Куда ведут дороги Шаверни

***

      Первая половина следующего дня протекала безрадостно, а именно — в томительном ожидании второй. Как рассуждала Луиза, уроки тянулись медленнее, чем корни черенков, которые вчера были ею высажены, и оба преподавателя, истории и музицирования, с недовольством отметили ее полеты в облаках. Потому пришлось бросить все силы на концентрацию, дабы то же самое им не пришлось высказывать мадам де Сен-Реми: непослушание в таком вопросе могло отразиться на частоте ее прогулок верхом — да и прогулок в принципе.       Когда до обеда оставалось несколько часов, Луиза выпорхнула из поместья, на ходу натягивая перчатки и завязывая вычищенный после вчерашних приключений плащ. Оседланная Феба уже ждала ее в сенях конюшни: там хорошо знали, что госпожа скорее предупредит о том, что пропустит выездку, чем прикажет готовить свою лошадь. Солнце было почти в зените, вытягивая из земли остатки божьей милости, и напомнить о ней могла разве что влажная лесная трава в тени деревьев да заливистая песня дрозда, но ее Луиза не слышала, потеряв в частом топоте копыт. Насколько она знала, замок Бражелон располагался совсем неподалеку от них, стоило лишь не сворачивать с дороги от Блуа, проехав дальше, однако заявиться прямо туда граничило с безумством, поэтому девушка приводила в действие план, что продумывала, пока не провалилась в сон. Отыскав лесную дорогу, по которой ей довелось блуждать накануне, она проехала под сенью могучих кленов, свернула в сторону, откуда, как ей казалось, доносились голоса, и набрела на поля, засеянные плодовыми культурами. Подданных Бражелона было не так много: все они работали вдали от дороги и не обратили на чужачку никакого внимания, поскольку здесь солнце палило особо нещадно, притупляя бдительность. Но, к счастью, Лавальер облаяла небольшая собачонка, выскочившая из-под тени смородинового куста так внезапно, что Феба испуганно заржала, мотая головой и отступая назад. Подобное уже не могло остаться незамеченным, тем более, собака с необычайно звонким лаем гналась за ней еще пару минут, будоража всех лесных созданий.       Воздух в лесу до сих пор хранил влажность, в нем витал сладкий аромат листвы и почвы. Луиза спешилась подле небольшого старого мостика и принялась ждать, уверенная, что строгому землевладельцу с минуты на минуту донесут о незнакомце, и тот не сможет остаться равнодушным. Она ходила из стороны в сторону, подбирая слова, пытаясь угадать, как поведет себя ее визави на сей раз, нервно сжимала руки и оглядывалась по сторонам, принимая любой треск за его появление. Однако время шло, и через две четверти часа ее посетили сомнения, а план ведь действительно был ненадежным, но придумать ничего лучше ей не удалось. Не сидеть же сложа руки в бездействии да пустом ожидании более умной мысли! Волнение имеет свойство снедать дух — даже растения это чувствуют, гибнут от неосторожного касания, желтеют ни с того ни с сего.       Минул час, когда Луиза подумала: «Неужели я ошиблась в нем?..» Пора была выдвигаться, чтобы не гневить опекунов, и девушка оторвала Фебу от пощипывания травы, легко взлетев на ее спину. Конечно, та всем своим видом продемонстрировала степень недовольства, однако Луизе было вовсе не до того… «Не страшно, завтра же прибуду снова», — напоследок подумала она, как вдруг сердце неспокойно дрогнуло, а дыхание перехватило: звук копыт на этот раз был отчетливым. Она натянула повод, чтобы развернуться в сторону приближавшегося всадника.       Вид его, строгий и не внушающий спокойствия, развеял все заученные фразы, оставив лишь безысходную пустоту. На теплый прием Луиза не рассчитывала, однако таила надежду, что граф с высоты своего положения и жизненного опыта хотя бы великодушно ее выслушает. Что ж, возможно, эти надежды и не были бы столь сказочными, если бы вид девушки, посмевшей снова явиться, тем же неподобающим образом, намеренно оторвав его от дел в поместье, не сердил его сам по себе. — Добрый день, мадемуазель, — начал он совсем не воинственно, вопреки ее страхам, и Луиза приободрилась, опуская взгляд, когда граф подъехал ближе. Он снял перед ней шляпу и спросил с тенью упрека: — Вы, кажется, искали со мной встречи таким экстравагантным способом? — Ваше сиятельство, — девушка поклонилась, пряча легкую улыбку, — благодарю, что уделили мне время. Я не решилась нанести визит открыто, дабы никого не скомпрометировать. — Глубоко признателен вам за это, — отзыв графа несколько смутил ее уверенность, поскольку что-то в его тоне прямым образом указывало на однозначность выбора. — Я бы хотела… извиниться за то, как грубо прервала нашу беседу. Прошу, поверьте, у меня были на то веские причины! — чувствуя, что слова ее не трогают его сердца, она вскинула голову и попыталась пронять его взглядом, однако была встречена ледяным спокойствием. — Вы, сударыня, вот уже второй раз приносите извинения, но ни разу не потрудились устранить их причин. Что ж, мне следовало этого ожидать. А вам — держаться подальше от этих мест; впредь, если вам покажется, что вы провинились передо мной, не беспокойте меня и избавите себя от нужды извиняться в очередной раз. — Месье, простите, но это не все, за чем я приехала. — Говорите же. — Главным образом я здесь, дабы объясниться, зачем вторглась в ваши владения... — И потому вторглись в них снова? — Отнюдь нет, ваше сиятельство! Это ведь совсем другое, сейчас я ехала только лишь к вам, отложив то, зачем приехала тогда... — Ах, отложив? — казалось, будто каждое слово, сказанное ею, возмущало графа пуще предыдущего. — То есть вы, сударыня, мало того, что не отказались от своих намерений, так еще и открыто заявляете об этом!.. — Но как могу я от них отказаться, если вопрос этот жизни и смерти? К тому же, я не стала бы лгать, даже взяв во внимание вашу неблагосклонность. — Это безусловно похвально, сударыня, однако вам стоило бы для начала испросить разрешения на это. — Позвольте, но как же мне испросить разрешения, если вы не даете мне и словом обмолвиться?       Немая пауза казалась чересчур тихой, несмотря на изобилие лесных звуков. Чувствуя себя небывало правой, Луиза даже забыла почтительно опустить взгляд, однако это после всего испытанного уже не вызывало каких-либо эмоций, и граф важным жестом руки разрешил ей изложить свои мысли, которые он, право, предпочел бы получить на бумаге, но разве пришло бы ей это в голову! Прежде чем начать, девушка глубоко вздохнула, как бы отпуская сковывающее волнение. Стоило не забывать тщательно подбирать слова, дабы не сболтнуть лишнего, и поэтому рассказ шел медленнее, чем хотелось бы слушателю, по важному, но словно невовлеченному виду которого девушка никак не могла понять, действительно ли он ее слушал. Взгляд его был направлен куда-то в сторону, сосредоточенный и в то же время отстраненный. — Посему я прошу у вас дозволения обследовать его русло, — подвела Лавальер, опустив подробности о том, для чего на самом деле ей были необходимы воды ручья. — Это все? — Да, месье. — Что ж, славно. Я не дозволяю вам, можете быть свободны. — Но, ваше сиятельство! — потрясенная столь категоричным отказом, девушка отпустила все те чувства, что могли бы сдержать ее в рамках вежливости, однако натолкнулась на взгляд, который не терпел ни обсуждений своего ответа, ни уж тем более опровержений оного. — Отчего вы столь непреклонны?       Черты графа стали строже. — Знайте, сударыня, я не привык объяснять кому-либо причин своих решений, однако, раз вам не достаточно ни моего слова, ни вашего благоразумия, извольте. Поощрять подобное сумасбродство я не намерен. Ибо девушке не престало ползать по кустам в поисках не столько причин, сколько опасностей, не говоря уже о том, чтобы свободно разгуливать в подобном виде, правда, признаем, сие — недосмотр и попустительство ваших родителей, а к ним у меня вопросов нет. Удовлетворил ли я ваше недопонимание? — Что ж, — Луиза чуть склонила голову, чтобы скрыть глаза, и постаралась сохранить в голосе достоинство, — пусть будет по-вашему. Прощайте.       И не дождавшись ответа, Лавальер ускакала. Не разбирая дороги от слез обиды, она двигалась по памяти и замедлилась лишь через пол-лье и только потому, что на знакомой с прошлого визита дороге странно потянуло в другую от дома сторону — прямиком к виноградникам. Прислушавшись ненадолго к голосу разума, она все же рассудила, что не стоит отказывать интуиции: все равно ноги ее здесь больше не будет. Никогда. Утирая рукавом остатки слез, она быстрым шагом въехала на холм и остановилась лишь в том его месте, где обзору ничего не мешало. Стоял привычный зной, и яркое солнце мешало присматриваться к деталям, но девушка была терпелива. Вот поля по обе стороны от дороги, вплоть до далекой полоски леса, где она точно еще не была. «И не собираюсь», — одернула свое любопытство Луиза, сжав губы. Все виноградные кусты (во всяком случае те, которые были доступны взору) были ухожены и аккуратно подвязаны к опорам, что едва были видны из-за благоухающей зелени. Это и было удивительно в сложившихся погодных обстоятельствах, и лицо Луизы становилось все более похожим на тучи, пролетевшие вчерашним днем над окрестностями Блуа. «Вот незадача, — размышляла она, — все вокруг обеспокоены будущим урожаем, опасаясь, как бы солнце его не загубило, а у графа де Ла Фер кусты благоухают». Подозрительность вынудила ее спуститься и стать свидетелем вот какой картины: у подножья этой возвышенности, по самому краю леса протекал ручей (о, не было сомнений, что именно тот!), однако, вместо того, чтобы спускаться по руслу вниз, упирался в преграду из груды камней и поворачивал в траншею, исчезающую меж лозами. Еще не до конца осознав увиденное и не успев вспыхнуть от гнева, Луиза присмотрелась: этих узких рвов было много, шли они через несколько рядов винограда и все без исключения были увлажнены притоком вод! — Ну, сударь… — процедила Лавальер, подрагивая от переполнявших ее чувств, лихо развернулась и погнала Фебу к дому, прочь из этих мест.

***

      На грядущее воскресенье мадам де Сен-Реми имела в планах дать прием близким друзьям, назначенный на вторую половину дня, чтобы приглашенные успели вернуться после мессы и привести себя в надлежащий для визитов вид. В связи с этим поместье стояло на ушах, хоть гостей и не планировалось много, а хозяйка беспрерывно отдавала указания, критикуя все подряд, так что Луиза старалась не привлекать внимания, чтобы не попасть под горячую руку, и с самого утра была тиха и молчалива. — Как вы, мадемуазель, необычайно неторопливы сегодня, — уже за столом заметила ей мадам де Сен-Реми так, чтобы услышала только она. — Неужели решили отдать должное приличиям и почтить нас и гостей своим присутствием до конца приема? — Не сердитесь, мама, ибо во всем я стараюсь вас не огорчать, — кротко молвила Луиза в ответ, не поднимая глаз. — Я никуда не поеду сегодня.       Они продолжили обедать, однако мадам так и не поддержала ни один из разговоров. — Не скрываете ли вы чего-то? — холодно спросила она. — Нет, матушка, — последовал короткий ответ, совсем не внушивший спокойствия госпоже де Сен-Реми, которая знала: в подобных ситуациях Луиза в искреннем порыве принимается заверять в обратном. — Так, дорогая, рассказывай все, — сдавленно потребовала она, и Луиза глубоко и препечально вздохнула. — Мне не в чем вам признаться, мама… Разве что разделить с вами свои разочарования.       Тем временем тема, обсуждаемая женской половиной гостей, окончательно исчерпала себя, и разговор между хозяйками приема стал привлекать их внимание. — Позвольте, моя милая, о каких разочарованиях может идти речь в вашем нежном возрасте! — звонко воскликнула, почти пропела раздавшаяся в формах женщина с доброй, покровительствующей улыбкой — мадам Дени — овдовевшая, но становившаяся счастливее от года к году. — Когда жизнь вокруг играет живыми красками, когда приходит пора первой любви... — Ах, обождите, Мадлен, — махнула на нее другая гостья, присматриваясь к Луизе. — Неужели вы не видите, что девочка не на шутку встревожена! — Конечно, дорогая, поделитесь с нами! — поддержала ее третья и от нетерпения даже отодвинула в сторону тарелку с десертом.       На самом деле, пирог был вкусен, но и виновница горящих любопытством (и безусловно, желанием помочь) взглядов едва ли распробовала его, режа его медленно и с видом весьма удрученным. — Право, не стоит вам так волноваться, — произнесла она, но в ответ ей посыпалось столько возмущений, что пришлось продолжить. — Видите ли… В нашем лесу пересох ручей, — от слов ее лица приглашенных дам осунулись, но вовсе не из-за новости. — А там, где наш удел заканчивается и начинается другой, возникло несколько. — О чем идет речь, сударыни? — один из мужей, посаженый ближе к ним, нахмурился и прервал мужской разговор. — Да вот, мадемуазель Луиза хочет нам что-то сообщить, но мы не понимаем, что. — Русло перекопали, — уточнила она, вновь на грани волнения, а волнение для нее, как мы знаем, могло увенчаться провалом. — Я плохо разбираюсь в картах, но, кажется, мы по восточной стороне соседствуем с де Бражелоном?.. — Не хотите ли вы этим нам сообщить, что были там? — грозно вопросила мадам де Сен-Реми. — Я заблудилась в лесу и оказалась там ненарочно. Лишь краем глаза увидала... — И что же? — мать смотрела все еще с укором, остальные — с возрастающим интересом или напряжением. — Как я уже успела сказать, совсем рядом с виноградником Бражелона устроена запруда. Вероятно, урожай будет отменным, — все так же тихо и без лишних эмоций подытожила Луиза, не стараясь показаться безразличной, но до глубины души опечаленной, что как нельзя лучше отражало ее чувства в этом ее маленьком спектакле. Возможно, поэтому он таковым даже не являлся, однако Луиза не могла соврать себе: разговор не был плодом случайности. Без всякого сомнения, притворство она не любила, однако сама жизнь не оставила ей иного выбора в войне за права ручья самому решать, куда ему течь. Решительно, если бы не ее нежный пол, она незамедлительно вызвала бы соседа на дуэль! И неважно, что она, вероятно, проиграла бы: по крайней мере, ей не пришлось бы обращаться к подобным методам… — Немыслимо! Что за вздор! Какое неуважение! Какие варварские методы! — наперебой посыпались со всех сторон возмущения, и кем-то было даже пролито вино.       Луиза взглянула на покрывшееся желваками лицо матери и поняла, что вот-вот узнает о новом знакомом все и даже то, о чем предпочла бы не знать вовсе. — Что уж говорить, этот напыщенный граф де Ла Фер никогда не считался с мнением соседей, — зло выдохнула хозяйка дома, вся посеревшая от темы, о которой с радостью бы не вспоминала до конца своих дней. — Живет как вздумается, отвергает светскую жизнь, кичась происхождением — видите ли, мы ему и в соседи не годимся! О прошлом — ничего, а как же нам ему иначе доверять? Хочет опекать подкидыша — опекает, не хочет — узаконивает! Где это видано, чтобы бастарды сидели в первых рядах на мессе! Мать ребенка — бог весть кто, а ведь детям не запретишь общаться! Виконт де Бражелон всегда неотступно служил Конде — это же неприкрытое фрондерство! Жены нет, прямых наследников нет — все не по законам Божьим... — Да-да, моя милая, с вами трудно не согласиться! — подхватила мадам Дени, пока у Луизы голова пошла кругом от запальной речи матери. — Вечно сам себе на уме, — продолжала мадам де Сен-Реми, следующим словом обращаясь к супругу: — Скажите же, дорогой супруг, что не забыли о том, как долго мы тягались с ним за восточную межу. Ах, как он отнесся тогда, с каким надменным снисхождением выслушал и объявил о невозможности даже компромисса! Неужели, господа, только наша семья пострадала от его дурного нрава?       Все участливо закивали, что-то приговаривая, однако никто не выступил с подробностями. — Но взгляните же теперь на то, что происходит прямо у нас под носом! Пока наши земли иссыхают, его виноградники процветают!.. — Да, да, просто немыслимо… Вздор… Варварство… — Ну что же вы молчите, муж мой? Скажите уже что-нибудь! — Я скажу, — не торопясь начал господин де Сен-Реми, но с самым безучастным видом из всех собравшихся, — что, если дело так пойдет и до конца сезона не установятся дожди, то урожай наш будет скуден, вино получится, но никчемное, и это скажется на доходе.       Высказывание не породило возбужденных возгласов, но заставило задуматься. — Позвольте, господа, — взял слово один из соседов, потирая подбородок, — так ведь не будет и дохода! Кто купит наше вино, тогда как будет годное — с погребов Бражелона! — Так надо же с этим что-то делать! — воскликнул другой, взмахнув большой рукой, но так ничего и не предложил, кроме запала, в устойчивости которого, впрочем, не было ничего надежного. — А что тут думать — надо ехать! — определила мадам де Сен-Реми, окружив собравшихся мужчин настойчивым взглядом. — У вас есть претензия — веская причина нанести визит. Да и до Бражелона рукой подать! — Ну, — натужно протянул господин Дюбуа, помрачнев в задумчивости, — так-то сразу не делается, это надо... — Да, да, нужно соблюсти порядок обращения... — Нет-нет, ехать — это исключено, лучше все задокументировать, послать претензию в письменном виде, и если не последует реакции, то уж тогда... — Уж тогда-то мы разберемся! — Да, верно!       Мадам де Сен-Реми покачала головой с известным ей одной смыслом и вновь обратилась к супругу, рассеивая своим голосом остальные: — Ну а вы, дорогой Сен-Реми, что скажете? — Я скажу, — меланхолично начал он, поднявшись, — что нам лучше пройти в мой кабинет, составить рекламацию как подобает и в нескольких экземплярах, чтобы после каждый из нас по прибытии домой поставил свою печать и отправил по адресу.       Стратегия господина де Сен-Реми пришлась соседям как нельзя по вкусу, и уже через минуту Луизу окружало исключительно женское общество, которое продолжило обмывать косточки всем знакомым в алфавитном порядке, пока сама Лавальер погрузилась в мысли, пытаясь предугадать, к чему приведет ее план.

***

      Будни в Бражелоне протекали своим чередом, в тихом, но тяжком труде. Получив от управляющего доклад о том, что все при деле и помехи работе отсутствуют, граф склонился над хозяйственными сводками и календарем: в связи с погодой привычный ритм сбился, а новый требовал отладки — в ближайшие сроки следовало начать сбор винограда, что само по себе требовало особых приготовлений. Трудности эти вовсе не взывали к печали, напротив, отвлекали от тоски по Раулю, хоть и не оставляли времени на те занятия, которые он счел бы приятными. В самом деле, подготовка к закрытию сезона отнимала много сил и времени, однако это обстоятельство хотя бы не требовало духовных ресурсов… О том, что требовало, граф думать не желал и потому был благодарен всем этим цифрам, которые никак не хотели сходиться.       Два раза в дверь кабинета постучали, и с позволения в комнату вошел Гримо. — Посетители, — слуга, мрачнее тучи, застыл в почтительном поклоне. — Какие еще посетители… — граф нахмурился, все так же изучая бумаги. — У ворот. Пятеро. Вооружены. Возмущены. — Что за черт! — глаза Атоса недобро блеснули, когда он вынужден был отвлечься от забот. — Скажи, часы приема завершены. Я занят! — Уже. — Так кому там от меня нужно? — Письма, — без лишних слов изъяснил суть дела Гримо и сдержанным жестом показал на край стола, где вот уже почти неделю покоилась стопка конвертов — один с надорванной печатью и четыре невскрытых. Граф тут же вспомнил то утро, в которое он планировал прочесть письмо от сына или от своих друзей, однако вместо них с презрением прочитал какую-то жалобу кисейной барышни! Напомним, что дел было невпроворот, посему сочинения на тему соседского неравноправия, в которых ему не то высказывали претензию, не то смели чему-то учить, быстро затерялись на рабочем столе, заваленном более важными бумагами. — Ах, эти, — Атос мрачно усмехнулся, небрежно сгребая все письма, чтобы окинуть взглядом имена отправителей — всех как один мелкопоместных дворянчиков. — Брось в топку. А им передай, пусть катятся к черту! И чтобы носу больше не казали на моей земле! — он повелительно кивнул, и Гримо тихо удалился. — Натуральнейший вздор, в самом деле… Что за напасть в последнее время… — тихо добавил он и замолчал, тогда как взгляд вдруг стал задумчивым и далеким от того важного, к чему он планировал сиюминутно вернуться.       Граф опустился в кресло, скрестив на груди руки. Образ, который он старательно гнал из мыслей вот уже который день, предстал чередой коротких, но ярких воспоминаний. Ох уж эти женщины — одни проблемы! И ладно те, что послушны и держат мысли (и замыслы) при себе, но это непокорное создание! Во всей этой невзгоде он узнавал почерк — до боли знакомый почерк тех из божьих созданий, что, верно, посланы им были на погибель, тех, что действуют чужими руками, лишь бы добиться своего. Ах, как не разгадал он ее сразу? Тут он запнулся, рассудив, что надо отдать должное: все же начинала она не с этого, взявшись за дело сама, но как непредусмотрительно с его стороны было не взять во внимание женские слезы, что никогда не проливались бесследно! В их присутствии у него не было сомнений, хоть и должного отклика они в нем не нашли. А вот в их хозяйке его возмущало почти все — еще до того, как та начинала говорить, и уж тем более после. Личина, скрытая эпизодической кротостью и юной красотой, была ему абсолютно ясна, увы, по горькому опыту. Нет, положительно, с этим нужно было что-то делать, принять-таки меры!       Решительно подавшись вперед, граф позвонил, и спустя некоторое время в кабинете вновь появился Гримо, доложив, что бунт подавлен. Но Атос, изначально уверенный в исходе дела, не придал этому значения, изложив приказ: — Впредь, если кто-нибудь появится на моей земле, я желаю узнать об этом незамедлительно, где бы ни находился и чем бы ни был занят.

***

      Тем временем Луиза не находила себе места, беспокойно прохаживаясь вдоль тех окон, из которых была видна подъездная дорога. Учитель как никогда кстати задерживался в Блуа, и у нее были все шансы услышать об исходе дела из первых уст. Ах, как она нервничала! Правда, не желала признавать истинных причин… Заслышав топот лошадиных ног, она выглянула из окна и увидела опекуна, прощавшегося у ворот с приятелями. В дом он вошел с видом удрученным и неудовлетворенным, но все же безразличным по большей мере. Пока мадам де Сен-Реми кинулась к нему с вопросами, Луиза изучила его взглядом и, не найдя деталей, намекавших бы на рукоприкладство или, не приведи Господь, состоявшуюся дуэль, немного успокоилась. — Все это пустое. Забудьте и занимайтесь своими делами, — было ответом на все вопросы супруги и молчание воспитанницы. Забрав сумку, что принесла служанка, он коротко склонил голову и уехал в Блуа. — Вам нечем заняться, мадемуазель? — строгий голос матери помог прийти в себя, и, поклонившись, Луиза поторопилась в библиотеку, где проходили ее уроки, за исключением музыки и танцев.       Учитель прибыл в дурном расположении духа и потому придирался к Луизе особенно, та же была слегка нервозна и постоянно отвлекалась. Лишь на географии она приободрилась, но лишь до той поры, пока не выяснила то, что хотела о деталях граничащих уделов. — Что нашло на вас, мадемуазель? — возмущенно отчитывала ее мадам де Сен-Реми за обедом, поданным на двух персон. — Не хватало нам еще жалоб от учителей!.. — Простите, мама. События последних дней не покидают моих мыслей, — тихо объяснила девушка, водя ложкой в тарелке грибного супа. — Не повод ли это заниматься своими кустами дома? Сколько часов ты проводишь вдали от замка — уму непостижимо! — Вы же знаете, мама, что цветы не растут здесь, — Луиза вздохнула, догадываясь о причинах, которые не собиралась, конечно, озвучивать. Она давно заметила, что то ли стены замка, то ли дух ее матери отвергали эту новую жизнь. — Я продолжу заниматься этим в оранжерее и молиться Богу о дожде. — Ах, покарал бы Господь этого графа де Ла Фер! — негромко, но очень зло произнесла мадам, сжав губы в тонкую полосу. — Не говорите так, матушка, прошу. — Не говорите… — недовольно повторила она, сверкая глазами. — Сначала межа, теперь это!.. Что дальше? Объявит наш замок своим? О, попомни мои слова, дорогая, я не удивлюсь, если так и будет. Тогда уж мы молчать не станем, тогда уж...       До конца трапезы Луиза слушала, каким безрадостным они сделают будущее их соседей, если они не прекратят вести себя подобным образом, но, к счастью, прибывшая подруга матери избавила ее от продолжения.       Покинуть Лавальер этим днем удалось поздно: летний день хоть и был долог, но солнце медленно стремилось к горизонту. Яркие лучи его трогали уже лишь верхушки деревьев, трели дроздов и пеночек стали тише, и клекот кузнечиков подсказывал, что до темноты осталось немного. Однако отменить прогулку, то, к чему ее душа стремилась с самого утра, девушка никак не смела. Даже если ничего не выйдет — пусть, в противном случае она же до смерти изведет себя мыслями! Наскоро она проверила растения, чудом державшиеся на поливе дождевой водой, что давно иссякла, и отправилась кое-кого навестить.       Месье граф производил впечатление умного человека, и Лавальер не сомневалась, что он знал, в чем, а точнее, в ком причина маленького соседского восстания, и, возможно, даже догадывался, что ему еще не положен конец. В последнем она не была уверена, ведь поведение опекуна и слова матери словно намекали, что они готовы смириться с деяниями графа. Но не она! Ни за что! Наполнившись тем же деятельным гневом, который испытала тогда, вскрыв правду, Луиза пришпорила лошадь, торопясь объехать все знакомые ей дороги Бражелона, дабы оповестить о своем присутствии. Однако ни на одной из них она не задержалась, возвратившись к тому месту, где краской были помечены стволы деревьев. На сей раз ждать ей пришлось недолго: она еще не успела остыть чувствами, когда из-за поворота появился граф. Лавальер гордо приосанилась, надеясь не показаться виноватой — не в этот раз! — Кажется, вы искали со мной встречи? — поклонившись, произнесла она в попытке расставить акценты выгодным для себя образом до того, как это сделает граф, и прилив смелости несказанно ей помог, однако воспринят был в штыки. — Вы забываетесь, сударыня! — сурово охладил он пыл девушки, когда нещадно осадил лошадь в метре от нее. — Кто дал вам право так вести себя? — По всей видимости, тот же, кто дал право вам вмешиваться в ход природы, где все подвластно одному лишь Богу.       И взгляд, направленный на нее, полыхнул с той же силой, с которой в грозу озаряется мрачный небосвод, перехватывая дыхание. Лошади под ними занервничали. — Я волен вмешиваться в то, во что пожелаю, на своих землях, и в то, во что должен, на чужих. Не вам учить меня! Но вы снова явились и без капли уважения пытаетесь вменить мне преступление! — Позвольте, месье, я границу не преступаю, — с трудом сдержав дрожь, объявила Луиза и плавно указала на меченые деревья, — и нахожусь на землях маркизата Лавальеров, поэтому... — Бога ради, молчите, сударыня! Вы обязаны подчиняться моему слову независимо от своего положения! А теперь отвечайте, раз осмелились предстать передо мной: вашими ли стараниями сегодняшним утром мужи, состоящие в сговоре, посмели организованно явиться ко мне с нелепыми требованиями? — Я пролила свет на ситуацию, месье, — Луиза кивнула, опустив взгляд. Ответить «да» означало согласиться с его оскорбительными формулировками. — И чего же вы добились своими жалобами, мадемуазель? — Вы заблуждаетесь, месье, — настойчивее опровергла она, удерживая себя, чтобы не вспыхнуть окончательно. — Я вовсе не жаловалась, а рассказала то, что не должна была скрывать. И поверьте, так этого никто не оставит, и утренний визит был не последним. — Видит Бог, сударыня, им будет следующий, если кто-либо из участников этой обреченной кампании решится его повторить! — Должна ли я принять ваши слова за угрозу? — не поверив своим ушам, спросила девушка. — Нет, сударыня, угрозы слишком пусты, я лишь предрек будущее, а слово я свое держу. — У меня есть причины сомневаться в нем, — сообщила Луиза и отвела свой ничуть не стыдливый взгляд в сторону, словно этим было все сказано. — Договаривайте же. — В прошлую нашу встречу я принесла вам извинения, поверьте, со всей искренностью, на которую способна, и с нею же просила оказать мне поддержку. Вы видели, как это меня мучает и промолчали! Были не до конца честны, и, стало быть, верить вашему слову мне не стоит. — Ваше право, сударыня, однако я вас предупредил. Что до вашей раздутой проблемы, то посвящать вас в подробности моего земледелия или нет — мой выбор, который никому не допустимо ни обсуждать, ни тем более оспаривать! Засим я ставлю точку в этой теме и в других, какая бы блажь ни взбрела в вашу голову. Следуйте за мной.       Сердце Луизы только и успевало подскакивать попеременно от гнева и страха, однако последнее окончательно сразило ее. — В каком смысле? Я никуда с вами не поеду! — Не вынуждайте меня применять силу, сударыня, — на удивление спокойно произнес граф, подъехав ближе. — Солнце уже скрылось за лесом, и вот-вот наступят сумерки, а вашему благоразумию я не доверяю и хочу убедиться, что вы вернетесь домой не свернув с пути и не натворив глупостей. — Ваши слова, месье, несправедливы, — в расстроенных чувствах пробормотала Луиза, но так, чтобы он услышал, и понуро развернула лошадь. — Вы собственными силами составили о себе такое мнение, — к досаде Лавальер, у графа на все находился ответ, оспорить который было крайне сложно.       Девушка опустила голову, стараясь подстроиться под темп его лошади, но он намеренно ехал на пол корпуса позади, чтобы не выпустить из виду, и это добивало остатки гордости, такой многообещающей в начале их беседы. — Не вздумайте пытаться сбежать, мадемуазель, — добавил граф, хоть ей было достаточно и всего остального. — Я бы непременно, ваше сиятельство, если бы выдалась такая возможность. — Ах, мне все невдомек, кто учил вас манерам! Ибо нрав ваш настолько необуздан, что больше подходит беспризорнику, чем девушке вашего происхождения.       Проглотив укол ее семье и замечании о ее происхождении, хоть таковым оно и не было, Луиза пожала плечами: — Вы так считаете, месье, лишь потому, что я не отказываюсь от принципов и готова идти до конца, не прогибаясь под вашу волю. — Не утруждайте себя размышлениями, сударыня, ваши принципы сомнительны настолько же, насколько и воспитание.       В ответ на это Луиза лишь шумно засопела и зареклась молчать вплоть до расставания. Проблему с поливом растений она как-нибудь решит, к тому же до конца сезона осталось от силы пару месяцев. Решено! Ни слова она ему больше не скажет, за исключением формальностей! И не увидит даже вовсе больше никогда! Подумав об этом сгоряча, она осеклась и украдкой взглянула на свой конвой. Отчего-то последняя мысль не угодила сердцу, хоть и была естественна. «Что за нелепица», — фыркнула про себя девушка и усилием отвела взгляд. Граф пропускал ее вперед лишь тогда, когда они оказывались на перепутье, а в остальном ехал рядом. Темнота опускалась на лес стремительно, и он пустил лошадь небыстрым галопом, невольно отмечая, как уверенно мадемуазель держалась в седле. Феба, словно тоже поддавалась влиянию графа, двигалась с той же скоростью, так что ее хозяйке даже не приходилось затрачивать хоть сколько-нибудь усилий.       Они остановились неподалеку от дороги, что вела прямиком в Лавальер, уже повидневшийся меж деревьями, когда в свете неба еще можно было разобрать лица. — Ступайте, сударыня. Запомните мои слова хорошенько и передайте родителям те из них, что сочтете нужными, — напутствовал ей граф, отметив про себя тоску, отразившуюся в глазах напротив. — В отношении остального, я взываю к вашему разуму — впредь не отвергайте его, когда принимаете какое-либо решение. — Благодарю за совет, — Луиза слегка кивнула: ей уже казалось, что в ее силах стерпеть любой его укол. Обидно было лишь оттого, что она не могла ответить, все же надо было доказать его заблуждение в ее манерах. — Прощайте, ваше сиятельство.       Она в последний раз посмотрела на него и погнала лошадь в сторону Лавальера, но граф не отступил до тех пор, пока не отличил ее едва заметную фигуру уже по ту сторону ворот. Было в этом последнем взгляде что-то невыразимое, не обида и не гнев, но неясная тоска.       Стряхнув наваждение, граф повернул в обратный путь, однако, пока ночь не вступила в свои права, решил воспользоваться случаем и объехал несколько дорог. Что-то не давало покоя: девчонка хоть и была с дурным характером, однако все же обладала острым умом, и все больше ему стало казаться, что она не стала бы бросать столько сил на пустые цели. Надо быть глупцом, чтобы рисковать ради какого-то там ручья, или же увальнем, что мается от скуки и ищет приключений просто так. Луиза определенно не была той, что будет бороться лишь ради борьбы, а стало быть, было в этой истории что-то сокрыто от его глаз. Впрочем, Атосу не составило труда прикинуть в уме карту местности и определить, где он находился. Русло нашлось быстро, а вместе с ним — небольшое, полузаброшенное строение в гуще деревьев. Поросшее плющом, оно притаилось в тени, но зорким глазом граф различил посеревший фасад и предположил, что возведен он был по меньшей мере в прошлом веке, поскольку в полуразрушенных капителях угадывалась архитектурная мода другой эпохи. Сблизи же стало ясно, что не то беседка, не то усыпальница была старой оранжереей и вовсе не такой заброшенной, как могло показаться. У входа, стрельчатой арки, благоухал куст жасмина, под которым, словно снег, белело покрывало из лепестков, по другую сторону росло несколько кустовых роз, размашистых, непослушных. Графу не требовалось проходить внутрь, чтобы утвердиться в своих мыслях — все это не росло само по себе. Однако искать подтверждение другим догадкам ему следовало днем, и он покинул земли Лавальера с престранной смесью чувств на душе — покоем и смятением.