Куда ведут дороги Шаверни

***

      Все началось с загадочной книги, упавшей на неуклюжего ребенка с пыльной полки семейной библиотеки. Впрочем, загадочной та могла показаться лишь невинному дитя, в душе которого еще не угасла и даже не начала угасать вера в сказки. Человеку бывалому (а ребенку всякий взрослый увидится таковым) мрачный фолиант не показался бы хоть сколько-нибудь лиричным или, не приведи Господь, волшебным, ведь писанный на латыни, тучный сборник ботанических исследований действительно не обладал способностью быть таинственным. Однако не в глазах восьмилетней девчушки, стряхнувшей с носа паутину и опасливо оглядевшей все вокруг, насколько это позволял свечной ореол. Не вернется ли тот паук, что с таким коварством набросился из темноты? Впрочем, о судьбоносной букашке она позабыла очень скоро, разглядывая пожелтевшие страницы книги на холодном полу.       Ах эта несносная латынь! Ее девочка не знала, но была знакома с азами, которые несказанно подталкивали к притворству: за ним мы могли бы застать ее по вторникам и четвергам в постели и крайне истощенном виде. Что ж, не станет же она бегать от месье Арно по всему замку! Матушка ведь не преминет и розгой всыпать... Нет-нет, к знаниям юная мадемуазель тянулась искренне, не разделяя восторгов от вышивания у окошка в кругу нянек или сверстниц: те отчего-то неотрывно почти следили за стежками, совсем не глядя на то, как весело проводил время ее старший брат с мальчишками из соседних поместий в саду, а она то и дело вздрагивала от уколов да вздыхала.       Но сейчас она вздыхала совсем не так, как обычно, ведь грудь переполняло трепетное чувство, такое редкое и оттого подспудно ожидаемое в череде дней. Дрожащий свет свечи плавно выхватывал из темноты понятные буквы; они складывались в непонятные слова, но юное сердце гулко стучало под ребрами, воспринимая их по-своему. Витиеватые рисунки плюща сопровождали загадочные записи, бутоны цветов, так нежно нарисованных, смотрели с шершавых страниц на единственную за последние десятилетия читательницу и не подозревали, вероятно, о том, какими волшебными качествами были наделены.       Клад оказался столь ценным, что ни причитания нашедшей ее в неположенное время в неположенном месте няни, ни выговор матушки на следующий день не заставили пожалеть о рискованной прогулке. Ах, что за чудовищную сделку заключали лучшие из божьих созданий, меняя искру на равнодушие, на отрицание очевидного — очевидного для дитя?.. Возвратившись на место преступления днем того же дня в перерыве между уроком арифметики и французского, ребенок всеми правдами и неправдами добыл с полки фолиант, мысли о котором не покидали возбужденное сознание всю ночь. В действительности ветхая книга, послужившая источником детского счастья, не давала поводов сильно ею дорожить: хотя после повторного брака Франсуазы де Лавальер, вдовы и матери, на господине де Сен-Реми благосостояние их семьи нескольким улучшилось, все же не достаточно для того, чтобы обладать особо ценной коллекцией литературных изданий. О, но разве мог мечтающий ребенок подвергнуть ценность на пересчет в золотых! В светлых глазах плясали искры, когда тонкий пальчик прослеживал вьющийся стебель розы и почти ранился о нарисованные шипы, когда губы складывались в трубочку и дули на эскиз одуванчика, его семена, изображенные в полете. И отчего-то при звуке шагов за дверью спальни непременно нужно было захлопнуть книгу и спрятать под большой подушкой... Няня ее, женщина в летах, была дамой старой формации. Она служила им с давних пор, успев воспитать и ее матушку, а теперь же принявшись за нее саму... Потому каждый раз при виде книги в руках девочки неустанно начинали причитать, что свободную минуту благочестивой девушке стоит посвятить музицированию или уроку танцев. Рукоделию, в конце концов! А расставаться с этой книгой юная мадемуазель не желала ни в коем случае, вот и приходилось тщательнее скрывать сие предосудительное занятие. Лишь брату была доверена тайна, а уж тот как никто умел их хранить. Жаль только вот, что не любил латынь... Ах, вот бы все-таки разузнать, что за смысл таят в себе эти витиеватые строки!..       Спустя некоторое время мадам де Сен-Реми можно было застать за беседой с супругом о неоспоримой пользе поездки к морю, благодаря которой слабое здоровье его падчерицы окрепло и перестало подводить бедняжку, как мы знаем, по вторникам и четвергам. А тонкие брови месье Арно причудливо выгнулись, когда в глазах ученицы, не отводимых более к окну, блеснула жажда познать мертвый язык, как если бы уже завтра ей требовалось общаться с предками — непосредственными его носителями. Но, поправив очки в тонкой круглой оправе, он принял обыкновенно строгий, требовательный вид. Увы, несколько занятий спустя робкое предложение вместо наискучнейшего труда какого-то многоуважаемого философа переводить интереснейшее пособие по ботанике было встречено с прохладцей в глазах учителя, который счел инициативу не более чем баловством и вздором хотя бы потому, что она прозвучала из женских уст. Огорчило ли это юную мадемуазель? Конечно, она теплила надежду, что порадует месье Арно рвением, но, вот уж горький жизненный урок, рвение тоже бывает избыточным... «Впрочем, не беда, — рассуждала она после занятий, — у меня есть все время ночи». Так и зародилась привязанность.       Девочка старалась любую свободную минуту уделить переводу, сперва продвигавшемуся невероятно медленно, готова была пожертвовать несколькими часами сна или полдником, не пропуская лишь ежедневных походов в конюшню. Также сократилось время, отведенное общению с дочерьми соседних помещиков, однако по этому пункту она горевала меньше всего: посиделки у окна в благоговейной тишине да редкие перешептывания и разговором-то сложно назвать! А в комнате ее ждали целые десятки нечитанных страниц, притаивших для нее свои рассказы о травах, цветах и деревьях, что прежде так волновали ее своей завораживающей, молчаливой красотой.       Вот и оказалось, что узнавать о свойствах растений, овладевать их секретами было гораздо увлекательнее, чем их вышивать!       Отчего-то далекая история вспомнилась именно сейчас, и Луиза улыбалась. Лесная опушка встретила ее тишиной, прерываемой разве что трелью птиц и фырканьем лошади. Лето 1660 в Блуа выдалось солнечным: вино из вызревших на солнце ягод обещало быть насыщенным и терпким, если бы не исключительная засуха. Дождевые облака собирались над этими местами редко, и лишь мрачная синева сухих гроз иногда затягивала небо, рассекая всполохами молний. Подобный климат не предвещал ничего, кроме скудного урожая да изможденных крестян, к тому же пагубно сказывался на других растениях, увядавших на глазах у юной, неравнодушной девушки.       Теплый ветерок трепал белокурые пряди, выпавшие из прически в процессе скачки, легкие наполнял запах лесной почвы и смолы деревьев, разомлевших под лучами. Серые пятнистые бока лошади тяжело вздымались, и та время от времени недовольно трясла головой. Прогулка верхом не предполагала нового маршрута, и Луиза следовала дорогой, изученной, кажется, до единого сучка. Где-то там за ее спиной, на краю леса Шаверни, протекал ручей, подле которого она непременно останавливалась, чтобы умыться и позволить лошади напиться; теперь же он пересох — и достаточно внезапно, надо заметить. Будто неведомая, верховная сила заставила течь воды вспять или изменила их русло в угоду, сокрытую от пытливого взгляда. Именно эти мысли, собственно, воззвали к воспоминаниям о времени, когда сказки не казались столь наивно-далекими, а любой сумятице было загадочное объяснение, на которое любой взрослый с усмешкой покачал бы головой. Теперь, лишившись детских черт и обретя способность мыслить реалистично, которую некогда порицала, Луиза решительно не понимала, чем объяснить данное явление, не обращаясь к не до конца уснувшей фантазии. «Неплохо бы провести расследование», — думалось ей, однако трепетное предвкушение не подкрепляло мыслей: увы, перерыв между уроками истории и музицирования не был так долог, и того времени едва хватало на дорогу туда-обратно и приведение себя в надлежащий вид. Но и то, и другое того стоило, поскольку непоседливая душа рвалась из четырех каменных стен и совершенно не представляла прогулку в дамском седле во всех этих юбках. Конечно, и в том одеянии, в котором она выскользнула из ворот замка, скрывая их под плащом, Луиза не могла себе позволить появиться перед господином учителем, а в последствии изящно сесть на софу и заиграть на клавесине как ни в чем не бывало. Шутливые фантазии о лице месье Шанто, конечно, доставляли некоторое удовольствие, однако никогда не были планом. Преподаватель был строг и непременно донес бы матушке, что произошло бы и в том случае, если бы мадемуазель проявила непунктуальность, поэтому расследование отложилось на неопределенный срок. — Вернемся, Феба, — стряхнув наваждение, всадница похлопала животное по шее и натянула поводья, чтобы развернуться. — Нас ждут дома.       В знойном воздухе старый замок Лавальер искажался вдалеке, стоял, словно подернутый дымкой, одним словом — мираж. Луиза сбавила скорость: вскоре лесная дорога сливалась с основной, движение по которой зачастую сложно было заметить из-за густых зарослей. Так случилось и на этот раз, однако девушка успела осадить лошадь, когда два всадника промчались мимо в сторону Блуа. Клубы пыли вздымались над землей, скрывая путников. Но ничто в этом, ни одна деталь не объясняла волнительного чувства в груди, к которой Луиза в замешательстве прижала ладонь. Совсем иррациональные вспышки были ей несвойственны, и ничего не оставалось, кроме как обвинить во всем жару и обезвоживание. Вдруг на голову что-то упало, рассеяв странное волнение, заставив опомниться и поспешить домой.       Прохладный воздух каменных стен остудил горячую кожу, Луиза тихонько притворила за собой дверь залы, но тут же была схвачена за руку. — Где носит вашу неуемную душу, сударыня? — грозно потребовала госпожа де Сен-Реми. — Матушка, — пробормотала Луиза, отнимая руку от завязок плаща, а другую пряча за спину, и робко взглянула из-под ресниц на статную, взволнованную женщину, которую боялись все в поместье и иногда даже ее отчим, как казалось ей, — я как раз торопилась к занятию на клавесине, — лицо ее при том оставалось спокойным, не выражающим ни радости, ни неприятия: музыка была приятнее вышивания, но не столь увлекательна как езда верхом.       Мадам недовольно поджала губы: она всегда желала своей единственной дочери спокойной жизни в абсолютном послушании и смирении, в стенах замка, откуда та с завидным постоянством ускользала. Приходилось волноваться! Ах эта несносная девчонка… — Девушке недостойно посвящать столь много времени сидению в седле. Это опасно, в конце концов! Или ты забыла о том, к чему приводит неосторожность? — проницательный материнский взгляд словно пробирался под кожу. — Я все помню, матушка, — Луиза покорно опустила глаза, но лишь с тем, чтобы скрыть неизбежный укол, и перенесла вес на другую ногу — будто в подтверждение. — В таком случае, помни и то, что в любой момент можешь лишиться моей милости. Я могу ограничить тебе вход в конюшню, если не образумишься, — мадам вновь приблизилась и заговорила тихо и вкрадчиво, — к своей кобыле не подойдешь и ближе, чем на лье.       Луиза кивнула, за спиной в руке сжимая маленький одревесневший черенок с двумя дубовыми листочками и желудями. Вовсе не удивительно, что в засушливый год дерево сбрасывало еще зеленые, несформировавшиеся плоды, однако их образ все не шел из головы до самой ночи: Шаверни никогда не говорил с ней бессмысленными случайностями.

***

      В воскресенье погода выдалась приятнее, чем в предыдущие дни: легкий, но северный ветер освежал торопящихся в церковь прихожан и затягивал небо невесомой пеленой. Нехарактерный этому лету день наверняка подвергнется обсуждению, но Луиза была в печальной уверенности, что тема эта будет спешно оставлена, ведь ни она, ни любовь к Богу не могли собрать людей, как могли свежие сплетни. Во всяком случае, девушку было не переубедить, что подавляющее большинство их родовитых и не очень соседей соберутся сегодня в доме Божьем с целью перемыть друг другу косточки. Разумеется, очистить разум для молитв в обстановки навязчивого шепота было едва ли осуществимо для кого-то с острым слухом и пытливым умом, и юная мадемуазель занималась утренним туалетом без энтузиазма — так же, как и преодолевала путь до Блуа в карете с опекунами.       Небольшой провинциальный городок не встретил их экипаж ничем новым: лишь прежними фасадами зданий, возгласами торговцев, колокольным звоном и знакомыми лицами, предвкушение на которых было целомудренно прикрыто веерами. Мадам де Сен-Реми первой сошла на землю и устремилась в сторону своих подруг: так не терпелось ей кого-то обсудить. Однако, признаем, что и Луиза была далека мыслями от мессы: они блуждали где-то в лесу Шаверни, в который она намеревалась сегодня попасть. И не просто! Пусть ручей и не был полноводным, но не мог приток Луары вдруг взять и пересохнуть — об этом девушка думала, пока ночной мрак комнаты и пение соловья неподалеку не сморили ее. Чтобы установить этот факт, не надо было быть ученым или даже обладать подвижным умом. — Должен прибыть в два часа пополудни, дабы испросить руки Мари, — донеслось до чуткой слухом девушки, когда они уже проходили внутрь и тон разговора становился все тише и загадочнее. — Его уже ждут, разумеется, — мадам Ла Ружье, подруга маменьки, поиграла бровями в полуобороте к Луизе. — Неужели?.. — госпожа де Сен-Реми удивилась в тон. — Недурная партия. Удивительно, как им удалось скрывать это так долго... — А ведь наша Колетта на целых семь месяцев старше и до сих пор не при муже! — продолжала та, протискиваясь к местам, что они привычно занимали. — Да, — сжатые в тонкую полоску губы и обращенный к дочери взгляд заставили сердце Луизы пропустить удар. Она взволнованно сжала в холодных пальцах молитвенник и, сев рядом с матерью, обратилась к Богу с просьбой о том, чтобы разговор не зашел дальше.       С Колеттой, о непристроенности которой до сих пор бормотала ее мать, они справляли именины с разницей в несколько дней и были одного возраста — именно в нем в их местности принято было выдавать замуж дочерей, так что опасения Луизы имели твердую почву. Поистине серьезных обсуждений на счет ее партии, на самом деле, пока не велось, однако время от времени она чувствовала красноречивое молчание матери. Теперь же стало очевидно: уже сегодня мадам де Сен-Реми попросит супруга в кабинет, где будут обсуждаться уходящее время и тающие на глазах кандидаты. Перспектива эта не на шутку страшила, и она покрывалась мурашками, несмотря на духоту и свечной жар.       По возвращении Луиза воспользовалась моментом, когда хозяйка замка принялась отдавать распоряжения касательно обеда, и ускользнула в свои комнаты, чтобы сменить туалет и покинуть дом через другой вход, расположенный ближе к конюшне. До трапезы оставалось несколько часов, которых вполне должно было хватить для замысла девушки. Впрочем, столь нехитрым он был, что вряд ли имел право так называться. Настигнув пересохшее русло меньше, чем за четверть часа, Луиза осторожно повела лошадь вверх по течению меж деревьев: тропы здесь не было, но характер леса позволял проехать, почти не испытывая трудностей из-за кустарника или иных преград. — Ну давай же, — кого на самом деле она подбадривала, упирающуюся лошадь или себя, Луиза не знала. Представляя карту местности не столь четко, как желала того, девушка предполагала, что вот-вот покинет принадлежащие им земли, а петляющее русло до сих пор не давало ответов. Животное под ней издавало все более капризные и недовольные звуки, да и она едва ли была довольна прогулкой, то и дело дергая плащ от веток и вытаскивая листья из прически. Вода во фляге угрожающе заканчивалась, истраченная в основном на Фебу, состояние которой ничуть не облегчал северный ветерок этого дня.       Исходя из небылиц, рассказанных друг другу детьми, вторгаться в чужие владения было откровенно плохой затеей, на которою решались разве что особо храбрые мальчишки (если, конечно, те не приукрашивали своих приключений). И так некстати вспомнились сейчас те страшные истории, так похожие на правду! Луизе начало чудиться, что через копыта лошади она ощущала дрожь земли, отвергающую незваных гостей или же пытающуюся предупредить. Воображение поистине и друг ее, и враг.       Тем временем пробираться неотступно от русла стало труднее: берег становился все круче, и Луизе пришлось отступить, следуя приблизительно в ту же сторону. Пришпорив лошадь, она склонилась вперед, как по обыкновению делают, взбираясь верхом на высоту, и неожиданно обнаружила себя на незнакомой лесной дороге; та достаточно плотно была обхвачена раскидистыми деревьями — не удивительно, что девушка не приметила ее сразу. Совсем рядом она нашла небольшой мост, камни под ним были влажными, и Луиза улыбнулась: идея была верной, пусть и сопрягалась с рисками. Непременно следовало бы пересечь дорогу и продолжить путь...       Лавальер напряженно замерла, услыхав вдалеке ржание чужой лошади. Верно угадав направление, она оглянулась, и Феба сделала пару шагов в ту же сторону, но вдруг сильные в моменте испуга руки натянули поводья. Вдалеке, по другую сторону моста, искажаемый зноем нагретой дороги, виднелся темный силуэт. Она точно угадала, что тот был обращен к ней и всматривался так же напряженно, пытаясь понять, не приближаясь. — Ваше имя, сударь, — звучный голос донес до Луизы слова четко, несмотря на расстояние, и сердце дрогнуло, забившись, словно до этого замерло вместе с шумом листвы, пением птиц, одним словом, вместе с ней. — Я требую — назовитесь.       Обладая всем тем запасом устного народного творчества, вовсе не трудно было принять решение пустить лошадь в обратный путь. Оторопевшая от настроений хозяйки, Феба рванула с места и скрыла их от холодного, но пытливого взгляда в облаке пыли. Благо, дорога не часто петляла. Луизе она была незнакома, но чутье подсказывало, что рано или поздно она выведет к поместьям близ Блуа, где сориентироваться будет уже гораздо легче. Феба возмущенно фыркнула от столь резкого маневра, но повиновалась.       Когда вдалеке повиднелись знакомые шпили, путешественница, в полной мере удостоверенная, что погони нет, перешла на шаг. «До чего глупо», — думала она, опустив голову. Стоило чувствам прийти в порядок, мысли об изрядном порыве захлестнули ее, не позволявшие даже смотреть по сторонам. Луиза всегда считала, что ей не достает умения мыслить хладнокровно в ситуациях, когда кажется, будто сердце выпрыгнет из груди, если не действовать радикально. И теперь, когда ее заключения снова нашли подтверждение, ничто не могло остановить ее от самобичевания, ведь простить такое можно было разве что по отношению к ребенку. «В самом-то деле — не могут наказывать заблудившихся всех до единого. Виной тому наверняка и стал-то один случай, обросший слухами. И надо было так пугаться! Следовало подъехать и представиться. Проблема лишь в том...» За логический конец собственной мысли девушка испытала обиду на саму себя и, скрипнув зубами, пришпорила лошадь.       Но если обидеться на себя не так уж трудно, то сбежать — задача едва ли выполнимая. Представиться-то просили сударя, коим она, увы, не являлась, и чем могло обернуться выяснение этого факта, она не могла утверждать. Конечно, неподобающее поведение мадемуазель не было секретом, однако не афишировалось: на прогулках верхом, которые устраивались среди соседей, Луиза появилась в женском седле; в мужском же — старалась не попадаться кому-либо на глаза, объезжая Фебу самыми отдаленными, не пользовавшимися спросом дорогами. Мать закрывала на эту одержимость глаза, потому что знала — Луиза не могла жить без своего маленького преступления, и молча дозволяла, поминая недобрым словом ее отца, повинного в этом пристрастии дочери, которую одуматься не заставил даже тот ужасный случай. А снова видеть Луизу в мучительной тоске и ощущать свою беспомощность госпожа де Сен-Реми не хотела.       Настигнув Лавальер к обеду, девушка уже имела как минимум десять вариантов развития событий, если бы она поступила не так.

***

      По прошествии нескольких дней Луиза окончательно утвердилась в мысли, что держать обиду на саму себя иррационально, и перестала терзаться. Тем не менее, воспоминания о произошедшем воскресным днем время от времени всплывали в сознании, особенно, когда оно не было занято учебой. Вот как сейчас — руки были испачканы в земле очередного увядшего растения, выполняя все действия по памяти и не требуя вмешательства со стороны разума. С подобными смертями девушка успела свыкнуться, приняв их неизбежность, но не сейчас, когда столь трепетно взращенные когда-то культуры погибали от недостаточного полива. Дождя они, как решил Господь, не достойны, от замка своеобразный сад был расположен далеко, и воду никто везти не собирался, а единственный источник влаги, ручей, испарился, будто и не существовал вовсе. Смириться с погибелью по такой причине Луиза никак не могла, поэтому, отбросив робость и приняв возможные последствия своего предприятия, отправилась в путь.       Его девушка запомнила идеально; впрочем, это не представляло особой сложности, чего не скажешь о дальнейшем: чтобы продолжить расследование, надо было снова съехать с дороги в чащу. Оглянувшись у того самого моста, Луиза установила, что была одна. Конечно, не следовало ожидать, что таинственный всадник останется ждать следующего ее визита, но все-таки. Кроны платанов шумели птичьими голосами: этим днем они были особенно беспокойны, разнося трель по всему лесу и летая низко над землей. Русло, его она старалась не упускать из виду, раздвигая ветви руками, расширялось по мере того, как она поднималась выше по былому течению. Пару раз лошадь останавливалась в протесте, отказываясь продолжать путь в пользу поедания сочной листвы, но Луиза была неотступна. — Ничего-ничего, — приговаривала она, морщась от очередной хлестнувшей по лицу ветки, — вот дойдем до истока и непременно все выясним.       Что ж, если Феба и разделяла планы хозяйки, им не суждено было осуществиться — по крайней мере, в тот день. Сухая трава зашевелилась где-то под копытами, и животное занервничало, издав утробный звук. В тот же момент, как Луиза догадалась о змее, лошадь понесла, остервенело прорываясь, пытаясь выбраться из зарослей на открытое пространство. Имея опыт в этом деле, девушка пригнулась к лошадиной шее и напряглась, чтобы удержаться в седле — иного не оставалось. Пугливое животное позволило себя остановить, лишь когда кустарник остался где-то за спиной, у ручья, а лес предстал перед своей гостьей раскидистыми платанами.       Постепенно земля стала напоминать тропу. Деревья были такими высокими, что застилали небо почти полностью, и Луиза не могла оторвать глаз, давая Фебе пойти шагом, чтобы поглотить взором как можно больше упирающихся ввысь гигантов, словно на них и держался небосвод... Шелест листвы ласкал слух и гнал тревожные мысли прочь, хотя, стоит заметить, основание для них имелось: потеряв всяческие ориентиры, Луиза почти не представляла, куда ехала. К тому же, была вторая половина дня, и солнце уже скрылось за лесом, лишь изредка дотягиваясь своими лучами до тропы, по которой ехала Лавальер. «Она ведь непременно куда-нибудь выведет», — уверенно думала девушка, смирившись уже было с выговором от матушки за позднее прибытие и очередной повод к волнениям ее и опекуна. «Жан определенно был бы в ужасе, — со смесью нежности и озорства прибавила она, — в чистейшем ужасе — оттого, что не принял в этом участия». Блаженство на лице подернулось вуалью тоски по старшему брату: тот вот уже который год получал образование в колледже, располагавшемся непозволительно далеко! И как он только мог покинуть ее… Конечно, Луиза знала и не питала глупых иллюзий о том, как они никогда не расстанутся… Однако редкие визиты, которые Жан-Франсуа наносил поместью Лавальер, не удовлетворяли — лишь бередили дыру в ее душе. Луиза считала, что он один мог понять ее и принять то, что таило ее сердце, но теперь у нее не было даже этого.       И все же… Умиротворение, такое томное и необъяснимое, омрачалось легким разочарованием: снова ей не удалось отыскать источник ее неприятностей, словно что-то из раза в раз не пускало ее дальше, будь то странный путник или какая-то мелочь вроде гадюки. Вместе с тем казалось, будто она не потерялась, напротив — следовала верным путем, отдавшись Провидению и отдалившись от очевидного. Думая об этом, Луиза не заметила, как набрела на холм и оказалась почти у края леса: сквозь деревья уже виднелись поля, и, прищурившись, девушка отгадала — виноградники. Натянув поводья, она остановила Фебу, чтобы подумать, ведь продолжать путь мимо плантаций, где мелькали головы рабочих, было плохой идеей — еще хуже той, которая вынудила ее осознанно разъезжать по чужим землям. Погруженная в мысли о новой преграде, Луиза заметила дрожь земли, когда уже поздно было отступать. Сердце затравленно металось в груди, несмотря на жару, она вся похолодела и до боли сжала повод. Едва ли в подобной ситуации было возможно сделать непринужденный вид, изобразив безучастность, поэтому девушка просто понадеялась, что все закончится… благополучно. — Мне сдается, вы что-то потеряли, раз вот уже который день наносите визит этим местам, — произнесли тем сильным, глубоким голосом, который так хорошо запомнился Луизе, — однако же за все это время так и не набрались смелости представиться, как того требуют все правила приличия, — наконец, говоривший поравнялся с застанной врасплох гостьей, придержал вороную лошадь и взглянул в лицо — вот неожиданно — девушке, которую прежде принял за соседского юнца, в силу возраста забывшего о страхе. — Вот как.       Воспользовавшись заминкой, вызванной замешательством незнакомца, Луиза с любопытством обернулась. Мужчина действительно был ей незнаком и, несмотря на это, заставлял сердце сжиматься от страха, а всю ее — трепетать под тяжелым взглядом. Решительно, перед ней был представитель родовитого дворянства: статный, гордый осанкой, с благородными чертами лица, он вызывал уважение одним только взглядом. Но вид его хоть и был спокоен, все же нес угрожающий посыл, мешавший взять себя в руки. — Прошу простить мое бестактное молчание, месье, — девушка опустила голову и взгляд, но сохранила гордое выражение на лице, не позволив страху проникнуть дальше глаз. — Вероятно, вам знакомо мое имя… Луиза де Лавальер к вашим услугам.       Мужчина кивнул, не выразив эмоций, но дав понять, что ее предположение верно. — В иных обстоятельствах я бы спросил, мадемуазель, не заблудились ли вы… — И получили бы отрицательный ответ, — отчеканила она прежде, чем поняла, что незнакомец не закончил, и нечто мимолетное в его молчании словно ударило по демонстрируемой ею смелости, заслуженно воспринятой за дерзость. Потупив взгляд, Луиза добавила: — Ибо появление мое неслучайно… — В таком случае, известно ли вам, сударыня, что вы находитесь во владениях графства де Бражелон? — Нет, месье, — она дернула бровями, и сердце дрогнуло от осознания того, кто перед ней. — Стало быть, вы... — Граф де Ла Фер, настоящий хозяин этих земель, чем и объясняю свой интерес.       Когда-то имя это звучало в стенах Лавальера достаточно часто для того, чтобы запомниться, а виной тому — давний спор между соседями о граничащей меже, которую ни те, ни другие не намерены были друг другу уступать. Дело даже чуть не дошло до суда, однако поместье погрузилось в траур по отдавшей Богу душу дочери мадам де Сен-Реми, и прочие тяжбы отошли на задний план, а потом и вовсе заросли как старые пересуды. Вопрос был снят и со стороны Бражелона, но уж о причинах этого Луизе было известно ровным счетом ничего.       Сморгнув пелену дурных воспоминаний, девушка поспешила ответить: — Я не желала нарушить ваш покой, ваше сиятельство. Увы, я не знала, кому принадлежат эти земли. — Однако знали то, что они не ваши, — заметил граф, и Луиза поджала губы в досаде. Чего он добивался, отчитывая ее словно малое дитя? Тем не менее, соврать она не могла: это ей и противило, и было сопряжено с притворством, а изображать невинную глупость Луиза всегда считала унизительным. — Все верно, — она кивнула, едва склонив голову, и поспешила придержать лошадь, попытавшуюся уйти от назойливых насекомых. — И приношу свои извинения за причиненные неудобства. Однако не праздное любопытство привело меня сюда. На то есть причины. Кажется, я практически была у цели, но сбилась с пути и теперь пытаюсь вернуться домой. — Что ж, спешу вас огорчить, вы двигаетесь в обратном направлении. — Вот как? Благодарю, — кротко молвила она, проглотив горечь поражения, ведь выходит так, что она действительно заблудилась… Но, право, разве это имело важность в этот момент? О нет, она говорила совсем не о том… — Рисковать бы я не стала, если бы повод не был столь важным, а от исхода моего дела не зависело столь многое…       Граф повел головой, но выражение его лица словно намекало, что слова ее были произнесены напрасно. — И разумно ли покидать знакомые места в одиночестве?       Луиза бросила все силы на то, чтобы скрыть чувства, испытанные ею с его словами — он будто не слушал ее! — и снова сдержанно кивнула: — Вы совершенно правы, я не всегда руководствуюсь разумом, однако трудности меня ничуть не пугают, — немного осмелев от осознания, что ничего серьезного ей не грозит, Луиза подняла голову и ненадолго встретилась с обращенным на нее взглядом, в котором можно было найти недовольство ее ответом: вежливым, упрекнуть его было не в чем, однако своенравный дух витал между слов. — И ваши родители знают, где вы находитесь? — Не думаю, ваше сиятельство. Моя мать, — как бы подчеркнула паузой девушка, — не ограничивает меня в том, как именно я провожу свободное время. — То есть подробности вашего маршрута не вызвали бы гнева у мадам де Сен-Реми? — посему граф зашел с другого фланга, давая понять, что хорошо осведомлен о ее происхождении. — Думаю, ей было бы неприятно об этом узнать, — кивнула Луиза, на самом деле, слукавив: узнай ее мать, как далеко в своем сумасбродстве зашла дочь, не сносить ей было головы — этим и был обоснован тон, которым она пыталась донести пустяковость происходящего. — Сомневаюсь, что матушка получит эту информацию от меня, а выведывать она не станет. — Что ж, сударыня, если раньше я еще держал сомнения относительно воспитания, которое дают в вашей семье, то сегодня вы окончательно их развеяли.       Сказано это было столь двусмысленно, что Луиза, до сих пор тщательно подбиравшая каждое слово, нахмурилась, подняла взгляд из-под ресниц и не вполне уместным тоном выпалила: — Что вы этим хотите сказать? — Убежден, что изъяснился доступным для вас образом, и вы, мадемуазель, все поняли верно. — В таком случае, — Луиза раздраженно прикусила губу, отмечая, как тяжелеет дыхание, — раз вы уже сложили мнение обо мне, я не стану отчитываться перед вами и объяснять причины, приведшие меня сюда, не буду.       Побледнев от изумления, граф успел пожалеть, что завел этот разговор вместо того, чтобы приказать ей вернуться домой в его сопровождении и передать родителям. Он уже было собрался привести ее в чувства, но так и застыл, наблюдая, как переменилось лицо девушки — от плохо сдерживаемого гнева до радостного благоговения. — Поверить не могу, — возбужденно, отчего занервничала даже лошадь, произнесла Луиза, обращая лицо к небу, — это дождь!       Граф, сбитый с толку этой пантомимой, только к этому моменту ощутил, а точнее будет сказать, услышал тяжелые, но редкие капли, посыпавшиеся с неба. Пение птиц усилилось, капли зашумели листвой. Пара секунд — и дождь зачастил, блестя в свете последних лучей. — О, простите меня! — спохватилась Луиза, уже было натянув поводья, и просветлевший лик ее приковал его взгляд. — Я должна успеть!       Задумчиво похлопав трясущую шеей лошадь, граф глядел ей вслед, исчезающей в густой листве деревьев, и пытался вспомнить, куда же все-таки ехал, пока ожидавшие визита своего господина крестьяне возносили руки к небу, к Богу, услышавшему их молитвы.

***

      Как мог бы подумать читатель, юная Лавальер не была напугана ни вымокшей одеждой, ни близящимся часом ужина, и потому торопилась совсем не домой, а в другую свою обитель, путь к которой прояснился, стоило ей покинуть незнакомую чащу в любезно подсказанном направлении. Феба громко фыркала, но несла хозяйку быстро, так что грязь летела из-под копыт во все стороны. Прибыв насквозь мокрая, с распавшейся прической, но горящим взглядом, Луиза спешилась и принялась выставлять все имевшиеся емкости и горшки под дождь, пока тот не закончился. Лишь тогда сняла с себя плащ и принялась выжимать его в один из тазов, подставляя лицо под последние капли, срывающиеся с листьев. Значит, Бог совсем не глух и не слеп к рабам своим, значит, не счел их недостойными, как поговаривали, особенно по воскресным встречам в Блуа.       Событие это выбило почву из под ног и очистило голову от мыслей столь эффективно, что возвращаться те стали лишь на обратном пути, когда лучи заходящего солнца осветили ей дорогу, давая слегка обсохнуть. Деревья сбрасывали с себя остатки влаги, и с ветвей их вновь разносились птичьи голоса, но Луиза хмурилась, раз за разом вспоминая, как бестактно оборвала разговор, который мог закончить исключительно господин граф. Видит бог, не таким она его себе представляла, когда украдкой слышала возмущения матушки ее опекуну, однако была в них и доля истины — не в словах, но в паузах. В том красноречивом молчании, когда голосом являлся взгляд: своего соседа оба опасались, хоть и не готовы были идти на уступку из страха и подобострастия. Конечно, их роду не тягаться с родом Ла Фер, протекавшим неспешно, но непрерывно от Роганов и Монморанси, и Луиза понимала это с кристальной ясностью. Безусловно, если бы они считали друг друга равными, то спорили бы лишь о том, кто кому уступит злосчастную межу. Несколько минут, разумеется, не могли создать новый, а уж тем более истинный образ этого человека, но интуитивно девушка догадывалась, что он обладал не всеми теми качествами, коими мадам де Сен-Реми наделяла его во время взрослых разговоров, что краем уха были подслушаны. Быть может, теперь она была в праве поднимать в семейном кругу вопросы, от обсуждения которых не так давно ее удаляли, однако стоило ли? Не разозлит ли матушку это еще сильнее? Да и как она намеревалась объяснить свой интерес? Иногда один вопрос порождал массу других, и Луиза, знавшая это, решила промолчать.       Едва она въехала в кованные ворота Лавальера и отдала поводья конюху, как началось то, чему суждено было начаться. — Ну и где ты пропадаешь?! — голос матери отразился от старых каменных стен замка еще до того, как Луиза увидела его источник. — Боже! — следом воскликнула она, оценивая внешнее убранство дочери, представшей перед опекунами в столовой. — Взгляни на себя, какой кошмар! Неужто ты снова возилась со своими горшками? — Матушка, не гневайтесь, прошу, — Луиза робко склонила взор, с трудом пряча улыбку, — я всего лишь попала под дождь. — Ступайте к себе, мадемуазель, — господин де Сен-Реми сделал разрешающий жест, освобождая девушку от пустых упреков. — Жак! — женщина едва не задохнулась от возмущения, наблюдая, как дочь, сделав книксен, спешит удалиться. — Послезавтра будь готова посетить Блуа! — эти слова догнали Луизу уже на середине лестницы. — Сен-Реми едет, поедешь и ты.       Жак де Сен-Реми, негордый, сдержанный мужчина, не был ни знатен, ни богат, но состоял на службе у герцога Орлеанского дворецким, имел доступ к свежим новостям при дворе и пользовался доверием по выслуге лет, на что у мадам де Сен-Реми были особые планы. Мадам была хваткой женщиной и не смела упускать хорошей возможности приобщить дочь к свету, каждую неделю отправляя ту во дворец вместе с мужем. По правде говоря, ей хотелось бы видеть Луизу в соответствующей среде чаще, однако злоупотребление полномочиями господина де Сен-Реми могло плохо кончиться; Луиза же стремилась во всем быть послушной и никогда не противилась воле матери. Вхожая в замок если не в качестве придворной, то в качестве воспитанницы служителя его, она составляла компанию дочерям герцога Орлеанского вместе с фрейлинами их матушки. В отличие от супруги, господин де Сен-Реми не имел никаких ожиданий на ее счет, отстраненный, но добрый. Он стал хорошим отчимом, но, увы, не отцом, по которому Луиза тосковала, казалось, больше, чем по усопшим сестрам, и до сих пор какой-то частичкой души носила траур по нему, хоть их и разделяло уже более десяти лет. Когда стало ясно, что матушка выходит замуж повторно, спустя год, девушка решила, что не переживет отъезда, ведь семейная усадьба, где она провела детство, хранила столько воспоминаний… Потом оказалось, что служба новой главы семейства не предполагает иного места жительства, что позволило им остаться, и хотя бы поэтому Луиза стала считать его хорошим.       «И почему все снова вышло так глупо?.. Разве не опасалась я, что повстречаю кого-нибудь снова? Разве не готовилась? Если бы я была чуть более сдержана… Если бы мне только хватило терпения и сил не поддаться чувствам, все кончилось бы не так плохо…»       Невзирая на насыщенный событиями день, девушка почти не чувствовала голода, потому ужин, принесенный служанкой, когда она привела себя в порядок, остался почти нетронутым. Столько разных чувств смешалось воедино, и тугой клубок из них поселился в груди, отвращая от земных потребностей. Лунный свет уже проник через окна, но мысли не давали глазам закрыться, и танцующий на легком ветерке огонек свечи отражался в них, подернутых блестящей пеленой. — Господи, благодарю тебя за радость видеть дождь, за то, что не дал существам своим погибнуть раньше срока… — прошептала она, целуя маленький фамильный крест на тонкой цепочке. Она словно уже намеревалась подняться, но трепещущие ресницы и приоткрытые губы намекали на недосказанность. — Дай мне сил сделать то, что задумано, позволь искупить вину. Аминь.       Вот слова, которыми закончился ее день.