Всё бледней становились огни ледяного замка, всё меньше становилось облако пуха, поднятого снежной метелью, все дальше от неё уходили окрестные поля пустынных равнин, и, наконец, всё пережитое скрылось из глаз и обратилось в мёртвое, устойчивое воспоминание жизни той, что сохранила его пред смертным воздаянием. -Где ты, Эн? Ночь вновь опускает свой занавес, вся грусть, которою хранит в себе комната медленно исчезает. Я буду помнить тебя вечно.

Всем отверженным и оскорблённым собственным невежеством. Писалось для одного человечка, которого я, увы, более никогда не увижу. Хотя, может быть мы встретимся где-то через год, кто знает...

Тэд снова оказался её игрушкой, но теперь попорченной навсегда. Его изуродованное тело всё ещё подавало признаки жизни в виде краткосрочных, еле заметных конвульсий, масляной насос отбивал сердечный ритм всё медленнее и медленнее. Его грудь бешено вздымалась, вся оставшаяся в нём кровь вскипала от непомерной, режущей нервы боли, но Тэд был спокоен, словно наделённый обезболивающим, он с улыбкой принимал зверское, порочное мучение.

Син, я помню тебя, как самого верного друга детства. Твои образы мелькают в полутьмах моего разума и того скрытого, бессознательного состояния мозга, в который я могу взглянуть лишь через сны. Кажется, для тебя не было иного наслаждения, как моя компания, мои касания, мои тёплые речи под лунным светом из окна особняка. Я хочу вернуться. Когда мы. Син.

Боль – это любовь. Я бью тебя – я невероятно люблю тебя. Жаль ты не поймешь, Эн. Ох, мой милый Эн.