Рай в пустоши

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна <успокоит его.>» - Мастер и Маргарита гл. 32       -Не печалься, прошу, не плач, – голос у него дрожал, Эн говорил скорее для себя, нежели для той, чьё тело покоилось на его руках, – не плачь.       Но девушка лежала неподвижно, она никак не могла отвести его зеркальной горечи и продолжала плакать кровью. Ручейки уже остывшего масла собрались густой каплей у самого носа и полились новой волной по лицу.       -Нет, нет, нет…, – Эн задержал дыхание. Громкий глоток и отчаянный крик запал обратно внутрь, – п-почему….       Не отрываясь, он смотрел на её лицо. Лицо, которое уже никогда не улыбнётся, не ошпарит презрительной насмешкой или надменным холодом. Любое выражение её миловидного личика загорала в нём бурную радость.       -Узи….       До самого сердца пронзает эта безропотная потеря, эта короткая жалоба подобно слезливому визгу котёнка – её имя. Разящий звук этого имени кометами проносится в его душе – «Узи, Узи, Узи, Узи….» Он гладил её по голове и по лицу обеими руками, как своего ребёнка. Он порывался на истерический смех и готов был плакать на её слёзы. Он больше ничего не говорил, но пристально всматривался в омертвевшее в немом крике боли выражение. Она умерла в страшной телесной муке, это было заметно по открытому рту, из которого, верно, ещё не успел выстрелить истошный крик боли. Её убили быстро, неожиданно и до холодного безумия цинично.       -Вечно…, вечно с тобой…, я буду, я…       Воцарившееся безмолвие прервал бессвязный лепет дрона. Вряд ли он сам понимал свою речь, но тихо улыбаясь, он изредка замолкал, словно внимая немому ответу усопшей. И чуть только ему казалось, что он слышит её голос, как вдруг неистовая песнь ветра разрезала плачевную надежду Эна и он вновь начинал бредить. Тяжелое, прерывистое дыхание клонит его к земле. Пуховым пером по фарфоровой вазе – дрон выводил узоры на её прекрасном лице, на осунувшихся в голоде скулах и щеках. Он нечаянно заденет маслянистые слёзы, оближет палец и продолжит свою зачарованную ласку. Слёзы такие сладкие и с тем же горькие, что дрона начинает тошнить, он и сам готов заплакать, но вместо настоящего масла, на лице повисла мелкая, голографическая слезинка. Дрон говорит с нежной грустью, почти беззвучно выдыхает слова:       -Я буду с тобой, совсем скоро…       Лёгкий ветерок встрепенул её волосы, поднял очередной столб снега и растворился где-то в дали. Метель исчезла – и теперь скорый ход снега был обращён в плавное падение: снежинки медленно плавали в воздушном джеме и не спеша короновали голову Узи мелкими полосками снега. Дрогнувшей рукой Эн встряхнул снежинки и ужаснулся.       Такой мёртвой она казалась ему даже красивее; словно момент, озарённый смертным началом, удесятерил её милость и привлекательность. Все пережитые ужасы отгоняет какой-то волной при взгляде на это лицо.       Где-то там, куда улетает ветер, словно белая свеча, оплывала зимняя ночь, тиха и безмятежная, навеки застывшая для дрона-демонтажнка в одном едином пейзаже. Притих даже ветер. Весь мир замер от ожидания ответа, будто Эн, находясь на грани очередного срыва, должен что-то шепнуть ночи, или даже наоборот, воздеть руки в страшном крике несправедливой госпожи судьбы и до конца своих дней проклинать её, словно это она повинна в смертоубийстве.       Но Эн молчал.       Он не находил ни слова.       Все его чувства в смятении.       Он не может понять, от чего так вдруг стало легко на душе.       Мелкий ветерок подгоняет приятный аромат масла, Эна так и манит лизнуть отёкшую в крови щёку.        Его поглаживания не прекращались ни на минуту – неустанное возношение мёртвого тела ваялось в его дрожащих руках беспрекословно.       Он мог лишь прикоснуться, подарить смурую ласку бескровных губ и не больше.       «Я всегда буду рядом. Мы обязательно встретимся» – в гипнотическом оцепенении прошептал разум, – и тогда Эн наклонился.       Долгими, томными поцелуями демонтажник осушил кровавые слёзы.       Томные тучи забрали собою ночную высь, обличая весь небосвод огромным, дымчатым полотном полночи и тихого, мирного сна. Это была та одна из сотен ночей на Медь-9, когда вся атмосфера, весь антураж окружающего тебя мира пленил одним сплошным сном и успокоением.       -Ну давай, где же ты прячешься…, – пробубнила Узи во время дозора.       Очередная вылазка – в этот раз Узи точно поймает какую-нибудь тварь, а может даже целого демонтажника! Мысль о поимке краткой волной приободрила юного охотника за головами так, что она тихонько взвизгнула.       Лёгкая дымка тумана начинает подтягиваться с полей, заволокая всё больше снежного пространства в свой густой, цвета дымящихся углей саван смерти и забытья. Затхлая, кислотная испарина шла следом за туманом в виде плотного, тёмно-зелёного шлейфа смрада смерти; которую Узи, к своему удивлению, совершенно никак не ощущала: ни раздражением обоняния, ни запотеванием стеклянного забрала глаз – вся атмосфера была пропитана сплошной нечувствительной, ощутимой душой опустошением и унынием. Не слышно ни звука. Даже метель, одаряющая любого путника пустоши своим громким пронзительным свистом, – теперь стихла насовсем, оставив после себя лишь слабый, еле ощущаемый слухом шелест еловых ветвей. Кислота забивалась в вентиляционные системы Узи, некоторое время ей пришлось бороться с удушьем; со скрежетом мотора, дыхание исторгалось из груди в виде громкого, разносящегося по всей пустоши кашля.       -Кхэ-кхэ, – выпалила она и сразу же прикрыла рот рукой – привлекать внимание хищника было ни к чему.       Остроконечные узоры снега спадают из-под небесных вершин, витают, лавируют в слабом ветряном движении и наконец опадают наземь мягким пухом. Снежок этот белый и лёгкий, словно на акварельном рисунке: белым ровным слоем укутывает промерзшие трещины земли. Глубокий сон начал медленно охватывать нашу героиню, тонкая девичья шейка почти не удерживала грузной головы, которая вот-вот опадёт набок в сонливом забвении. Она плохо спала последнюю неделю, от чего вся её бдительность хвостом улетучивалась за ветром пустоши. Глаза на дисплее сузились и были готовы закрыться, но…       -Нет, – бойко вырвавшееся слово тут же ободрило работягу, – не спать!       Никогда раньше винтовка так приятно не ложилась на руку. Мушка прицела, ранее потрясываемая от непосильного веса рельсотрона, теперь стояла подстать глазомеру Узи. Это оружие стало таким легким, или это всё-таки подростковые гормоны прибавили столько сил? Неизвестно. С зоркостью, от которой ничего не могло укрыться, девушка окинула всю снежную округу в поисках жертвы своего смертоносного орудия. Она уже предвкушала, как принесёт в бункер труп демонтажника, и тем самым докажет, что работягам бояться нечего! Сладкая мечта одурманивала юный, и без того отравленный юношеским максимализмом разум. Один импульс, одно напряжение суставов пальца, – и плазматическая винтовка была готова изрыгнуть ядовитый, полный смертоносной энергии луч пламенной скверны на любого, кто осмелиться привлечь внимание лилового снайпера.       Снежинки. Кружатся в воздухе и падают на землю пушистые лёгкие снежинки, одна из таких легла прямо на центр прицела рельсотрона. В телескопном увеличении эта снежинка предстала для Узи множеством красивых, витиеватых лабиринтов замерзшей воды. Природный узор до того заворожил Узи, что девушке пришлось оторваться от поста часового, и обернуть свой внимательный глаз в даль.       -Красиво…, – сдавлено вышло из Узи. Девушка редко обращалась к внешним красотам, её нисколько не вдохновляла красота внешнего мира. Но пейзаж, представший перед ней сейчас, всё-таки выбил из нигилистки свой заслуженный, полного благоговения стон.       Сгущавшийся снегом полумрак обвивал величественные, ледяные столбы некогда жилых, озаряемые живым, солнечным светом строений человеческой эпохи. Дома, в которых когда-то жили люди. Теперь здесь всё мертво, поросло вечной, неразрушимой мерзлотой. Величественные и поистине захватывающие виды некогда пережитого века подталкивали Узи на какую-то смелую, воодушевляющую речь. «Пробил век дронов, жалкие людишки!» – вертелось на её языке. Девушка хотела произнести что-нибудь вдохновенное, описывающее представшие картины одним ловким, лаконичным предложением; но та прелесть, та непередаваемая красота несокрушимых временем пейзажей прерывала всякую вразумительную речь, делая любой звук, любое слово кощунственным обрыванием приятного, миролюбивого созерцания.       «Вот бы как-нибудь запечатлеть это…» – пронеслось в сознании Узи.       Гармоничное дыхание работяги сменилось слегка дрожащим стоном голоса, так судорожно начинают дышать, когда душу неожиданно схватывает сильное, стихийное озарение. Озарение непостижимое даже тысячами часами учений наук жизни и философии, оно приходит в самый неожиданный момент нашей жизни, являет себя чуть ли не ключевым знанием хода собственной судьбы. И как этот снег, судьба которого соблюдена в вечном порядке падения и таяния, так и Узи стало одолевать осознание её неизменного фатума.       Неужели жизнь работяги это ничего больше, чем догма, идея вечного долга перед бункером? Служение на благо колонии и дальнейшая игра в прятки с кровожадными убийцами из стали? Неужели за этим бренным существованием нет ничего больше, чем пустота? Нет! Она не может, как все остальные, прятаться и щериться по углам в надежде на старую добрую дверь. Полная решимости, девушка обозлилась невидимому существу, топнула ногой и прокричала:       -Я не буду! – яростный крик души развеялся сквозь ветряные потоки метели.       Но кому она это кричала? Кем был этот загадочный адресат? Здесь же никого нет. Никто её не слышал. Холодная пустыня ответила молчанием на громкие притязания Узи. Ничем не мотивированный поток гнева был подхвачен очередным потоком прямо в глухую даль.       -Я буду сражаться, сражаться до конца! – с отвращением и как бы через боль проговорила она, – где вы прячетесь, звери? – по-видимому она обращалась к дронам-демонтажникам.       Ветер, как бы смеясь её словам, резко ударил ей в спину, помпончик шерстяной шапки несколько раз отскочил в сторону и вернулся к скрепляющей нити. Узи – вечный странник, вечный исследователь опасной дороги жизни и смерти, ни один демонтажник не устрашит её перед достижением желаемой цели. Но куда привели её собственные амбиции? На улицу. На холодное, прозженное вечной мерзлотой поле, где она в любой момент может быть схвачена одной из этих тварью. Но это того стоило. Даже если судьба мстит девушке за несоблюдение своих вероломных предписаний, она встретит любое испытание с улыбкой на лице и винтовкой наизготове. Она сильнее судьбы, она никак все!       Всё её выражение ободрилась, девушка заулыбалась звучному завыванию метели, какое-то неявственное вдохновение заблестело в её глазах.       Но всякому воодушевлению вскоре необратимо померкнуть.       Вдруг, странное ощущение начало одолевать Узи, винтовка выпала из рук и, упав, растворилась подобно иллюзорному туману.       -Что? – обратилась девушка к странной аномалии.       Она нагнулась чтобы подобрать рельсотрон, но тот, вместо того чтобы лечь в руку хозяйки, прошелся холодным эфиром сквозь пальцы и растворился окончательно. Густая дымка обволокла руки и ушла в землю, оставив Узи с недоумением: «Куда пропала моя винтовка?». Только сейчас Узи поняла, что здесь что-то не так.       Нынешняя действительность предстала каким-то безоблачным сном, ведением сквозь тысячи картин воспоминаний её воспалённого ума. Ей также пришлось сознательно поймать себя на одном странном ощущении: она не чувствовала прежнего, морозящего масло холода. Ветер же наоборот, подгонял, шептал неразборчивую песнь голосов из прошлого, в этом шепоте Узи могла расслышать голос своего отца, множественные голоса сверстником и ещё один, никак не поддающийся определению глубокий, смеющийся, почти певчий бархатистый бас. Поток голосов проникал в слуховые сенсоры девушки и вылетал каким-то странным, неразборчивым хрипом из её рта. Все эти голоса сливались в одну певучую балладу, но больше всего в этом хоре приискивался голос неизвестного дрона, девушка могла поклясться, что среди всего неразборчивого шёпота ей внушалась одна занимательная строка «Прости…»       

Прости

      

меня

      

Узи

      «Прости…, прости я не успел…» – внемлет девушка загадочному шепоту.       Пленительный голос ложиться плотной испариной на её затылок, неотвратимое чувство того, что кто-то стоит за её спиной – сильно обострилось в её мозгу. Сердце её резко забилось от страха и нетерпения узнать этого незнакомца. Узи резко оборачивается, почти чуть не падает от быстроты собственных мощей и…, – и никого. Но была и особенная причина, по которой ей так резко захотелось распознать заспинного инкогнито, голос ей был до жути близок и приятен, всю её душу пронизывало чувство глубочайшей благодарности, и переносящей непонятной бурей сожаления.       -Что за бред? – девушка действительно не понимала, что с ней твориться.       «Я виноват. Я…, я…, прости меня Узи» – ласковый бас вдруг резко сорвался, словно на всём этом инструменте страстного покаяния лопнула одна из важных, решительных струн, делающих голос неизвестного дрона до того безмятежным и спокойным, что было трудно различить: правдивы ли несущиеся ветром слова или нет? Сейчас, с дрожащей хезитацией речи, голос однотонно вздрагивал, чуть ли не взрывался в какой-то непонятной Узи эмоции. Когда сладостная трель голоса оборвалась в плаксивом вздохе, Узи поняла, что характер воздаяния самый что ни на есть правдивый и честный. Голос сожалеет, плачет и уже не может успокоиться. На момент, заслышав голос вновь, перед глазами мелькнуло бледное лицо. Лишь глаза – два желтых самоцвета, оправленные в тускло-серебристом металле, застывшие в каком-то неотвратимом выражении отчаяния и страха запомнились Узи больше всего. А на языке теплиться слово, имя, нет, скорее даже простой звук, которого Узи никак не могла вспомнить.       -Кто ты, эй! Это не смешно…, покажись…, – кажется…, она уже когда-то говорила это, временной промежуток между словами был столь мал, что всё это девушке предстало сплошным дежавю.       Что-то знакомое, и с тем же до невозможности забытое билось в её голове, а ласковый, плаксивый голосок только подгонял это необъяснимое чувство то ли ностальгии, то ли просто попытку возвратить навечно утраченное знание. Узи хваталась за каждый звук голоса, что доносился нежным движением ветра, она напрягла все мощи слухового сенсора только лишь за тем, чтобы вспомнить…. «Узи…, люблю тебя, вечно люблю…» – затухающей свечей пролепетал слёзный голос, перед тем как навсегда затихнуть. Сыграв свою трагичную а капеллу, голос оставил смутную печаль в душе девушки, словно кто-то близкий или хорошо знакомый навечно попрощался с фиолетоволосой работягой.       -Да кто ты чёрт возьми…, – трясущиеся в непонятном волнении руки сжались, а по дисплею прошла маленькая, еле видная слезинка.       «Почему меня это так трогает?»       Погода начала меняться подобно её настроению: сильный душевный порыв отозвался криком метели, донёсшейся откуда-то с севера; пурпурные локоны волос развивались на сильном ветру, словно незримый владыка ветряного потока погладил девушку по волосам.       Повесть ветра, которой до сей поры внимала Узи, начала становиться громче и быстрее – неизгладимым течением невидимой реки, ветряные потоки обводили Узи, как если бы на их пути возник тяжелый, недвижимый валун. Ветер был сильным, почти ураган начал выситься над тихой округой пустоши и нестись в сторону девушки. Неизвестно откуда взявшаяся буря подняла собою тысячи, ещё не завершивших свой предначертанный путь, снежинок и гулкий метельный вой. Кажется, он вот-вот подхватит пуховое тельце работяги, и вознесёт её в эту незыблемую высь. Девушка закрылась от ветра руками. Полы длинного худи хлопотали на ветру, вся одежда была готова сорваться с девичьего тела в миг сильной бури. Снег заслонил собою весь взор – Узи не видела ничего, кроме шелкового ковра снега и бури.       

***

      Перевалившее через зенит светило скрылось за жирной пеленой облаков, окутывая всё снежное, вихревое пространство в ещё большую тьму. И сейчас, доходя всеми фибрами сознательного осмысления до истинного положения дел, воспаленный рассудок Узи начал опадать в новом, безмятежном, совершенно неконтролируемом состоянии мироощущения. «Это не реальный мир» – в слабой догадке прошептало сознание. В этой стремительной центрифуге чувств ощущение жизни и самосознание почти удесятерялось, мешалось и путалось в переизбытке чувствительного контура. Кажется, в этот момент она ощущала весь мир. Сквозь пальцы проходили воспоминания настоящей жизни, словно это было всё сплошным, большим осознанным сном. Её дом, её окружение: всё это проносилось с впечатляющей быстротой мысли. Шторм души не утихал ни на секунду, Узи начало трясти как в самой страшной лихорадке, а губы взывали в бесконечных расспросах происходящего.              Она не знала, что с ней твориться.       Ей было страшно.       Ей было одиноко.       -Папа…, – рефлексом вышло из-под губ.       Но никто не ответил её детской мольбе.       Никто не пришел.        Среди грусти и всего того душевного мрака, что поселило в ней осознание своей забвенной судьбы, Узи с необыкновенным порывом открылась всему сущему и потаённому. До сих пор скрытое от неё знание, наконец начало проявляться в бурном потоке мыслей.       -Что происходит? – волнительным трепетом прошло меж дрожащих губ, – это магия или что…, где я, чёрт возьми?       Воспламеняемый странным чувством мозг вмиг напряг все жизненные силы бунтарки. Моментами возникало ощущения, что это не её тело, не её душа, и в конце концов, всё что она видит – дурной сон. Но ощущения слишком реальны, самосознание ощущается сильнее, чем в реальности. Что-то тёмное и с тем же загадочное начало мешать рассудок девушки. Сгущающийся сумрак проникал внутрь тела Узи, пронизывая всё её существо хаотичной паникой, сердце начало отбивать бешеный ритм, а дыхание, так и не принявшее спокойный темп, начало захлёбываться стремительным потоком ветра. Тёмный туман проникал внутрь сосуда бунтарки и с каждым вздохом заполнял собою всё больше пространства внутри её корпуса. Она задыхалась!       -Помогите! – приглушенным рукоплесканием вышло изо рта Узи. Девушка не понимала, что с ней происходит. Странная аура начала обволакивать дрона, делая каждую клеточку тела нечувствительной и омертвевшей. И где тот сладкий голосок, что оплакивал судьбу лиловой бунтарки, почему сладкая песнь сменилась страшной бурей, в эпицентре которого сейчас находилась Узи?       -Это всё сон, это всё сон, – лепетала девушка, но никак не могла проснуться. Наконец, через некоторое время, сквозь густой пар сверкнул медный цвет Сатурна. Тьма отступила, белыми лучами порядок начал теплиться внутри. Вздох…, спокойный и облегченный, будто все кошмары остались где-то на обочине, оставив осветлённый спокойствием путь беспрепятственным.       Лунный свет разрезал ветряной хитон вьюги, и теперь всё вновь стало видимым и слышимым. Страшная буря миновала, а беспокойное личико Узи отразилось новой безмятежной эмоцией, будто этого душевного кошмара вовсе не было. Ей стало намного спокойнее. Девушку больше ничего не волновало, ни таинственный голос, ни взявшаяся из ниоткуда буря. Вся округа заиграла новыми тонами и красками: вместо груд оледеневшего металлолома теперь высились гигантские, пугающие в своём объёме обелиски льда. Что-то зловещее и пугающее было в их исполинских размерах, средь всего этого леса льда и одиночества Узи чувствовала себя мелкой букашкой: робо-тараканом. Неизвестного происхождения монументы устремлялись к самому небу, разрезали поднебесную высь своими острыми, как бритва, концами.       -Что это за место? – с прищуром всматривалась Узи в высь.       Не смотря на то, что внешняя картина пустоши практически не изменилась, интуиция Узи подсказывала, что она уже далеко от своего прежнего места. Далеко от дома, от привычной взгляду пустоши, когда выходишь за стены бункера и вдыхаешь промёрзший, полный разных кислот воздух; когда смеющиеся лунные лучики играют в тень с кронами еловых ветвей на снегу; когда всё это родно ощущение врывается в душу самым сильным впечатлением, тогда можно сказать – Я дома. Ничего подобного здесь не было. Даже ощущения от места были совершенно другие, словно незримый хозяин новой планеты нарочно обострил все сенсоры девушки так, чтобы пробудить в ней эту догадку.       Мираж построенный из обрывков воспоминаний породил это мёртвое место.       Больше всего внимание девушки привлекли ледяные сосульки, в своём множестве, как деревья, торчащие из-под земли. Ночная мгла, слово порванная старая тряпка, была истерзана множеством подобных возвышений, за каждым ледяным столбом проходил след отрезанного облака. Сгустки ночных всадников проходили сквозь ледяные горы, обводили их, спускались в общий тучный коагулят и тут же, очередной пик разрезал всю эту тучную кавалькаду на отдельные облака. Всё небо плыло тёмной рекой поверху, распадаясь и вновь объединяясь в чернильные клубы ночи. С уст срывается комплимент всей этой красе, но Узи молчит. Она чувствовала, как уже воздала похвалу этому месту через одну единую мысль, открывать рот совсем не обязательно. Опал медно-белого Сатурна изредка пронзал небесную мглу своими лучами, и тогда Узи могла разглядеть место получше. Но…, это было ни на что не похоже, не свалка, не пустошь – это совершенно другое место! Девушка не находила прежнего места, хотя место имело схожие черты с домашней тундрой, всё вокруг изменилось до неузнаваемости.       «Очень странное место, никогда здесь не была» – немой монолог сознания.       Голубой отблеск ледяных пиков наполнял местность лазурным, приятным глазу наливом, окутывая всё вокруг одноцветным, умиротворённым полотном сна и мороза. Высшее чувство расслабления вновь наполнило Узи, безотрадное наваждение растекалось по её телу в виде кротких, слегка ощутимых мурашек; даже кроткие толчки ветра не смогли вывести её из этого транса. Она ловил каждый звук, каждый ветерок, каждое изменение в свету отмечалось её ненасытным глазом и только больше парализовало в блаженном оцепенении.       Сквозь небесную тьму проступали крапинки белых сверкающих звезд, теплый свет которых улавливался даже на таком отдалённом расстоянии. Периодичное мерцание космической плеяды красило из всего этого тёмного небосвода новогоднюю ёлку, где тысячи белёсых, мерцающих лампочек взгорали подобно гирлянде и вновь потухали, чтобы проявить за собой новогодние игрушки – планеты и космические скопления на всей этой бесконечной ёлке. Девушка смотрела ввысь с замиранием души и сердца, каждая конечность, каждая клеточка её робо-тела парализовалась вдохновенной волной, принёсшейся откуда-то с небес.       «Вот бы побыть на одной из них» – грезило её сознание о далёких космических мерцаниях.       Для Узи это смутное, безотрадное время созерцания являлось живительной искрой нового знания, нового места, нового состояния души и тела. Её беспокойную голову более не терзали вопросы относительной реальности, девушка просто смирилась со своим новым пребыванием. Если выразиться точнее, девушка испытывала некое благоговение – иначе не назовешь это чувство, ощущение светлого духовного экстаза и странной, почти неопределённой радости за перенесённое испытание, селило праздник в её сердце.       -Странное место, – выдал оттаявший от безмолвия речитатив Узи, – здесь…, здесь так хорошо, так прекрасно, я не знаю, – кажется, девушка не находила слов для описаний столь завораживающих мест.       Здесь всё замерзло, деревья, металл, скалы – каждый объект был объят толстой ледяной коркой, будто сама зима распахнула свои последние объятия: свой беспощадный охват холодного, безучастного трепетания смерти. Волны замерзшей метели высились огромной тенью над этим загадочным местом, даже ветер замер и больше не ощущался. Ни одна снежинка более не упадёт на лиловую гриву дрона-рабочего. Всё мирское движение было остановлено. И не смотря на это избавление, Узи всё равно ощущала внутри нестерпимый холод, от которого только хотелось выть, а не кричать. Этот душевный холод исходил изнутри, из какой-то чёрной дыры, медленно поглощающий её жизненное ощущение и душу. Она чувствовала, как пустота, подобно зловредному яду, распространяется по её телу, но девушке было всё равно, большая часть души была поражена, и лишь какие-то слабые, оставшиеся на окраине отголоски живительной силы боролись с распространением этой чумы.              Боль, мелкое покалывание в груди и Узи испускает первый звук. Из уст вышел гортанный скрежет, наполненный странной, непередаваемой словами печали, это невероятно походило на предсмертный хрип, когда существо, захлёбываясь слезами и собственной кровью силиться произнести свою последнюю исповедь. Так и Узи, ничего не могла произнести кроме стонов и хрипов.       «Со мной что-то не так, но почему же мне так всё равно?»       Нет, чувства всё-таки её не обманывают, здесь нет ни ветра, ни зверского холода – ничего более не тревожит её телесной кондиции. Так почему же… Почему же так всё-таки холодно.       -Ахх…, – со слезливым содроганием вышло из-под губ Узи.       Загадка амбивалентности чувств холода не покидала головы девушки на протяжении всего пути. Может быть, её тело настолько оледенело, что внешний холод уже не ощущается столь пёстрым контрастом, а лишь напротив, смешивается с её температурой в едином нуле по Цельсию? Снег тоже замер и совсем не скрепит под ногами как раньше, но отсутствие привычного хруста практически не занимает мысль Узи, всё её существо находиться за пределами досягаемого телом ощущения и чувства. Она слышала лишь гул собственных процессов и то, как душевный холод сковывает её мысль и заставляет думать ни о чём. Это необъяснимый звук, ближе всего его передаёт подобие белого шума. Такой же белый шум был в её голове.       Верно ли, что она вообще есть, существует в этой проекции миров? Что она наблюдает?       Душа её застыла. Как странно – масло всё ещё бежит по гальваническим трубкам. Наверное, удары, которые пробивает масляной насос, – биение не сердца девушки, а стук сердца кото-то другого, какого-то ныне не существующего незнакомца? Девушка щелкнула себя по голове для перезагрузки. Но дисплей, ранее воспалённый двумя яркими аметистами глаз, был покрыт вечным, глубоким мраком. Весь визор Узи покрылся чернильным дёгтем усопшего. Девушка уже ударила себя по щеке, и ещё, и ещё раз, пока в голове – консервной банке, не зазвенел случайный механизм. Голова ещё немного погудела и смолкла звучным гулом отключения. Узи опускает взгляд вниз, – её ли это ноги? Автоматически, шаг за шагом переступают по снегу и несут в неизведанные края. Почему же они не дрожат, не подгибаются от слабости и зябкости холодной стужи?              Контроль над телом куда-то пропал, Узи оставалось только наблюдать, как неизвестный, добродушный кукловод правит её телесной волей. Но куда влечёт этот загадочный путь? Куда ведёт это аккуратное движение крестовой ваги и прочных, как вольфрамовая цепь нитей? Разум более не направляет её поступки, тело Узи стало частицей великой природы этого мира, тайный шепот повелевает её движением. Единственное, над чем Узи оставляет власть – это душа и мысль.       

***

      Взгляд резко бросается к верху и застывает в новом потрясении. Внимание Узи приковал громадный и одинокий объект, круто вырастающий из-под промёрзшей земли; объект, блеснувший холодным сапфиром льда под только что нисшедшими к нему лучами медного Сатурна.       «Какое-то здание…»       По мере приближения, очертание объекта медленно раскрывались: его размер, чудаковатая форма, неискусственного происхождения положение – это очень походило на ледяной замок! Это не дело рук дронов, сама природа возвела эти величественные, ледяные пики башен замка. Всё строение было обставлено ледяными пиками, такими же монолитами замерзшей воды как и раньше. И вот, нога приподнимается, чтобы встать на ледяную ступень, вереницей ведущей вверх к этому зловещему бастиону.       Шаг за шагом, образ замка обрамляется в новых чертах.       До блеска начищенный пол был подобно зеркалу, в нём можно было увидеть своё отражение, своё лицо, и даже свисающие с потолка сталактиты льда явились в своём полном, угрожающем обличии.              Лицо….       Только сейчас Узи заметила мерцающую бликами солнца пустоту лица, оно было выключено как у мёртвого дрона, да даже у того высвечивалось посмертное окно аварийной ошибки. С содроганием в руке, Узи коснулась своего визора, со звоном барных стаканов, дрожащие пальцы постукивали по затемнённому стеклу лица. Она осмотрела руку – в глаза сразу же бросились несколько тёмных, маслянистых пятен крови, а так ладонь как ладонь, ничего особенного. Везде и всюду витала некая ужасающая и с тем же успокаивающая, неизменная аура – холод этого места какими-то невидимыми цепями скреплял вопрошающую душу Узи, отводил любые вопросы и диктовал идти дальше. Твёрдой поступью, армейские берцы ступали по ледяным плитам в самую глубь замка.       Призрачный свет Сатурна, теперь стоявший по бок замку, лунной медианой опадал на пол, очерчивая оконными тенями кривые, витиеватые узоры на льду. Световой мириадой, глифы лазурных теней подводили к центру замка, где, как и предполагается, находилась королевская приёмная. Среди ступеней и утёсов, забравших в кольцо королевский трон, находились две статуи, стоявшие в таком тесном соседстве, что казалось, двумя половинами подступа образовывали одно чёткое, архитектурное сплетение. Между ними, а точнее меж их начал, зияла мелкая расщелина в виде какого-то неизвестного, белого драгоценного камня. Звон шагов расходился эхом по масштабным залам замка. Чувство сильного уединения снова поселилось в душе Узи.              -У-узи? – тем же гулким эхом раздался чей-то голос, – Узи?       Девушка встрепенулась.       Этот голос.       Шепот ветра и печаль в ночи.       Это он.       -Узи…, – уже более уверенно ответствовал голос неизвестного.       Потрясённая и испуганная, Узи порывается вперёд, туда, где как она предполагал находился источник голоса.       -Узи-узи-узи, – уже со страстью лепетал далёкий баритон. Голос дёргался от начавшегося бега.        Стремглав, девушка бежит вперёд как заколдованная, её сердце бешено стучит под темп спешных шагов. Мимо проносятся множественные тени, в безумном бегу они начали обретать самые разные очертания, слипаться своими тёмными кронами в контуры давно знакомых дронов.       Тени!       И вот, на периферии зрения мчаться Тэд, Долл, даже в своём нарядом выпускном платье Лизии и самый выделяющийся – Хан, её отец; эти силуэты были самыми яркими среди всей гурьбы прочих дронов-рабочих.       «Что? Откуда они здесь?»       Узи простирает незрячие руки, хочет схватить знакомых дронов, но вдруг, только кончики пальца касаются фантома, – иллюзорные фигуры растворяются в тумане эфира, своим бегом девушка разбивает их и всё до последней бежит, бежит без оглядки вперёд. Чёрная дымка миражей окутывает её стремительный бег, и вот, разбив последнюю фигуру, чёрный дым захватывает её тело и Узи слышит голос своего отца. Не голос, а, точнее, краткий отклик.       -Прости…, прости, я не успел…, – другой голос снова врывается в её сознание.       Сильное волнение снова охватывает душу, мироощущение вновь возводит её чувственность до предела, обрамляет оттаявшие проливы потоков её души, рассудка и тела. Кажется, в этом робо-теле сейчас столько жизни, столько безумной духовной силы, сколько не сыщешь на всей живой планете Земля.       -Узи…, узи, но почему, почему всё так всегда происходит, – она слышит голос внутри себя.       Узи бежит, терзается в страшной муке, разрешить которую может только разгадка: кто же обладатель столь чарующего и до боли в груди знакомого голоса? Кто с ней говорит? Чему говору она внемлет с такой страстью и энтузиазмом, словно отходной молитве на смертном одре?       «Кто ты, скажи, кто ты!?» – требует она.       -Я, действительно, никогда, нет…, – на момент голос стих в неуверенности, с тем же замерла и Узи, – да! Я никогда, никогда не встречал такого дрона!       Звонкий голос оживился и теперь разносился по залу с ещё большим воодушевлением. Тут, к её звонкому шагу прибавляется ещё пара таких же громких, звонких как стёклышко следов. По ступеням лестницы стремительно сбегает высокая фигура, чересчур спешно, чтобы можно было разглядеть, кто это. Фигура, она словно луч луны, случайно и только из любопытства забредший в эту ледяную обитель, но вскоре нашедший обнаруженное до такое степени невероятным, что бросается всем своим светом к объекту влечения. Гонимая ветром, она всё ближе, и вот, она обретает знакомые черты, превращается в маленького мальчика, который по мере приближения всё больше становится похож на худшего врага работяг – демонтажника.       «Демонтажник!?» – прокричало сознание Узи, но девушка всё никак не хотела останавливаться, а всё бежал, и бежала на встречу сладкоголосому зверю.        Желтые огоньки глаз вспыхивают в холодной тьме и с пристальным, весёлым выражением смотрят навстречу бегущей. И вот, уже она бросается в объятья дрона, и руки её жадно, мёртвой хваткой смыкаются вокруг разгоряченного бегом тела.       -Эн? – машинально, словно не по собственной воле вырвалось у девушки из груди.        Потемнение в глазах, слепое стремление ног: рывок и падение вниз.       -Не оставляй меня, – срывается с уст Узи, перед тем как всё тело беглянки опадает обмороком в руках демонтажника.       Взгляд зверя.       Нет.       Взгляд близкого сердцу друга.       Не слышно ни звука.       Только бьющиеся в унисон сердца способны разрезать могильную тишь.       Узи лежит на льду, не шелохнувшись, да даже если бы хотела, то не смогла – тело вновь не слушалось.       Всё что могла делать Узи – это наблюдать.       Наблюдать незыблемую, вызванную интимностью и потаённостью момента безмолвие, и только слабое содрогание в лице Эна оживляло обстановку. Вид дрона был довольно необычен: за вместо привычной, пуховой куртяхи с эмблемой на руке, на плечах его была длинная, ниспадавшая до пола мантия, отдёрнутый к затылку капюшон оголял металлический, покрывшийся тоненькими узорами иния чокер. Белые ткани мантии были сотканы из самых мягких и прочных снежинок, так, что по прикосновении чудные полотна рассыпались от теплоты железных рук, и стоило отвести источник тепла обратно, как вся мантия обратно зарастала множеством белых льдинок. Фуражка с жестяной кокардой орла смерти была заменена венком, непонятным сплетением металлических жгутиков, отдалённо напоминающих терновый венец Иисуса. Острыми концами, прутики протыкали ободок желтых пластин, который был на голове каждого демонтажника; непонятная, ядовито-желтая жидкость стекала по белёсым локонам Эна.       -Ах, Узи…, – с тяжелым воздыханием произнёс парень. Вся его душа содрогалась в торжественности момента, даже его голос, некогда сильный и уверенный, сейчас опадает в пугливой лихорадке, – У-узи…, я так ждал нашей встречи…, – но не смотря на благой характер речи, парень говорил грустным осевшим голосом, – это, верно, проведение, сама судьба свила наши жизненные нити…, – на момент он затих, оглянулся и потом заметно приблизился в лице, – и также хладнокровно их оборвала…       Девушка не понимала его слов, в этот момент всё казалось столь необычным и иллюзорным, что очень было похоже на один их тех странных снов, что сразу же забываешь спросонья. Но это был хороший сон, девушка была счастлива находиться подле своего возлюбленного.       -Я ведь даже не успел объяснить своих истинных чувств…, – вновь отвернувшись, пробубнил Эн.              Ум, сердце озарялись необыкновенным спокойствием; все страхи, все волнения и соблазны исчезли, исторглись, вспорхнули тысячей тёмных ворон из её усопшего тела. Ровно и плавно вздымалась девичья грудка к верху, на лице играла грустная, полная смертной усталости улыбка, словно выдавливаемая из последних сил.       Последние искорки жизни покидали тело юной бунтарки. Она так и не исполнила своей мечты, так и не увидела узора созвездий вблизи, так и не избавила работяг от вечной потребности прятаться в бункере, и, наконец, так и не обрадовала своего отца. Но эти глаза… это живое, меняющееся с каждой секундой выражение на лице Эна отгоняло всякую тёмную мысль, возвращая рассудок на прежнюю тропу вечного, незыблемого сном покоя. Эти моменты, эти проблески ангельского возношения были ничем перед предстоящей, последней и самой важной исповеди на устах девушки. Всё выражение Узи светилось умиротворением мёртвого дрона, как если улыбки и слёзы близких людей стали последней инстанцией на этом отрадном пути. Также улыбался Эн. Да, улыбка. Слабая, дрожащая улыбка сжатых от сдерживаемой боли губ светилась на лице парня; сдерживая то ли в стоне, то ли в громком, отчаянном вопле, но всё-таки безмолвная, не желающая нарушать воздавшуюся минуту тишины.       -Ах, – дрожащим возгласом парень хлебал воздух.       Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенело всю волю Узи. Девушка хотела коснуться серебряных контуров лица, прикоснуться к дрожащим устам нависшего над ней демонтажника. Но Эн, словно подчинившись страстной мысли, сам начал обхаживать свою дорогую принцессу. Он ласкал девичье тело без всякого полового рвения; было видно, как он сдерживает овладевшую им страсть от утери, как он бережно, почти не касаясь, оставляет свои отпечатки на тоненьком тельце. Его руки дрожат, а к горлу подступает резкий, острый крик боли, до того мучительный, что готов выпрыгнуть, разорвать поникшую шею дрона-демонтажника насквозь. Подобная ювелирность в движениях была исполнена его верой в то, что Узи ещё жива, что она видит, с каким трепетом демонтажник оказывает свою бескрайнюю любовь к ней.       Оливковая ветвь поцелуя коснулась её лба, потом щеки и плавно спустилась до тонкой шеи, белесые локоны Эна – листья, щекотали омертвевшее в безмолвии лицо. Поцелуй легче самого пуха, практически не ощущался пораженными в холоде сенсорами.       -Никакими словами…, – в плаксивом трепете начал свою тираду мальчик, – никакими словами не выразить, как я тебе благодарен. Ах, если бы, – голос на секунду замер, словно дрон выбрал время чтобы проглотить очередной плаксивый возглас, а затем продолжил, – если бы судьба распорядилась иначе…, то я бы, я бы…, я-я….       Неудачливый маэстро надломил свою музыкальную композицию и затих. С умолканием слов, его действия стали активнее, словно старались высказать недосказанное немым движением рук.       -Ах, возможно ли это? Нет, конечно нет, никогда не происходит всё так ровно и гладко, нет, нет! – вскричал Эн остановив всякое движение, – моя судьба – моя дорога – путь вечного изгнания, – во взгляде его выразилось столько страдания, и с тем же ненависти, что мелкие крапинки слёз проявились из-под некогда радостного выражения глаз, – п-почему…, почему всё хорошее так быстро кончается, – каким-то грустным укором замерло на его устах.       Он был и сам готов упасть без чувств, но что-то страстное и воодушевляющее сильное держало его разумность на плаву. Мёртвое, застывшее в одной маске любовного мления лицо Узи – вот что поддерживало в нём контроль и не давало сорваться, вновь впасть в аффект, неконтролируемое буйство демонтажника. Эн глубоко вздохнул, он явно был не в силах продолжать. Томный гул раздался внутри его металлической оболочки, в нём как бы задержался немой крик, который он никак не хотел выпускать: Эн ни за что не нарушит торжественной тишины у одра усопшей. Его сердце бьётся всё медленнее, объятое непонятным спокойствием оно затихает насовсем, почти как у Узи.       Воцарилось молчание.       Эн продолжал гладить свою любимую подругу.       Сладкая улыбка сползла, растянулась для новой речи.       -Ты умерла, – неожиданно начал Эн. Кто-то потусторонний начал витийствовать его риторикой, даже его дыхание стихло, успокоилось в какой-то непонятной манере осознания, – я не знаю твоего истинного чувства, но знаю точно: внутри твоего ранения зияет душа, – пальцы, в каком-то страшном ознобе, дрожа и дёргаясь, прошли по кровавой отметине корпуса, – я чувствую её присутствие всеми своими сенсорами…, – дрожащий голос вновь утихает для передышки, – жаль я никак не могу преодолеть могильный холод и вырвать….       «Умерла. Я умерла?» – кометами блестящих звёзд пронеслось в её голове.       -Да…, только ты можешь это принять. Я же, – Эн вскинул голову, словно показал на себя, – я же не смогу…, – он сжал её тело сильнее, – никогда…       Жесткая боль раскалённой стрелой пронзила Узи с головы до ног. Все её сенсоры вдруг возгорелись в панике, она снова начала ощущать боль. Вихрь мыслей поднялся над залом замка, сосульки на потолке затрещали, затрезвонили в одной мелодии созвучного аккомпанемента и уже были готовы упасть на несчастных, как вдруг остановились и снова затихли.       «Умерла…? Но как? Почему я всё ещё вижу, слышу, осознаю…»       Тёмная догадка начала просачиваться в воспаленный разум девушки. Всё тело вдруг охватило беспокойство, все мысли Узи пришли в дикое движение, хаотичный хоровод осознания собственной беспечности над судьбой. Это конец, судьба продиктовала свой последний жестокий анекдот.       «Всё это место…, призраки, холод, всё это…» – в ужасе заключал внутренний голос.       Касание.       Палец скользит по визору.       Парень молчал.       Он знал, что мыслям Узи нужно прийти в порядок, поэтому он просто улыбался. Улыбка грустная, полна нескрываемой печали и того неминуемого, надвигающегося потока слёз, который Эн готовил с самого момент их воссоединения.       «Нет…, нет, нет, нет, НЕТ!» – кажется, Эн мог слышать этот крик.       Он слышал.       Мозг снова ожил. Мысли летят, врезаются, обгоняют друг друга в жестокой страшной гонке решений. Нет, это невозможно, это скорее всего жестокая шутка сна, нежели объективная реальность! Она выдумала, нафантазировала какую-то невероятную историю! Девушку сбросили в жаркий омут со скалы прежнего, пленительного умиротворения и сна. Всё в ней оживилось и опалилось инфернальным пламенем злобы.       -Мы знали друг друга совсем мало, но…, – он снова гладит её по голове. Пальцы Эна, как целительный бальзам, охлаждают воспалённую рану в мозгу и мысль Узи вновь утихает, – но разве время это преграда для любви? Знаешь, есть такое понятие «любовь с первого взгляда», я раньше, верно, совсем не придавал этой фразе значения…, хах, – Эн усмехнулся с ноткой иронии, – теперь я верю в это всей душой…, – руке резко легла на то место, где, по словам Эна, находиться душа: маленький огонёк, тлеющий в омертвевшем костре тела.       Ветер, подобно морским волнам, захлестнул внутрь замка, вся зала вдруг наполнилась привычным, метельным свистом. Узи не замечала течения времени, оно вовсе перестало для неё существовать; вдруг для неё всё сделалось таким нечувствительным и ясным, словно видимые картины это пережиток смутного сна или воспоминания.       -Там, на неизвестной земле, где нет ни горя, ни счастья, – голографическая слеза обвела ореол глаза, – ни рабочих, ни демонтажников, где нет потребности охотиться или прятаться, там…, на планете вечного ничего, мы свидимся вновь и уже никогда не расстанемся.       «Умерла…, совсем…» – наконец окончила монолог и из-под визора потекли слёзы. Чёрное масло просачивалось сквозь обивку и трещины визора, она могла ощутить эти ручейки на своем лице, как они медленно отекают по её щекам, обводят неподвижные скулы и сгущаются на подбородке в виде капель чернил.       -Я хочу, чтобы ты, когда мы снова встретимся, узнала меня, – кровавые слёзы также потекли из его глаз.       Лицо словно отдало холодным ветром, слёзный поток никак не хотел прекращаться – Узи не контролировала собственный биоритм. Но даже если бы она могла стереть слёзы, они бы, неисчерпаемым потоком, лились не прекращая.       Ей хотелось успокоить, утешить своего горячо любимого дрона, но тело не слушалось, и только душа, над которой Узи всё ещё имела власть, могла хоть как-то рефлексировать глубокое, взаимопроникновенное чувство вечной утраты. И только безмятежное счастье являлось отрадой души усопшей, ведь она знала, что парень её слышит и понимает каждой стрункой своего сердца. Та линия понимания, вызванная странной эзотерической связью живых и мёртвых позволяла обмениваться мыслями без всякой на то ротовой диалектики. Слова порочны, они искажают истинную мысль, которая теплиться у нас в голове. Эн говорил практически не раскрывая рта, лишь слабый рефлекс артикуляции приоткрывал сомкнувшиеся в безмолвии губы на момент произношения звонких согласных звуков.       «Его голос будет вечно жить в моей памяти сладостной трелью весенней пташки»       Взгляд Эна становился всё счастливее; порой он отвернётся, посмотрит вдаль, его мысль утихнет, а руки продолжают свою немую ласку. Но только Узи стоит пожелать, как вдруг он резко оборачивался, вновь обдавая жадный взгляд своей миловидной улыбкой, и тогда на душе становилось ещё приятнее. Его улыбка была своеобразным маяков во всём этом море холодных пустот; указывая траекторию света, он отгонял тягостные мысли и тогда Узи принимала смерть как должное.              Ни жалобы, ни упрека, ни боли самолюбия.       -Чтобы мы и дальше узнавали друг друга…, чтобы мы, – дрон промолчал с минуту, ведь под натиском слёз говорить было довольно-таки трудно, – ах, просто, просто жди меня Узи, удержи стон своей души, успокой её, ведь я скоро буду рядом, с тобой, – дрон обхватил девичье запястье в две руки и поднёс к собственному лицу. Не смотря на то, что Узи была лишена всяких чувств, окатываемые грани лица показались до того гладкими и холодными, что в голове выстроилось неловкое подозрение о том, что демонтажник уже лишил себя жизни – он мёртв.       -Ты чувствуешь? Мир вечно нетлеющего души и тела. Я уже рядом, – дрожащие губы вновь исказились слезливой улыбкой. Эн пытался придать своему лицу выражения самые ясные и добрые, он хотел, чтобы последняя инстанция жизненного созерцания Узи прошла в свету его счастья. Улыбка Эна – последняя картина воспроизведённая её мёртвым мозгом.              -Никогда не забывай меня, наше знакомство только началось, – закончив речь, Эн оставил краткий поцелуй на лбу девушки.       Почему же лицо такое сухое и чистое?       Слезы на нём осушили губы того, кто скоро покинет царство живых и присоединиться к ней, убьёт себя, вольётся в вечную мерзлоту тьмы и пустоты. И это всё только ради неё…. В какой-то страстной горячке, Эн целовал её лицо, он не перестал даже когда Узи стихла насовсем. Только сейчас девушка заметила, как потухли желтые огоньки свечей на визоре Эна, как весь его взор налился чернильной мглой абиссальных глубин и стал совершенно мёртвым. Неужели он сделал это?       «Спасибо» – прошептало сознание.       Эн изредка, совершенно неожиданно начинал бормотать в болезненном бреду и также спешно, отрывисто оканчивать свою речь, замолкая без всякого тона, словно его выключили. Он говорил то тихо шепотом, то громко, бессвязно начинал лепетать над поникшей головой. На душе стало до того светло и отрадно, что Узи окончательно забылась в своих чувствах, умиротворение волной захлестнуло её разум и девушка почувствовала, как подлый сон закрадывается в её сознание. Она хотела крикнуть: «Нет, не уходи. Побудь со мной ещё немного!», но не могла, не могла это прокричать даже телепатической мыслью. Всё начало меркнуть, и даже её воля, вопрошающая последнюю ласку в беспокойном трепетании, затихла под натиском сна мертвеца.       Насовсем.       «Мир нетлеющих душ….»       Всё засветилось, залилось ярким светом и тогда Узи перестала чувствовать ласку заботливых рук, перестала видеть своего ангела-хранителя, который, подобно матери Терезе, избавил путь смертного одра ото всякой душевной горечи.       Ей было хорошо. Она не чувствовала боли сожаления. Ни отец, ни судьба целого бункера – её это больше не волновало. Всё перестало существовать.       Зримый облик начал медленно уходить из-под ног, словно невидимый поток подхватил Узи и унёс ввысь как брошенного, забытого ребёнком воздушного змея. Астральная бездна поглотила все звуки, слила их в один единый сосуд молчания, где даже собственный поток мыслей был незрим для слухового сенсора.       Вдалеке, словно облако, растворялись рельефы прежнего мира. Поиграв лёгким контрастом, зыбкий холод снова забился в душу. Даже теперь внутреннее состояние Узи было неподвластно метафизическому холоду этого мира, вся её сущность замерла в крайней нечувствительности.       Она могла чувствовать лишь смерть, омертвление души, которое, словно разрастающаяся корка льда под эгидой январских заморозков, покрывает её уставшую душу. Ни горе, ни отчаяние, ни даже томная печаль – всё это унеслось последним ветром отсутствия, пронёсшимся откуда-то с севера. Ветер стих и всё опять замерло в каменном изваянии забытья. Устремленные к верху пики теперь находились под ногами Узи, оттенённые лунным светом уже скрывшегося Сатурна, они блестели как тысячи маленьких рассыпаных на снежном покрывале бусинок. Она летела вверх.       Зрительным помутнением ночь сгущалась, летела рядом, хватала трепещущие по ветру полы одеянья Узи и сдирала её как старую, хлипкую временем тряпку.       Всё бледней становились огни ледяного замка, всё меньше становилось облако пуха, поднятого снежной метелью, все дальше от неё уходили окрестные поля пустынных равнин, и, наконец, всё пережитое скрылось из глаз и обратилось в мёртвое, устойчивое воспоминание жизни той, что сохранила его пред смертным воздаянием.       Ночь начала поглощать пустынную округу, закрывала своим черным платком горы ледяных пик и заснеженных мягким покрывалом пустоши. В последних лучах Сатурна, алмазным блеском сверкнула крыша замка. И когда последний, самый высокий пик замка водрузился в дёготь ночи, Узи перестала видеть. Вот, холодный язык ночи облизывает её ступню и та содрогается как обожжённая, и вскоре всё тело юного дрона тонет в одной сплошной бездне ничего.       Вдруг, каким-то неизвестным дуновением, тонкий объект возник перед её глазами. Руки, без всякого на то напряжения мысли, взяли предмет сами, автоматически.       Это была чёрно-белая фотография.       На ней был изображен дрон-демонтажник, он умышлено позировал для этой фотографии. На его лице огоньком блеснула милая улыбка. Фотография была будто живая, девушка могла ощутить каждое движение и чувство на этом фото.       Его улыбка…       На момент, в душе Узи чиркнула искра и тут же потухла под покровом ночи.       Холодные тёмные языки венчали углы и грани, пока и вся фотография медленно не поглатилась всеобрамляющей тьмой.       Невидимый поток подхватил фото и унёс в незримые дали.       Тогда Узи расслабила руку и уже более никогда не шевелилась.       Никогда.       

***

      Как же теперь темно в этой комнатке. Даже средь самых помраченных углов этой комнаты я вижу твоё лицо. Слабое мерцание навечно отпечатанной эмоции – ты грустишь. Не мог бы ты хоть, за всю эту вечность подарить свою фирменную улыбку. Как тонкие полоски губ складываются в миловидный полукруг счастья и безоблачной радости.       Эн, почему ты грустишь? Тебе плохо от того, что я больше не смогу быть рядом? Или ты грустишь из-за невозможности встретиться, хотя знаешь, что можешь это сделать быстро и беспрекословно: одним отсечением ремонтного модуля. Нет, ты бы не смог.       Как далёк ты от меня в этих густых сумерках.       Почему ты не пришел?       Умер ли ты на самом деле или до сих пор озаряешь улыбкой мир живых, покуда мой образ медленно рассыпается в твоей памяти?       Почему?       Почему Эн?       Ночь вновь опускает свой занавес, вся грусть, которою хранит в себе комната медленно исчезает.       Я буду помнить тебя вечно.              «Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат» Мастер и Маргарита – конец.