таки меня разбудил, – осторожно говорит он, на пробу. Не спрашивая прямо, почему, но предоставляя возможность самому рассказать, если захочет. Губы Сатору поджимаются, он невесело фыркает. Потом распрямляет плечи и снова на Мегуми смотрит – упрямее, решительнее, отвечая чуть ли не с вызовом: – Я просто подумал, может, ты тут боишься. А Мегуми непонимающе склоняет голову на бок, приподнимая брови – такой ответ ничего не прояснил, только создал еще больше вопросов. Что?.. Но затем небо за окном раскалывает надвое вспышкой, слышится раскатистый грохот – и Сатору заметно вздрагивает, его страх опять выступает на первый план, хотя он тут же пытается придать себе невозмутимый вид и притвориться, будто все в полном порядке. О. Так вот в чем дело. Сам Мегуми давно научился на уровне инстинктов разделять для себя опасные звуки от абсолютно безопасных – гром относится ко вторым. Поэтому он и не проснулся от такого грохота. Не разбудило его и чужое присутствие совсем рядом, на расстоянии нескольких футов – потому что инстинкты давно приспособились к Годжо-сэнсэю и, очевидно, даже изменения в виде Сатору-ребенка этого не изменило. А в последние дни тот еще и днем везде за ним таскался, а ночью спал на соседней кровати, так что Мегуми, видимо, совсем привык к его существованию в радиусе видимости и проснулся только от прикосновения к плечу, пусть даже совсем легкого. Но вот сам Сатору… Что ж. Во-первых, он ребенок. Во-вторых, он ребенок, который попал в незнакомую ему обстановку с восхитительными новостями о том, что ему, оказывается на самом деле тридцатник – ладно-ладно, двадцать девять, не истерите, Годжо-сэнсэй, – и из его воспоминаний сейчас пропали лет так двадцать жизни. В-третьих, он ребенок, лишившийся способностей, на которые привык всегда полагался точно также, как люди полагаются на зрение или слух. Так что, как бы сильно ни притворялся, что все нормально – сейчас Сатору должен ощущать себя достаточно беспомощным. Это чувство Мегуми, к сожалению, может понять даже слишком хорошо: он сам был ребенком, который остался один с сестрой и должен был о ней позаботиться, убедиться, что она в порядке и в безопасности. С чем справился довольно хреново, учитывая, что сейчас та находится в коме. Чувство вины и отчаяния знакомо скручивает желудок, но Мегуми подавляет это ощущение. Потому что сейчас речь не о нем. Сейчас речь о Сатору. В таких случаях, как у него, и молнии с грозой могут начать пугать, правда? А, может, у него этот страх был и при наличии техники – это, пусть и ощущается немного странно, но тоже нормально. Все чего-то бояться. Даже шестиглазые и всесильные. Просто Мегуми настолько привык к слишком хорошо выточенной маске дурашливой неуязвимости Годжо Сатору, что иногда об этом легко забыть. Слишком легко, а это неправильно. Так что Мегуми отодвигается на кровати к стене и спокойным ровным голосом говорит: – Наверное, я бы не отказался, если бы с Гончей это ночью меня защитили. Конечно, он не собирается указывать на все недоработки отмазки Сатору, на то, как очевидно это само по себе звучит отмазкой и довольно нелепой – этот мелкий раздражающий засранец точно может лучше, но сейчас, кажется, был просто не в состоянии придумать что-то поубедительней. Пусть так. Похоже, в этот момент едкости и сарказма для Сатору недостаточно, чтобы скрыть уязвимость, а простого присутствия Гончей рядом и Мегуми, спящего на соседней кровати, ему, кажется, было мало для того, чтобы страх улегся. А открыто показать, что испуган, он не может. Возможно, просто не умеет. Это Мегуми тоже может понять. Если нужно, он готов сыграть роль того, кто здесь уязвим и нуждается в защите. У него есть отчетливое ощущение, что Годжо-сэнсэй поступил бы также, поменяйся они местами, отыграл бы целый драматичный театр о том, насколько он в ужасе, только бы Мегуми не пришлось признавать свой страх, если этого не хочет. Вот только он никогда не обращался к Годжо-сэнсэю за помощью, если был испуган. Не позволял себе этого. Поэтому на самом деле рад сейчас и испытывает облегчение в том смысле, что Сатору не стал терпеть, сцепив зубы, пока гроза пройдет, а все-таки решился подойти и разбудить – сам Мегуми на его месте, наверное, не стал бы. Раньше ему казалось, что таким поведением упрощал жизнь Годжо-сэнсэю. Но теперь понимает, что, возможно, не особенно. Он точно предпочтет проснуться среди ночи и помочь, а не узнать поутру, что Сатору пережил свой страх в одиночку. Хочется, чтобы этот небольшой проблеск доверия оправдал себя для него, пусть Мегуми и не особенно понимает, что ему делать – поддержка из него так себе, конечно. Но это не мешает ему хотя бы попытаться. В ответ Сатору зыркает на него хмуро. Угрюмо. Немного недоверчиво. Явно пытаясь понять, не насмехаются ли над ним, но Мегуми смотрит абсолютно серьезно и смеяться у него ближайших планах точно нет. Поводов для смеха он не видит. В конце концов, вроде бы удовлетворившись увиденным, Сатору самодовольно хмыкает: – Ладно. Так уж и быть. Если ты так просишь. После чего начинает на кровать забираться с таким видом, будто это его кровать. Пользуясь тем, что Сатору отвлекся, в комнате темно и у него сейчас нет техники – Мегуми разрешает себе закатить глаза. Вот же все-таки мелкий поганец! Но ладно. Пусть повыделывается, сегодня можно. Это как с Гончей, когда он притворился, будто ему невероятно нужна помощь с присмотром за ней, чтобы у Сатору была компания, но при этом ему не нужно было о компании просить – чего точно сам не сделал бы. Кажется, оба до сих пор так и притворяются. Пф-ф. Поначалу они с Сатору укалываются так, что обитают по разные стороны кровати – тот мелкий совсем, так что, хоть койка и небольшая, это не составляет особого труда, – а Гончая устраивается на полу. Но проходит всего несколько минут прежде, чем свернувшийся клубком Сатору вдруг подкидывается Мегуми под бок. При этом он очень усиленно притворяется спящим, но, судя по слишком громкому сопению, это совсем не так. Затем еще и следует очередной раскат грома, из-за которого Сатору отчетливо вздрагивает и прижимается еще сильнее, а Мегуми ощущает, как у него болезненно стискивается сердце от его уязвимого, хрупкого вида. Кто бы мог подумать, что однажды увидит шестиглазого и сильнейшего Годжо Сатору хрупким и уязвимым? Он вздыхает. Вздыхает сильнее, когда ощущает тяжесть на ногах – это Гончая тоже забралась на кровать и теперь половину койки заняла, свернувшись, как щенок. Бросив взгляд на нее, Мегуми пытается зыркнуть как может раздраженно, мол – что, тоже грозы боишься? Ну да, очень правдоподобно. Но Гончая просто смотрит огромными щенячьими глазами в ответ… Вот и какое тут сгонять обратно на пол? Мегуми же не чудовище! У него есть сердце! Ну, вроде того. За что? – мысленно тянет он жалобно, включая режим драматичного Годжо Сатору на тот максимум, на который только способен. Но все же никого никуда не прогоняет, осторожно опуская ладонь Сатору на спину и давая ему окончательно зарыться себе под бок. Слыша, как тот шумно, с явным облегчением выдыхает, и наконец отпускает страх. Расслабляется под его рукой, доверительно прижимаясь.

***

А Мегуми говорит себе, что это на одну ночь, значит, он может вытерпеть. Всего на одну ночь…

***

…но в следующую ночь Сатору возвращается. Теперь он забирается на кровать Мегуми, будто так и надо, напрочь игнорируя и собственную койку, и невпечатленно вздернутые брови, и концепцию личного пространства. Даже подушку с собой притащил, наглый паршивец. Вообще-то, эта кровать рассчитала на одного человека. Одного! А не на одного человека, одного наглого ребенка и одну Гончую, которая размер где-то с танк. – Где-то слышатся раскаты грома? – невозмутимо спрашивает Мегуми, на что Сатору равнодушно пожимает плечами, демонстративно умащиваясь поудобнее, и отмахивается: – Ничего такого не слышу. – Может, тогда начался конец света? – Насколько я могу судить, признаков не замечено. – Тогда у меня обнаружили какую-то смертельную болезнь? – Очень надеюсь, что нет. Давай ты с этим как-то подождешь до того момента, когда вернется взрослый Сатору, ладно? Пусть он возится с твоей умирающей унылой рожей. – Я тоже очень ценю твое присутствие в моей жизни, – фыркает Мегуми с добродушной язвительностью, пока Сатору вовсю ему ехидно ухмыляется. – Тогда ничего не хочешь мне объяснить? От чего вы с Гончей меня сегодня защищаете? – От твоей унылости, конечно, – довольно провозглашает Сатору, и вот как с него не закатывать глаза. – Нам с моей унылостью и так тесновато на этой кровати, – отвечает Мегуми, приподнимая брови и кивая в сторону другой койки. – А вот твоя находится вон там, если ты вдруг забыл. – Ты туда и иди, если хоче… – Ладно, – пожимает плечами Мегуми, не дослушивая, и действительно начинает подниматься, когда Сатору хватает его за руку чуть не с паническим выражением лица, и останавливает. – Подожди! Такой реакции Мегуми точно не ожидал, так что удивленно смотрит на него. Но почти сразу Сатору возвращает себе контроль над лицом и взглядом, принимает жалобный вид, делает щенячьи глазки, которыми мог бы посоревноваться и с Гончей, и даже с Юджи. А затем тихим, демонстративно-уязвимым голосом говорит: – Ты же не можешь прогнать бедного, дезориентированного, оторванного от реальности ребенка, брошенного в совсем незнакомый для него мир… – Нет. Не сработает. Попробуй еще раз, – флегматично перебивает его Мегуми. Взрослый Годжо-сэнсэй тоже пытался использовать на нем щенячьи глазки, когда уговаривал на какую-нибудь ерунду – например, когда пробовал убедить, что питаться одними тортами отличная идея, достойная шестиглазого и всесильного, и вообще он сильный и независимый, никто ему не указ… А потом все равно недовольно жевал рис, потому что, раз уж он завалился в квартиру к Мегуми без приглашения, будет питаться тем, что есть, и нечего тут. Поэтому у него и неплохой иммунитет ко всем этим щенячьим глазкам, и вообще отлично умеет распознавать, когда Годжо-сэнсэй просто отыгрывает дурацкий драматичный спектакль, даже если сейчас ему десять лет. – Ты ужасный, жестокий человек, – тут же скорчив кислую, недовольную мину, бросает Сатору, прекращая свою театральщину, а Мегуми, не удержавшись, весело фыркает. Потому что Годжо-сэнсэй иногда называет его жестоким ребенком и это забавное совпадение. – Что, действительно прогонишь? – бурчит Сатору сейчас уже неприкрыто недовольно, возмущенно и с вызовом, и вот теперь Мегуми действительно начинает ощущать себя ужасным жестоким человеком при мысли, что и правда прогонит. Это будет отвратительно с его стороны, особенно, когда тот только начал проявлять признать настоящего доверия, правда? Так что он не может всерьез прогнать… Ведь не может же, да?.. Да ладно! Когда жизнь Мегуми стала этим?! Как раз этот момент Гончая считает самым подходящим для того, чтобы тоже на кровать запрыгнуть, принимаясь с комфортом устраиваться в ногах, так что он смотрит на всех этих возмутительных существ, оккупирующих его койку, тут только еще Юджи и Нобары для полной коллекции не хватало… А они ведь действительно притащатся, если узнают, и заваляться спать прямо на Мегуми, как на своем личном матрасе! Но он смотрит на воинственно зыркающего Сатору, у которого за всем показательным вызовом проглядывает настоящая уязвимость, и все-таки не может заставить себя прогнать. Если ему так лучше – то пусть. Ладно. Он все равно скоро должен стать вновь своей взрослой версией, это все и так слишком затянулось, так что долго не продлится и… – Отлично. Вперед. Оккупируйте мою кровать, кто я здесь вообще такой, чтобы мое мнение учитывать, – ворчит недовольно Мегуми. Этого хватает, чтобы Сатору впервые за все дни с тех пор, как стал таким, засиял улыбкой, настоящей, светлой и искренней, той, которую иногда везло видеть в исполнении Годжо-сэнсэя, хоть и очень, очень редко – его постоянные фальшивые улыбки не идут ни в какое сравнение и вообще упоминания не стоят. Так что Мегуми обреченно вздыхает. Потому что эта улыбка все же стоила того, чтобы Сатору тут же принялся укладываться на его кровати, как на собственной. Наглый паршивец.

***

Уже позже, когда они выключили свет и Мегуми близок к тому, чтобы отрубится, лежащий у него под боком Сатору тихо-тихо говорит: – Я вчера впервые смог нормально выспаться с тех пор, как, ну, стал таким. Любой намек на сонливость тут же улетучивается. Ладно. Это многое объясняет. Сердце против воли сжимается сочувствием – конечно, он понимал, что вся ситуация не может даваться Сатору легко, но не думал, что настолько. Если бы Мегуми узнал об этом еще вчера днем, то подумал бы, что причина в его присутствии и нужно все-таки попробовать выделить ему отдельную комнату, пусть это и опасно. Но, раз нормально поспать Сатору удалось только рядом с ним – то, видимо, дело все же не в этом. Зато теперь ясно, с чего это он так уверенно опять оккупировал кровать Мегуми. – Только не смей меня жалеть, – почти сразу добавляет Сатору с раздражением и возмущением, из-за чего становится понятно, почему он не признался сразу. Почему вот так, в темноте ночи, голосом в полутьме – это далось ему легче. Смысла объяснять сейчас разницу между жалостью и сочувствием Мегуми не видит. Вместо этого сухо говорит: – А разрешать тебе спать у меня под боком – это жалость? На несколько секунд повисает тишина, и он почти может услышать, как скрипят шестеренки в гениальной голове Сатору прежде, чем он недовольно признает: – Ладно. Так можешь меня жалеть. Фыркнувший Мегуми качает головой. До чего же абсурдный, невозможный ребенок.

***

В конце концов, и вот это тоже – клубком сворачивающийся у него под боком Сатору – становится рутиной. Его даже можно было бы принять за тянущегося к теплу котенка… Котенка, у которого очень длинные и острые когти, а вместо мурлыканья – едкие реплики и вечное недовольство. Ну, жизнь в принципе никогда не поворачивалась к Мегуми приличным местом. Чему удивляться-то? Дело еще в том, что постепенно, день за днем, уровень едкости в репликах Сатору, ну, не снижается, зато становится менее ядовитым. Почти дружелюбным. Вопросы его вместо того, чтобы нести цель уколоть – начинают отдавать очень типично детским любопытством. Он принимается расспрашивать о взрослой своей версии, о степени свей крутости, потому что сама эта крутость сомнению не подлежит… по крайней мере, теперь, вроде бы, не подлежит – больше Сатору не пытается, как в ту, первую ночь, спросить, действительно ли он крут. Конечно же, следуют и вопросы о том, как именно его умоляли учителем стать – обязательно умоляли, потому что иначе, по его мнению, и быть не могло. А еще – насколько Мегуми в восторге от него, как от своего учителя. …ты не можешь не быть в восторге! …тебя обучает сам Годжо Сатору! …величайший шаман своего времени! …ты же ведь понимаешь, какая честь тебе выпала, правда?! На весь этот поток восклицаний-вопросов Мегуми предельно честно отвечает одной репликой: – Взрослый ты – еще более надоедливый и невыносимый, чем ты ребенок, и если я чему-нибудь из-за тебя и научился, так это невероятному уровню терпения, которое позволяет мне выносить тебя годами. Сатору моргает. А в следующую секунду вместо ожидаемого всплеска праведного негодования Мегуми впервые слышит, как этот ребенок искренне заливисто смеется – и не может контролировать то, как внутри него самого что-то теплеет. От едких колючих реплик и угрюмого молчания – к настоящему смеху. Определенно приятное изменение. Теперь, когда Сатору явно чуть осваивается и перестает относиться настороженно, ну, ко всему – выясняется, что кое в чем он совершенно от своей взрослой версии не отличается. Например, в любви к сладкому, которую продолжает снова и снова демонстрировать. Те несколько тонн, которые Юджи и Нобара купили в первый день, сходят на нет таким стремительными темпами, что остается поражаться, куда это все вообще девается и помещается. Со взрослым Годжо-сэнсэем ситуация понятнее – в нем все-таки под два метра роста, шпала километровая. Но здесь-то?.. Конечно же, Мегуми приходится быть тем, кто твердо говорит, что, нет, Сатору, ты не будешь на завтрак, обед и ужин одни моти есть, это так не работает – не то чтобы ему впервой, Годжо-сэнсэю тоже приходилось вправлять неоднократно на эту тему мозги. Хотя, казалось бы, шестиглазый, сильный-независимый, взрослый человек. Но – взрослый? Годжо-сэнсэй? Пф-ф. Вот только поспорить-то Сатору и некак, потому что техникой-то своей тут не пофорсишь, щенячьи глазки на Мегуми не действуют, к любого рода нытью и жалобам иммунитет давно выработался из-за его взрослой версии. Так что этот хитрый паршивец меняет тактику. Идет к Нобаре и Юджи, которые готовы сладостями его завалить просто за то, что наглый засранец с ними заговорил… или, наоборот – чтобы он заткнулся и перестал с ними говорить, а Сатору оба варианта вполне устраивают. Он самодовольно скалится Мегуми, когда счастливые Юджи и Нобара сладостями по макушку его заваливают. Но самодовольный оскал медленно стекает с лица Сатору, а изо рта у него вырывается возмущенный писк, когда Мегуми все эти сладости отбирает – и припечатывает: – Сначала рис. Даже три пары жалобных глаз – Юджи, Нобары и Гончей, – и одна пара раздраженных – самого Сатору, – ни капли Мегуми не смягчают. – Ну Мегуми! Ну пощади! Ты же знаешь, каким выходцем прямиком из кошмаров он становится, если не объестся сладким! Его пощади! Я ж так и впрямь этого мелкого поганца придушу, если опять будет ходить и презрительно ехидничать! – принимается жаловаться Нобара с драматичностью, которую оценил бы Годжо-сэнсэй, но Мегуми остается непреклонен. – Если убьешь – будешь сама потом вытирать кровь и прятать труп, ­– равнодушно отмахивается он, и сидящий рядом Сатору закатывает глаза. – Какая невероятная забота с твоей стороны. – Всегда пожалуйста, – флегматично отзывается Мегуми, а затем опускает перед ним миску с рисом и припечатывает: – Ешь. Так что Сатору приходится жевать рис, при этом старательно дуясь. Все это постепенно становится все более привычным. Ходящий за ним тенью Сатору – привычен. Его ехидные, но уже совсем не такие злобные реплики – привычны. Постепенно он и Юджи с Нобарой начинает к себе подпускать – в рамках разумного и продолжая общаться с ними куда более холодно и отстраненно, чем с Мегуми, и все же подпускать. Тем более, что тот ведь не может круглыми сутками сидеть в комнате общежития, поэтому, когда уходит, Сатору вынужден все-таки оставаться с кем-то из них двоих. Как ни странно, общежитие до сих пор при этом не взлетело на воздух. Небольшие чудеса. И. По какой-то совершенно неясной причине. Мегуми вновь ощущает это странное тепло при мысли о том, что именно его Сатору ближе всего к себе подпустил. Единственного, наверное, хоть сколько-то по-настоящему подпустил и доверился. Иногда они играют в монополию или в другую настольную ерунду, которую Юджи и Нобара тоже купили еще в тот, первый день. Иногда готовят вместе – но Мегуми убеждается, что Годжо Сатору нельзя подпускать к плите в любом возрасте, если только, конечно, целью не стоит устроить случайный пожар и сжечь все общежитие разом. Иногда смотрят вчетвером фильмы, поглощая всякие вредные вкусности. Удивительно, но Сатору на самом деле не создает никаких проблем. По крайней-мере, существенных. Конечно, он, со своими ехидными репликами, доставучейстью, презрительными взглядами, иногда капризами, хочу-есть-только-сладкое-заберите-от-меня-этот-возмутительный-рис-фу-мерзость, драматичностью, которая, видимо, частью личности в любом возрасте – иногда то еще испытание для психики. Но будто взрослый Годжо-сэнсэй не точно такой же, даже если детали их характеров отличаются. Результат, по сути, один и тот же. Но при этом Сатору не показывается никому кроме них троих на глаза, не требует позволить ему выйти на улицу, не пытается сбежать даже тогда, когда за ним приглядывают Нобара или Юджи – он удивительно послушен в том, что действительно важно. Осознает, какая опасность ему угрожает в таком состоянии, и никогда не рискует по-настоящему. Все-таки, как взрослый он за всеми своими глупыми шуткам и постоянной болтовней на самом деле обладает здравомыслием и адекватностью в серьезные моменты. Так и то же самое с ним мелким.

***

А Мегуми очень старательно игнорирует тот факт, что все сильнее привязывается к этому самодовольному, едкому, саркастичному засранцу – в конце концов, он годами игнорировал свою привязанность к его взрослой версии. У него неплохо прокачан по этой части скилл.

***

Но игнорировать становится все сложнее и сложнее. Потому что проходит день, два, пять, полторы недели – а Сатору так и не возвращается в обычное свое состояние. Тем временем люди вокруг начинают задавать все больше вопросов. Конечно, они пустили слух, что Годжо Сатору отправился разбираться с каким-то сильным серьезным проклятием заграницу, и у него в принципе есть привычка пропадать на неопределенный промежуток времен. Но прошло полторы чертовых недели. Вообще-то, к этому времени действие уничтоженного проклятия уже должно было сойти на нет, вся информация, которую им удалось найти и которую уже знали, говорит об этом. Вот только перед Мегуми все еще – Сатору-ребенок. Ладно, может быть, он к этому самодовольному засранцу действительно чуть-чуть привязался – никто все равно не узнает – вот только… По его взрослой версии тоже скучает. Совсем немного. По тупым шуткам, вечной болтовне, драматичности, неиссякаемой глупости, привычке заваливаться на порог квартиры Мегуми с пакетами, забитыми едой – как ни странно, не только сладкой, потому что Годжо-сэнсэй все-таки помнит, что он не фанат сладкого, – просто потому, что может, а потом убалтывать на то, чтобы тратить время на просмотр каких-то бессмысленных фильмов. По этому извечному… …ну Мегуми-и-и! Или… …я не растил тебя таким жестоким ребенком! Или… …как это – я тебя вообще не растил?! Ты еще более жесткой, чем я думал! Ну Мегуми-и-и! Даже по едким, жестким, всегда прицельно бьющим по всем слабостям и болевым точкам репликам во время тренировок тоже скучает. Как вообще Мегуми оказался в той точке, где скучает по всему этому, надоедливому, прилипчивому, раздражающему? Вот только они все-таки знакомы больше десяти лет, а Годжо-сэнсэй, пусть и в своей придурковатой манере, все-таки многое для него сделал, и Мегуми умеет быть благодарным, никогда о таких вещах не забывает. Но даже если бы не сделал ничего… Приходится признать – все равно скучал бы. Вот настолько он безнадежен. В Годжо-сэнсэе все-таки много граней, а за десять лет Мегуми невольно немного заглянул и туда, за маску фальшивых улыбок и дурачеств. Видел кого-то разбитого, усталого, печального, но все равно сильного, не из-за техники, а из-за стального стержня внутри; кого-то, держащего на плечах мир и жалующегося на целую уйму незначительных мелочей, и никогда – на то, что это может быть сложно. Целый мир держать. Даже для шестиглазого и сильнейшего. Теперь же, узнав его ребенком, кажется, заглянул еще дальше, и, кажется, понял о нем немного больше. Или, может быть, не понял ничего и просто слишком много о себе мнит. В любом случае. Да, Мегуми случает. Хотя бы мысленно он способен это проговорить. Но другая часть его смотрит на этого ребенка. Ребенка, которому и так уже нанесли вред, и пусть бы хоть на этом вселенная остановилась. Ребенка, у которого без его безграничной силы – также не будет и веса всего мира на плечах. Ребенка, у которого есть шанс прожить какую-то другую жизнь. Обычную. Спокойную. Мирную. Лучшую. Не отягощенную осознанием того, что он должен защищать всех вокруг. Ребенка, у которого есть шанс не стать тем человеком, который все свои разломы за искусственными улыбками прячет. Который еще может научиться открыто, по-настоящему смеяться. Часть Мегуми хотела бы этого для него. Так сильно хотела бы. Чтобы он мог уехать куда-нибудь подальше отсюда, где никто вообще не знает имени Годжо Сатору, и прожить по-настоящему счастливую, беззаботную жизнь. Да, будучи обычным человеком, а не богом, вот только Мегуми за прошедшие десять лет так и не увидел никаких плюсов в том, чтобы быть богом. Это оглушительное желание защищать, которое появилось в тот день, когда он увидел десятилетнего Годжо Сатору – которое, наверное, по отношению к нему было всегда, но настолько ярко отозвалось именно тогда, – топит грудину так мощно, что дышать становится сложнее. Так было бы справедливо, разве нет? Если бы кто-то наконец защищал его, а не он продолжал защищать целый мир. Но это – то, чего хотел бы он для Годжо-сэнсэя, а решать совсем не ему. Главное – чего хотел бы сам Годжо-сэнсэй? Его же никто не спрашивал. Как никто его не спрашивал и перед тем, как вес мира ему на плечи положить. Перед тем, как сделать его шестиглазым и сильнейшим. Перед тем, как обязать его нести на себе груз шестиглазого и сильнейшего. Счастлив ли он этой силе или отягощен ею? Сложно судить, Мегуми слишком никто для него, чтобы у него было право делать какие-либо выводы. Но иногда, когда удавалось заглянуть за все эти фальшивые улыбки, за все отшлифованные маски; когда сейчас смотрит на едкого, так сложно открывающегося и доверяющего ребенка перед собой. Кажется, что счастье от него находится на расстоянии нескольких галактик.

***

Возможно, Мегуми просто не понимает. Возможно, кто-нибудь сказал бы ему, что счастье – это не о силе и не для сильных. Возможно, именно этого для себя хочет Годжо-сэнсэй. Возможно. Но все равно почему-то больно.

***

Той ночью, когда Мегуми уже думает, что теплый клубок под его боком уже уснул – этот клубок вдруг отзывается тихим, приглушенным голосом: – Мы же знакомы с тобой больше десяти лет, да? – Как ты понял? – удивленно спрашивает Мегуми, прокручивая в голове разговоры за эти полторы недели и пытаясь вспомнить, когда это могло бы упоминаться. – Десять психологов, по одному за каждый год нашего знакомства, – ехидно цитирует Сатору. Несколько мгновений требуется на то, что понять, но потом нужное воспоминание наконец появляется – он действительно говорил такое, еще в тот, первый день. А ведь запомнил, едкий паршивец, и правильные выводы из всего-то нескольких вскользь брошенных слов сделал. Пару секунд Мегуми молчит. Обдумывает. Затем решает попытаться отшутиться в стиле Годжо-сэнсэя, потому что не уверен, как реагировать и что на это отвечает. К чему эти слова вообще. – Это были десяти лет пытки, а теперь он должен мне еще и одиннадцатого, за эти полторы недели в компании с тобой. – Просто, чтобы ты знал – я сейчас очень сильно закатываю глаза. Надеюсь, ты слышишь их скрип. – Думаю, это слышат даже где-нибудь на другой планете. – Вот и отлично. Так и задумывалось. На какое-то время повисает тишина, но Мегуми инстинктивно ощущает, как Сатору хочет что-то сказать, даже не видя его сейчас, поэтому просто ждет. Может быть, хотя бы на этот раз он озвучит то, о чем беспокоится, но это в любом случае должен быть его выбор и его решение, нельзя ни к чему подталкивать. Наконец, Сатору действительно начинает тихо говорить: – Я бы все равно понял, что с тобой знаком дольше, чем с теми двумя. Иногда, когда я смотрю на тебя, чувство такое… – но он резко замолкает. Пару секунд напряженно молчит, а потом раздраженно говорит: – Забудь, – вновь почему-то отступая и закрываясь. Часть Мегуми хочет настоять. Часть Мегуми хочет узнать, о чем сейчас этот ребенок. Что за чувство? Похоже ли это чувство на ту привязанность, которую он отрицает – но которую давно к Годжо-сэнсэю испытывает? Которая легко и логично перешла на его детскую версию? Которая выразилась в этом оглушительном желании защитить, которое на самом деле появилось внутри Мегуми еще в первые же секунды, когда увидел потерянного, испуганного ребенка, старательно свой испуг за едкими, презрительными репликами прячущего? Но он не спрашивает. Не уверен, что сам готов к ответу, но, что еще важнее, ему кажется: сам Сатору не готов ответ дать. А давить Мегуми точно не собирается. Важные слова ценны только тогда, когда произносятся добровольно и искренне, а любое в этом случае их омрачает. Когда он уже уверен, что на этом разговор закончен – Сатору отзывается еще глуше, еще отрывистее: – Он же не нравится тебе, да? Взрослый я? Мегуми замирает. О. О-о-о. Черт возьми. Ну и как на это ответить? – С чего ты взя… – осторожно пытается Мегуми, и на этот раз нему не нужны уточнения от Сатору, чтобы действительно почти услышать скрип, с которым закатываются его глаза прежде, чем он резче и раздраженнее отвечает: – Вот только не надо этого. Очевидно, что он был отвратительным сэнсэем для тебя. Помимо того, что явно постоянно тебя бесит, вы знакомы десять лет. Десять лет, Мегуми! У тебя такой огромный потенциал, но ты не реализуешь его даже в половину того, как мог бы. То есть… Наверное, если бы речь шла о ком-то другом, даже то, что ты умеешь, уже было бы много. Не знаю. Не разбираюсь во всяких бесполезных слабаках. Но я вижу, что ты можешь намного, намного больше. Что он вообще делал все эти десять лет? Хуи пинал? Хоть чем-то, хоть когда-то тебе помог? От него вообще есть какая-то польза, или он только ходит, шутит тупые шутки и рассказывает всем, как хочет купить себе идиотский розовый кабриолет? Этот все более раздраженный, разъяренный взрыв одновременно неожиданный, но и кое-что объясняющий. Например, тот вопрос еще в первую ночь о том, крут ли взрослый Годжо Сатору. Или иногда мелькавшую несвойственная ему неуверенность. Сердце Мегуми болезненно сжимается, а затем, кажется, вовсе разбивается, когда Сатору продолжает контрастно тише и уязвимее на фоне своего предыдущего почти крика: – Мне кажется просто… нет никаких причин, почему он вообще мог бы тебе нравиться. Или был бы тебе нужен. Вот и как объяснить? Лгать, произнося какие-то громкие, вычурные слова точно не хочется, да и вообще не в его это духе. А правда слишком сложная, многогранная, в ней нет только хорошего или только плохого, и он представляет, как подыскать фразы, чтобы познакомить с полутонами. Но Мегуми все же пытается. Пытается подобрать слова так осторожно, как может. – Послушай. Это правда, он раздражает меня. Иногда так сильно, что хочется его стукнуть. Он может быть надоедливым, прилипчивым и несносным. Как и ты, в общем-то, потому что вы только на первый взгляд кажетесь разными, но на самом деле остаетесь одним и тем же человеком, – Сатору сухо хмыкает, но Мегуми еще не закончил. – И все-таки – он держит на себе целый мир, никогда на это не жалуясь. Притворяясь, будто это ничего ему не стоит, и настолько хорошо, что почти никто притворства не замечает. Да, он по-глупому шутит и фальшиво улыбается, а потом идет и спасает целый мир, потому что никто кроме него этого не сделает. А, возвращаясь, опять принимается по-глупому шутить, будто ничего особенного и не сделал. Поэтому, да, конечно же, он не бесполезный. Ты не бесполезный. Для целого мира ты – бог и герой. Величайший шаман современности. Он надеется – этих слов будет достаточно, чтобы убедить его и хотя бы немного прогнать неуверенность. Но почему-то лежащий у него под боком Сатору только сильнее напрягается. – Мне плевать на мир и на мнение мира обо мне, – глухо, и впрямь безразлично произносит он, и Мегуми хмурится, не понимая. В чем тогда проблема? Откуда неуверенность? – Ты… – пытается Сатору, но обрывает сам себя почти сразу. Начинает ворочаться в руках Мегуми, но отстраняется ровно настолько, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза, когда с уязвимым, но решительным, различимым даже в полутьме блеском во взгляде говорит: – Ты ощущаешься, как семья. Полностью добивая этим. Это именно то, что Сатору пытался сказать еще в начале этого разговора, но так и не договорил? Слова попадают настолько в цель, что Мегуми мог бы согнуться пополам и задохнуться от боли. Они настолько важные и настолько бесценные, что их хочется спрятать в самое надежное место мира, как какое-то сокровище. – Поэтому я пошел в тот день с вами, – продолжает Сатору. – То есть… я действительно инстинктивно доверял всем троим, даже если не знал вас. Но ты? Это что-то большее. Я никогда ни с кем не ощущал себя настолько в безопасности и настолько тепло. Это немного больно, но так, так хорошо. Для него ты – семья. Для меня ты – семья. Потому что мы с ним действительно один и тот же человек, как ты и сказал, даже если между нами разница почти в двадцать лет. Но… это только в одну сторону работает, да? – дергает он уголками губ в грустной, совсем не детской улыбке. Осколки сердца Мегуми, кажется, раздирают ему внутренности, все-таки, все эти разговоры по душам совсем не для него. Но иногда они необходимы, верно? Некоторые фразы услышать и сказать – необходимо и хорошо, целительно в перспективе, даже если сначала больно. Хотя он совсем не умеет говорить такие, важные слова, все равно выталкивает из себя то, что даже мысленно с таким трудом признавал: – Это неправда. Конечно же, не в одну сторону. Я скучаю по нему. Даже по тому, как он раздражает – тоже скучаю. Сатору замирает. Грустные, уязвимые глаза загораются немного ярче. Чем-то, похожим на надежду, но опасливую, робкую, испуганно замирающую на этапе вспышки, не позволяя себе разгореться дальше. А затем он шепчет так тихо-тихо, что на грани слышимости: – Его никто здесь не ждет. И. Еще тише: – Ты не ждешь. Мегуми кажется – он может услышать, как что-то внутри него трещит по швам. Глядя на крохотную детскую фигуру, высеченную в лунном свете, в неуверенные и цепляющиеся за огарки надежды глаза – он впервые понимает, что есть вполне очевидная причина, почему Годжо Сатору до сих находится в теле ребенка. Почему до сих пор не вернулся. Он сам не хочет возвращаться. Но не по тем причинам, о которых задумывался Мегуми, а потому что не думает, будто он здесь кому-то нужен. Кто еще, кроме Годжо Сатору, шестиглазого и сильнейшего, мог бы настолько переупрямить вселенную, что продлил действие техники проклятия только потому, что сам этого захотел? Конечно же, нужно было догадаться, что все именно так. Можно было бы даже рассмеяться над ситуацией, только слишком больно для этого. – Ждут, – тихо, хрипло говорит Мегуми, чувствуя странное давление в грудной клетке. – Конечно, ждут. Ты же помнишь, что вы с ним – величайший шаман своего времени? Ты столько раз мне это повторял – обе твои версии. И ты видел Юджи с Нобарой. Они уважают своего сэнсэя. Хотят его возвращения. А я… Он шумно выдыхает – и сбитым, уязвимым голосом продолжает: – Я тоже жду. И: – Возвращайся, Сатору. Он делает вид, что не слышит всхлип, тонущий в темноте ночи – и только осторожно притягивает крохотный дрожащий клубок к себе, утыкаясь носом в светловолосую макушку. Пытаясь игнорировать то, как что-то разбивается у него внутри, пока Сатору сжимается в него всем телом. Почти в него укутывается, цепляясь за футболку рукам и пропитывая ткань солью.

***

Мегуми держит его так крепко и так надежно, как только может, игнорируя собственные осколки разбитого сердца – с ними разберется как-нибудь потом. Вместо этого бережно подхыватывает осколки сердца Сатору, собирая его воедино. А затем они засыпают…

***

…и когда Мегуми открывает глаза в следующий раз – его ослепляет широкой, самодовольной ухмылкой, которую он не видел вот уже полторы недели. – С добрым утром, Мегуми-ча-а-ан~~~ Так мило было с твоей стороны пустить меня к себе в постель. Могу ли я чем-нибудь отплатить? Моти? Шикарные шутки? Весь мир на блюдце? Знай, если тебе вдруг захочется ночных обнимашек – то я всегда… Издав обреченный звук, Мегуми игнорирует облегчение и тепло, разливающиеся в своей грудной клетке… …и выворачивается, чтобы одним прицельным пинком пяткой в грудную клетку отпихнуть уже полностью одетого, нависающего над его кроватью Сатору, заставив его свалиться на задницу и громко, раскатисто загоготать Свесившись с кровати, Мегуми хмуро смотрит на него и лживо припечатывает: – Ни капли по вам не скучал. Яркая улыбка Сатору становится тусклее, но теплее. Мягче. Так же мягко он произносит, будто знает, что на самом деле услышанные сейчас слова значат противоположное: – Знаю. Глаза его, не скрытые сейчас ни очками, ни маской – смотрят с непривычной, незнакомой открытостью, с ворохом огромного количества эмоций, которые Мегуми не может разобрать. Не хочет разбирать. Не уверен, что выдержит этого – ему бы как-то пережить ночную эмоциональную мясорубку, куда уж тут добавлять еще. А затем Сатору уже натягивает на лицо маску – буквально, метафорически. А затем Сатору вскакивает на ноги. А затем Сатору с громогласным… …ах, стольким людям нужно теперь явить мой прекрасный лик! Идет к двери знакомым широким, уверенным шагом – но в дверном проеме все-таки останавливается. Пару секунд медлит, прежде чем, не оборачиваясь, сказать тихо. На грани слышимости: – Спасибо, что ждал. Тут же выскальзывает в коридор. Мегуми же, глядя в закрывшуюся дверь – пару секунд молчит. Мысленно прощается с Сатору-ребенком, уже ощущая тоску по нему – конечно, он рад возвращению его взрослого, но будет по этому мелкому едкому засранцу скучать. Прощается с Сатору в принципе, приветствуя Годжо-сэнсэя, хороня их ночной разговор у себя за ребрами, потому что знает – никто из них не умеет о важном говорить и вряд ли они когда-нибудь это упомянут. Прячет в коробку ценных воспоминаний все эти полторы недели. А затем отвечает в пустоту, в которой его уже не услышит: – Не за что благодарить.