Куда ведут дороги Шаверни

***

      Добравшись до своей комнаты, Луиза обессиленно рухнула на постель. Что за чувства одолели ее душу, было не ведомо даже ей, а ведь она всегда полагала, что неплохо слышит свое сердце. Но сейчас… Сейчас ей показалось, будто оно стало изрекаться на другом языке. Луиза сняла перчатку и прижала руку к груди, закрыв глаза. «Тук-тук», — билось ровно, но так громко, что было слышно. «Наверное, переутомилась», — решила для себя девушка, но, повернувшись набок, поняла, что мыслями осталась там… Там, где они простились. Как злилась она на него! Подспудно… Если быть с собою честной до конца, то злость была совсем не тем, что она испытывала сейчас. Она думала о графе.       На утро вместе с развернутым выговором за позднее возвращение Луиза получила почту. Она сразу заметила, что мадам де Сен-Реми не до конца строга, а затем, покаявшись, приняла из ее рук конверт и едва не прослезилась, когда узнала почерк и, наконец, имя отправителя. Взволнованно испросив у матери разрешения спуститься к завтраку чуть позже, девушка опустилась на кровать и прижала письмо к сердцу.       «Дорогая сестрица!       Пишу узнать, как же вы без меня — не умерли со скуки? Если вы читаете мое письмо, стало быть, вы живы и, надеюсь, здоровы. В своем письме вы так и не изложили, что вам привезти в подарок, потому пеняйте на себя, если он не придется вам по вкусу! Сперва я подумывал привезти вам лягушку, однако вспомнил, что все эти божьи твари вам не противны, и оставил идею…       В прошлом письме вы настойчиво интересовались, чем я живу, моим окружением и деятельностью, так вот, я пишу вам с тем, чтобы выложить несколько секретов, включая подробности того, когда я приеду навестить вас. Однако разнообразия ради продолжу на итальянском. Итак…» — Вот ведь!.. — Луиза от возмущения чуть не задохнулась, но улыбнулась, покачав головой: Жан прекрасно знал, что итальянский язык не входил в число тех, что она изучала. Ах, если бы только у растений был свой язык, письма ее к брату непременно были бы на нем! Пообещав себе постараться и в ответном письме подумать над какой-нибудь жуткой анаграммой или вовсе зашифровать все ботаническими терминами, Луиза вздохнула с грустной улыбкой. Как же она по нему скучала…       Скучала, право, даже по колким шуткам, которые он не уставал шутить в ее адрес… Сколько пережили они вместе! Сколько было потерь, но столько же и радостных открытий. Время, свободное от занятий и общения в кругу сверстников, они проводили вместе, пусть и увлекали их порой разные вещи. Луиза полола свою цветочную грядку, избавляясь от сорняков, а Жан сидел неподалеку, прислонившись к стене оранжереи, и сочинял очередную серенаду даме сердца. Однолюбом он не был, посему сочинять приходилось часто… Луиза фыркала на каждый стих, полагая эти восхваления наивными, но всегда слушала до конца, пока ее брат перебирал струнами лютни. Зимой столько времени вне стен замка было не провести, но дети без труда выдумывали себе занятия… Сколько воды утекло с тех пор, как в последний раз они догоняли друг друга в проходных их небольшого поместья, казавшегося огромным? Давно ли его стены отражали звонкие детские возгласы?.. Давно, она знала. А также и то, что однажды это повторится — только уже не с ними. Наверняка ведь он вернется, женится, и замок вновь наполнится жизнью… Однако ее, Луизы, там уже не будет. А как хотела бы она быть просто доброй тетей! И не надо стараться кого-то полюбить или вовсе терпеть всю жизнь нелюбимого.       Несколько дней девушка ходила словно в воду опущенная, но, конечно, уже по иным причинам. Раздумья, воспринятые окружением за тоску, были о графе де Ла Фер, об их споре, о противоречивости ее чувств. Как бессильно робела она под его взглядом и как злилась в своей неприемлимой им правоте! Однако была ли она права столь безоговорочно? «Ведь виноградная лоза такое же живое существо, ничем не хуже тех, что опекаю я… Возможно, Господу так угодно, возможно, он испытывает мое терпение, мое смирение…» Ах, как нелегко было отступать, чувствовать себя слабой, будто признающей пустоту былых слов своих и намерений. Как жаль, что на тему эту учитель не принимал сочинений...       Успеваемость последних ее дней не сильно радовала учителей и матушку, отчего оранжерея на некоторое время осталась без присмотра. Вместо этого ей пришлось несколько дней кряду провести в шато де Блуа, лишь на ночь уезжая домой, чтобы утром возвратиться в круг юных господ и фрейлин, пребывавших в куда более суровом заточении, ведь у них не было Шаверни… Право, она бы абсолютно без сомненья сошла с ума, если бы не он! Правда, в свете последних событий… — Луиза! Ну поговори хоть ты со мной! — донесся до нее, задумавшейся, полный отчаяния девчачий голосок, к которому Лавальер тотчас же участливо обернулась, оставив вид за окном от равнодушного взгляда и воспоминания в голове — от пытливого. Младшая из дочерей герцога, Мария, сидела рядом и неодобрительно смотрела в проем смежной комнаты, откуда раздавался девичий хохот. — Бесстыжие, — с чувством, сквозь зубы прошептала она, горделиво скрестив руки на груди.       Тон этот совершенно не пронял Лавальер, и с жалостливым сочувствием она спросила: — Неужели от моего ангела вновь что-то утаивают?.. — Фи, да пожалуйста, больно мне надо! — И вам совсем-совсем не обидно, — Луиза кивнула, склонившись к ней из-за спины. — Вот еще!       Лавальер прищурилась, стараясь ненавязчиво воззвать принцессу к совести: — Быть может, с вами были бы откровенней, если бы в прошлый раз вы не поделились с матушкой тем… чему лучше было бы остаться в тайне?..       Ужаленная в самую суть, Мария сумела не подать виду и надменно повела плечами, фыркнув: — Да что эти дурочки сочинят на этот раз? Наверняка, очередную скуку о любви!       К этому моменту послышались шаги, и девушки расторопно вошли в комнату, шурша юбками. — Нам требуется независимое мнение, — сообщила Ора де Монтале, подстрекавшая романтический дух юных господ. Она опустилась с одной стороны от Луизы, с другой, оттеснив младшую сестру, — Маргарита, яркая красавица пятнадцати лет. — Мы пишем маленькое… — начала она, но осеклась, хихикнув. — Сочинение! — опередила Франсуаза, что была младше на три года, однако близка по духу. Она вошла позже остальных, плотно закрыв двери и сев по правую руку от де Монтале. Маргарита продолжила, томно глядя на Лавальер: — Положительно, Луиза не даст соврать, что не давеча как вчера месье Дюпон рекомендовал написать сочинение на тему чувств, — она сделала жест бровями, чтобы точно быть понятой до конца всеми, кроме насупившейся Марии. — Вот, послушай. …О, лучше убейте несчастнейшую из божьих созданий, если ваш взор, ваша мысль коснется другой… Да, здесь нет ошибки, ибо смерть для меня милее… Чем должна испугать меня геенна огненная, покуда один ваш взгляд заставляет мое сердце нестись вскачь словно стадо загнанной дичи? Покуда одно ваше осязание распространяет по моему естеству жар — погибель и возрождение в одно время? Вы говорите, и я забываю весь мир, вы молчите, и я забываю себя, ибо вы замолкаете, лишь когда ваши уста соприкасаются… — Какая редкостная чепуха! — прокомментировала самая младшая, нарочно отодвинувшись к краю дивана и отвернувшись, однако ее проигнорировали, ожидающе глядя на Лавальер. — Что ж, весьма… чувственно, — не столько в смущении, сколько в замешательстве промолвила она, но с лица Маргариты, всегда столь уверенной в себе, тотчас же сошел весь цвет. — Неужели все так ужасно?.. — Нет, вовсе нет! — поспешила заверить Луиза, оглядывая их погрустневшие лица. — Мне понравилось… — И ему понравится? — возбужденно выпалила Маргарита, но исправилась, едва Ора подала знак: — Учителю, я имею в виду. — Ему-то, поверьте, будет по сердцу все, что написано вашей рукой, — убедительно сказала Монтале. — Хорошо, тогда слушайте дальше…       Луиза слушала, вновь обернувшись к окну и опустив голову на сгиб руки, однако мыслями отдалилась: слова задевали что-то внутри. — С каких это пор в сочинении уместна прямая речь? — снова принялась подозревать Мария. — Говорю же, задание такое! — все же обратила на нее внимание Маргарита, чем окончательно развязала ей язык. — Жду не дождусь того момента, когда моя прилежнейшая сестра сдаст его учителю. — Твоя сестра их хотя бы выполняет, в отличие от моей, слывущей исключительной, если не сказать выдающейся бездельницей. — Ах, послушайте: они называют делом подобное непотребство!       Девушки рассмеялись, вынудив замечтавшуюся Луизу прислушиваться вновь. — Ты говоришь в точности как старуха де Навайль, покуда самой нет и десяти лет отроду… То правда: куда тебе понять любовь? — Любовь — удел несчастных! — в пылу спора воскликнула Мария, не сознавая до конца, как была права. — А все влюбленные — дураки! — Молчи, глупое дитя, любовь — самое прекрасное, что только может испытать сердце! — воодушевленно возразила Франсуаза и принялась бродить по комнате столь окрыленно романтическими помыслами, что движения ее напоминали танец. — Это когда сердце неистово бьется от одного его взгляда, от одной лишь мысли о нем!.. Когда тело сокрушает сладостная дрожь от его голоса… Это когда разлука обращается мучением, адом на земле, а возможность быть рядом — Елисейскими полями, обителью блаженных! Денно и нощно ты представляешь в голове его облик и не можешь думать ни о ком боле…       Лавальер казалось невозможным сделать вдох, все существо возмутилось сказанным, будто только что ее оклеветали. Все, что она прежде испытывала, не находя объяснения, с такой непосредственностью и простотой поддавалось анализу этой прелестницы, которой было лет на десять меньше, нежели самой Лавальер! Жар прилип к щекам, но не от стыда, а от злости — она и сама толком не понимала, кому или чему она была обращена. Хотелось опровергнуть, но что ей было возразить? Слов внутри было много, однако, сколько ни черпай из этой чаши, ни капли не утолит жажды. — Луиза, что с вами? — с тенью волнения спросила Маргарита, но та, очнувшись от забвенья, не смогла и слова вымолвить, просто качнув головой. Благо, сестры Орлеанские и Ора де Монтале были всецело увлечены любовной перепиской и не стали заострять внимания на перемене в ее поведении.       Об этом разговоре, случившемся в последний день ее пребывания в блуаском замке, она еще не единожды вспоминала, но каждый раз отрекала все, что наговорила наивная, юная Франсуаза. Увы, противостоять себе — самое сложное занятие! Вернее, нет же, не себе, а чему-то в себе, внутри, будто от лукавого, непонятному и навязчивому. Можно было найти массу доводов и аргументов против него, часами бродить по комнате и рассуждать, для верности мотая головой. Можно было радоваться мнимой победе — у нее было, что сказать, а оно внутри — молчало, однако Луиза была плохой лгуньей, даже если дело касалось только ее самой… Оно молчало громче и убедительнее ее жалких отрицаний.       Благо, запрет матушки не мог длиться вечно, и вскоре Луиза смогла вернуться в свой сад, обнаружив уйму работы, а труд, как известно, помогал бороться с путаницей в голове. Вот, розовый куст склонил свои пышные ветви, преграждая вход, гряда душистой лаванды тоже требовала внимания — еще чуть-чуть, и собирать будет поздно, внутри же дел было невпроворот. Но как не доставало ей этого: отпустить, наконец, мысли и посвятить себя чему-то, что требовало любви.       Шум ветра в листве, перезвякивание вьюрков, игра света и тени на ее растениях — все это так умиротворяло, что далеко не сразу Луизой был замечен посторонний взгляд, нечаянно залюбовавшийся, а когда таки очнулась от забвения, сердце, кажется, подпрыгнуло к самому горлу. Случайно смахнув горшок со стола, она отпрыгнула на полшага назад. — Боже правый, сударь! Вы до смерти меня напугали! — в сердцах воскликнула Луиза, вводя графа в недоумение своей реакцией. — Добрый день, мадемуазель. Как вы непредусмотрительны, ведь застать вас одну здесь мог кто угодно, — он снял шляпу, проходя дальше. — Будьте покойны, до вашего появления мне ничто не угрожало, — пробормотала она, но вовремя распознала эмоции на лице графа и спешно продолжила, предупредив его гнев: — И зачем было так подкрадываться? — Позвольте, сударыня, лошадь не так легко заставить красться. Ехать тише обычного я не старался, не бросайте мне пустых упреков, тогда как сами витаете в облаках. — Нигде я!.. — выпалила она, но осеклась и продолжила тише: — Нигде я не витаю, ваше сиятельство. И вообще, как вы меня нашли? — Вы полагаете, это так сложно? — граф не сдержал усмешки, но не столько от ее искреннего удивления, сколько от всклокоченного вида, которому она пыталась вернуть гордость и спесь. — Я полагаю, — она склонилась с тем, чтобы поднять разбившийся горшок с землей и пышным ростком, — я полагаю странным наблюдать вас здесь, покуда вы так ратуете за соблюдение границ... — Вы снова забываетесь, мадемуазель, — заметил ей в укор граф, однако не нашел в себе того, что как прежде делало голос стальным. — Доношу до вашего сведения, что облюбованное вами место расположено в пределах межи, которую ваша семья по какому-то неясному ни мне, ни кому-либо праву называет своей.       По мере того, как говорил граф, Луиза теряла дар речи, но ощущала внутри накал эмоций. Неужели матушка была права, и граф ни перед чем не остановится?.. — Ну это уже… Это уже… — она возмущенно глотала воздух, чувствуя себя беспомощно. — Я дни напролет уживалась с мыслью, что вашего решения не изменить, пыталась смириться, теперь же вы заявляете, что забираете и оранжерею! — Сударыня, вы по-прежнему истолковываете мои слова как придется. Я лишь ввел вас в курс дела — не более.       Луиза недоверчиво взглянула на него, пропуская укоризну в ее адрес. — Раз спор ничем не окончен, то вы не можете утверждать о принадлежности межи. — Мне не надо выносить данное на суд, чтобы считать своим свое по праву. — Я не буду вас переубеждать, — Лавальер качнула головой. — Но имейте в виду, месье, я дорожу этим местом и ни за что не расстанусь с ним, даже если потребуется положить на его защиту жизнь. — Я поражен вашей жертвенностью во имя таких земных вещей, сударыня, — сказал он, вынудив визави нахмуриться, — однако не посягаю на плоды ваших возделов. — Благодарю, — сухо отблагодарила Луиза, скрыв выдох облегчения, и украдкой посмотрела на графа, изучавшего взглядом место.       Как она и думала (не думала, конечно, так, подспудно…), граф был высок и статен, спокоен лицом и манерами. Вид его был вальяжным и не давал повода придраться хоть к какой-нибудь детали. Темные, волнистые волосы, уже тронутые сединой, спускались до широких плеч. Взгляд его мудрых глаз, не грустных, но таящих какую-то болезненную тоску, всегда выхватывавший суть из собеседника, сейчас блуждал по оранжерее. Внутри она оказалась небольшой, но красивой, налитой жизнью, несмотря на свою ветхость. Конечно, время не разрушило каменных стен, однако окна были мутными, крыша, также с вставками из стекла, местами была худой, но со всех сторон росли высокие, пышные деревья, и граф предположил, что крона их надежно защищала от дождя, которого, впрочем, и не было. По серым стенам расползлась лиана, на каменных широких подоконниках располагались ухоженные горшки с цветами, кое-где валялись садовые инструменты. И вдруг совсем не трудно было представить среди всего этого Луизу — все здесь словно дышало ею. Воздух внутри был не столь сухим, как снаружи, солнечный свет проникал внутрь мягко, через листву, которая, вероятно, и дарила последнюю влагу оранжерее. Тем временем ее хозяйка ощущала волнение и осознание, что ждет его слов, будто обязан он был высказать мнение об увиденном. — Кто же передал вам это место? — Никто, месье, — тихо ответила Луиза, склонив голову, дабы спрятать легкую улыбку: она разгадала, ему понравилось. — Несколько лет назад я нашла его, когда гуляла, оно было заброшено. Вероятно, когда-то давно за ним ухаживали, но время разрушительно... — Вы правы, — граф кивнул и окинул внимательным взглядом уже ее саму. — Но отчего вы скрыли это, мадемуазель, когда объяснялись со мной?       Вопрос этот пугал своей неизбежностью и вот прозвучал, отчего Луиза ответила не сразу. — Мне велено не распространяться о том, чем я занимаюсь. Матушка считает это предосудительным в глазах общества и способным… сказаться на моем будущем в некотором плане...       Граф понимающе кивнул. — А как считаете вы? — Я считаю, что обществу не нужен повод для осуждения, — Луиза вскинула голову, не отводя взгляда, горящего настойчивостью. — Конечно, — вдруг осеклась она, — это не призвание к аморальным поступкам, однако я не нахожу ничего дурного или греховного в том, чем живу. Но для одних земля — жизнь дающая, для других же — не больше, чем грязь. Я с этим смирилась и не хочу пересудов. Потому что, когда меня судят, к тому же несправедливо, — она сделала паузу как намек на что-то, — я защищаюсь, а это порой принимают за дерзость. Поэтому я и промолчала. Подумала, вы рассердитесь. — Какая предусмотрительность с вашей стороны, сударыня. А как же принципы, о которых вы мне говорили? — Правда такова, что с ними иногда приходится поступаться, — Луиза сделалась серьезной и опустила глаза. — Что поделать, если они граничат с другими. — Право, мне нечего добавить к вашим словам, сударыня, — под приятным впечатлением от ее рассуждений граф поклонился. — А сейчас я должен вас покинуть, мадемуазель, прощайте.       Граф незамедлительно вышел, надев шляпу на ходу, и Луиза растерянно заморгала, едва успев сделать то же, дабы застать его. Солнце ослепило глаза, и девушка прикрылась от него рукой, пока ее неожиданный гость вскочил в седло. Что-то томно, волнительно шевельнулось внутри: «Сказать или нет?» Она неосознанно погладила морду повернувшейся к ней Фебы. — Месье! — в последний момент окликнула его Луиза, но, когда тот обернулся, вдруг растеряла уверенность, чуть стушевавшись: — Надеюсь, в этот раз вы не станете отрицать, что искали со мной встречи?       То ли солнечный луч снова добрался до ее глаз, то ли действительно на устах графа скользнула тень улыбки. Он оставил вопрос без ответа, но склонил голову на прощание и быстрым галопом исчез в дали лесной дороги.       Луиза с дрожью выдохнула, все никак не в силах перестать улыбаться, и вернулась в оранжерею, чтобы подыскать новый горшок для обездоленного растения. Присутствие графа будто еще не рассеялось до конца, и руки плохо слушались: воспоминания их непродолжительной беседы не оставляли ее.       А возвратившись в обитель своей любви на следующий день, Лавальер решительно не поверила собственным глазам: ручей тек, словно и не пропадал вовсе.

***

      Открытие того дня стало приятным потрясением, так неожиданно согревшим сердце, и улыбка не сходила с лица Лавальер, пока та поливала сухую землю и возвращалась домой, обессиленная, но невероятно счастливая. Сон долго не шел, она ворочалась с боку на бок в постепенно гаснувшем свете свечного огарка, долго думала, почему вдруг господин граф уступил ей. Неужели так по сердцу пришлась ее оранжерея? Если и да, то все же странно, ведь образ его четко говорил о непреклонности, настойчивости на своем, так отчего же мнение его так изменилось? Симпатии он к ее особе точно не питал, в этом Луиза была уверена как ни в чем другом, права на оранжерею отрек, стало быть, лично ему ручей был не нужен. Вернее, еще как нужен, но в другом месте! И от него он отказался, наверняка осознавая убытки… Как и причин его поступка, Луиза совершенно не понимала, как его отблагодарить. Сделать что-то для графа она не только была обязана, по-ее, но и желала — всем сердцем стремилась разгадать, что же может его порадовать. О том, чтобы оставить наконец в покое его границы, и речи быть не могло, ведь бог знает, что он поймет в ее молчании: дар или неблагодарность. На мгновение она задумалась: что, если уступка эта была лишь с тем, чтобы неугомонная барышня отстала от него? С другой стороны, она ведь ясно дала понять, что смирилась с его решением. Потому улыбка, от которой уже болели щеки, возвратилась и долго еще не давала мадемуазель уснуть.       Когда свет следующего дня позолотил шпили Лавальера и мягко проник в бессонную обитель, ее хозяйки там уже не было, а вот в библиотеке кипела жизнь, хоть день этот и был свободен от занятий. Мадам де Сен-Реми уехала спозаранку в Блуа, потому ей не пришлось объяснять желание провести утро в окружении книг, а после — в спешке ускакать в известном ей одной направлении. Нежное пение утренних птиц ласкало слух, ветерок несильно трепал золотистые локоны, пока Луиза ехала по лесной дороге неспешным аллюром. Она не хотела признаваться себе, что утром этим провела у зеркала времени больше обычного, вдумчиво расчесывая пряди, пытаясь красиво уложить их не в практичную прическу, а оставить распущенными и в то же время стойкими к скачке. Делая все это, смотреть прямо себе в глаза и настойчиво убеждать, что не происходит ничего необычного, было довольно-таки сложно. Однако мысли ее также были заняты вопросом подарка, и вовсе некогда было думать о всяких там глупостях… Подумав о том, что бы сказал Жан, если бы увидел ее этим утром, Луиза покраснела и взволнованно оглянулась, но ни птицам, ни деревьям до нее дела не было.       Спустя некоторое время девушка добралась до памятного мостика, из-под которого исходило совсем слабое журчание. Ручей здесь, на землях Бражелона, расширялся, течение было медленным и спокойным, чего не скажешь о чувствах Луизы, о ее сердце, взволнованно подскакивавшим в груди. Там она замерла, заметив в зарослях вверх по течению движение, и присмотревшись разобрала в подвижном коричневом пятне олененка. Подросший, он уже потерял свой пятнистый окрас, но не успел лишиться детской непосредственности, резвясь у воды. Он то пускался вскачь по мелководью, то взбирался на берег, словно пугаясь, но от раза к разу возвращался, дабы испытать себя и воды ручья, спокойные, но неизведанные, то лучи отражающие, то меняющие лик, искажаясь рябью. Постаравшись не нарушить трогательную сцену, Луиза проехала мимо.       Проделав около половины лье, она очутилась у небольшого пруда, воды его были ниже уровня дороги, плотно охвачены кустарником и сенью деревьев. Заметить его было бы трудно тому, кто ехал этим путем лишь однажды и не смотрел по сторонам. Луиза спешилась с тем, чтобы спуститься к воде, пока Феба недоверчиво всматривалась в неизведанную тень, пофыркивая и пятясь. — Какая же ты трусиха, — покачала головой ее хозяйка, похлопав по шее и подтолкнув от края дороги. Еще в конюшне ей стало ясно, что лошадь была в дурном настроении, огрызаясь и прижимая к голове уши, словно та забыла Лавальер или таила обиду, но переменчивый нрав был свойственен кобылам, поэтому ее выходки оставались без внимания. Все же, несмотря на это, животное поддалось на манипуляции и отступило.       Вода, местами поросшая тиной, была мрачной и отталкивала своей тишиной: жизнь словно обошла это место стороной, ни щебета птиц с веток, ни лягушек, ни даже какой-нибудь водомерки. Но Луиза, привыкшая считать живым даже то, что не двигалось, безбоязненно сошла с тропы, приминая сапогами жесткую траву (та, стоит отметить, совсем не пришлась Фебе по вкусу). По берегу сквозь слой пожухлых листьев росли зеленые, острые стебли, и лишь кое-где виднелись золотисто-желтые цветочные пучки, словно звездочки, зияющие на темном небе. Луиза решительно сорвала один: вот-вот и они отцветут, а как дивно тут, наверное, ранним летом — и выбралась на освещенную дорогу, откуда все чаще стало доноситься недовольное лошадиное фырканье. — Ах, ну что за капризное создание… У господина графа тут в каждом кусточке по соглядатаю, а я… я еще совсем не готова… — пробормотала она, щурясь от солнца, однако зрение в момент обострилось, когда помимо своей она заметила другую лошадь и, собственно, ее обладателя, также спешившегося и стоявшего подле. — Ваше сиятельство, — Луиза поклонилась, не успев разгадать по взгляду, в каком настроении был граф, в особенности после ее неосторожных слов. Она про себя взмолилась, чтобы они были не услышаны. — Мое почтение, мадемуазель, — мягко, но с какой-то невысказанной, едва ощутимой иронией поприветствовал ее мужчина, добавив: — Не буду лгать, что удивлен видеть вас здесь, но не скрою, что мне интересна причина. — Месье, я так хотела лично поблагодарить вас! — сказала, наконец, Луиза и просияла так же, как пару дней назад. — Вы не представляете, как осчастливили меня... — Я рад, сударыня, что смог доставить вам столько удовольствия, — граф кивнул и указал рукой на лесную тропу: — Пройдемся?       Луиза взволнованно выдохнула, пытаясь совладать с собой, и приняла предложение с легкой улыбкой. — Вы продолжаете испытывать судьбу, наведываясь сюда, — не то спрашивал, не то констатировал граф, сцепив за спиной руки, и она невольно покраснела, смутилась его спокойного, но нравоучительного тона. — Разве ваши родители не станут о вас волноваться, искать вас? И не боитесь ли вы быть обнаруженной не в одиночестве? — Ваша забота, месье, мне весьма приятна, — разволновавшись еще больше, ответила Луиза, лишь губы дернулись в улыбке. — Однако я предупредила о своем отсутствии. Прошу, не подумайте, что мой приезд празден, ибо я не стала бы беспокоить вас по пустякам… — А я уж было решил, что вы приехали за этим, — спустя несколько шагов произнес граф и взглянул на цветок в ее руке, про который Луиза совсем забыла. Было что-то в его взгляде притом… необъяснимое, но мрачное, словно тень воспоминаний. — И да и нет, — загадочно ответила она, однако вовремя опомнилась: — А как же ваши виноградники, месье? Вернув ручей в наши земли, вы лишили его вод свои плантации… — Я счел это правильным, сударыня. Не стоит переживать. — И все-таки, — в своей настойчивой манере сказала Луиза, стараясь не замечать упрек, адресованный ей во взгляде. — В нашей библиотеке много трудов, посвященных ботаническим исследованиям, думаю, кто-то из моих предков был сведущ в этом — тот, кто построил оранжерею. В одной из книг описан такой же жаркий год как этот и методы, которыми спасали растения. Прошу вас только: не принимайте мои слова поучением, я лишь желаю помочь… Вы позволите? — Продолжайте, сударыня, я внимательно слушаю. — Автор описывал опыт, который провели в винограднике: часть лозы, точнее листьев, обработали составом, другую часть оставили как есть. В нем была вода, белая глина и вещество из луковицы ириса. Виноград с покрытых этим кустов был гораздо качественнее, чем с тех, чья листва пожухла от солнца. Способ не прижился лишь потому, что работа достаточно трудоемкая, и люди едва не умирали прямо в полях, перегревшись на солнце! Я еще подумала, отчего не стали они проводить эту обработку по ночам… Возможно, были и другие причины, ваше сиятельство, однако не были изложены. — Что ж, о подобном я не слышал, благодарю. Впрочем, в Берри, где я вырос и перенял опыт отца, земля редко иссыхала до такой степени. Но объясните же, причем здесь лилия? — Этот цветок, месье, — Луиза улыбнулась, покручивая его в пальцах и любуясь, — в народе по ошибке называют лилией. На самом деле, это и есть ирис, о котором я вам говорила.       Граф удивленно вскинул брови, впервые слыша о таком. — Я читала об этом, месье, и не выдумываю, — девушка слегка гордо дернула подбородком. — В книгах его еще называют ирисом болотным или речным. Больше всего он распространен по берегам реки Лис, и там его назвали Флер-де-Лис, что буквально означает «лилия».       Граф слушал нежный голос Лавальер, завороженной золотистыми лепестками небольшого цветка, очертания которого так долго мучали его в кошмарах раньше. Раньше… Сама рассказчица же чувствовала, как что-то тяготит его, но не смела и предположить, что именно, лишь надеясь, что не сказала чего дурного. — Так все и зовут его водяной лилией и даже не догадываются, скольких свойств его лишают себя!.. Из высушенных корневищ можно изготовить душистое масло, отвар от кашля, мазь, обеззараживающую раны… Очень много всего. В том числе и порошок, о котором я вам говорила. — Ваши глубокие познания, право, достойны восхищения, мадемуазель, — наконец, нашелся со словами граф, пытаясь заглушить ноющую боль в груди ее голосом. Сам себе не веря, он был обрадован тем, что истории у его гости не заканчивались. — Благодарю, — она скромно улыбнулась. — Как жаль только, что на наших угодьях ирисы не растут и никак не хотят приживаться, как я ни старалась!       Атос про себя мрачно усмехнулся: от этих проклятых цветов он с удовольствием бы избавился, однако с появлением Рауля в его жизни стало не до них… И все же история эта сумела поднять, всколыхнуть что-то со дна его души. Отчего вдруг Провидение ниспослало ему эту девушку, решившую истолковать ему то, о чем бы он пожелал не вспоминать до конца дней своих? Или расценить ему это даром, которому словно под силу подменить воспоминания, назвав лилии ирисами с реки Лис? Бог свидетель, воспоминаний было предостаточно… — На все воля Божья, сударыня, — произнес граф, вновь сосредоточившись на ней. — Вас это так печалит? — Человеку всегда чего-то не хватает для счастья, — вопреки ожиданиям улыбнулась Луиза, обезоруживая простым, чистым взглядом. — Он мнит, что, получив что-то заветное, обретет покой и удовлетворение, но это не так. Ничто материальное не дарует покоя, лишь принятие… Как то — лилия долин, цветок смирения, а не удовольствий, к которым стремится человеческая сущность. В Священном Писании говорится о лилии среди терновника, благоухающем цветке, выросшем вопреки, словно о сердце, истерзанном тягостью жизни, сокрушенном. Но не позна́ющим истинного счастья, избежав терний.       Граф был уверен, что молчал, однако слова ее словно отвечали — тому, что никогда бы он не произнес. — Прошу, не удивляйтесь, месье, — Луиза смутилась тем, что нашла в его взгляде, — мой брат слыл неплохим стихослагателем и вдохновлялся этими строфами. — Вы полагаете, и в них говорится об ирисах? — Не думаю, — Луиза пожала плечами и собиралась продолжить мысль, но вдалеке за их спинами послышалось лошадиное ржание, заставившее опомниться. Да и дорога становилась все более солнечной, и они развернулись туда, где под ногами играла светотень. — Все-таки речь идет о полевом цвете, а ирисы растут на мелководье. У лилий более выраженный аромат, который она не утеряет, если будет сорвана или растоптана — подобно как распятый Иисус не утратил силы своей, остался самим собой… Простите, месье, я не хочу проявить дерзость, однако, скажите, что-то из моих слов задело вас? — Нет, сударыня. Напротив, ваши слова откликаются в моей душе и умиротворяют ее. Мне вспоминается все то, о чем вы изволите говорить… Суламита сравнивает себя с лилией из скромности, жених же ее, Соломон, видя это, говорит об образе великой красоты, несравненности с другими женщинами, как несравненна лилия с терниями. — Я помню эту песнь, ваше сиятельство, — Луиза кивнула и вдруг покраснела, — она о любви. Но такое там описано… что едва ли поддается объяснению. Нечто высокое, недоступное… Кажется, там говорилось о болезни от пламенной любви... Почему-то брат всегда отмахивался от моих вопросов и не желал объяснять. Странный он...       Так непосредственно она рассуждала о супружеском таинстве, что граф едва сдержал улыбку: поистине, лишь в провинции можно было лицезреть юную душу, не очерненную похотью от истин, рассказанных раньше срока. — Вашего брата, мадемуазель, не в чем упрекнуть, — осторожно ответил граф. — Ибо правда эта может открыться лишь душам, связанным Господом, которые предстали перед ним по всем правилам. — Так вот все-таки как, — пробормотала Луиза, кивая. — Да, я догадывалась об этом.       В мыслях этих она не заметила, как они приблизились к месту, где оставили лошадей, и тоска бесформенной кляксой омрачила сердце. — Могу я оставить его себе? — девушка взглянула на графа из-под ресниц, ласково держа в руке ирис, и он не мог с точностью сказать, от кого исходил сладкий цветочный аромат. — Срежьте все, если желаете, раз все полезные свойства содержатся в луковице. — Нет, мне будет достаточно одного, — Луиза кротко улыбнулась, когда они остановились подле лошадей. Она могла поклясться: во взгляде графа, не гневливом, но властном, не хладнокровном, но спокойном поистине можно было утонуть, погибнуть — и в момент этот ей показалось, что так и произошло. Грудь часто вздымалась, сердце в ней гулко стучало, словно стремилось ближе… К тому, кто так же не мог понять причины странных чувств, которыми сменились другие, черствые, но такие привычные. Сами же чувства были графу ясны как белый день, и осознание сие убивало похуже некоторых. Казалось, проткни его кто-нибудь шпагой — не было бы так больно, как чувствовать это и видеть в лучистых серо-голубых глазах напротив ответ. — Я провожу вас до границы, сударыня, — граф опомнился первым и произнес все, взывая к остаткам стали, делавшей его неуязвимее.       Луиза, сама не своя, вскочила на спину лошади и легким галопом направила Фебу вслед за лошадью графа, который весь путь держался впереди. Сердце было тяжело, как если бы до этого было легким, полым, а теперь же налилось свинцом. Впервые неизвестность так пугала ее, ведь одно — страшиться неизведанного извне, и совсем другое — когда неизведанное таилось внутри. — Сударыня, — на прощание обратился к ней граф, глухим голосом нарушив тишину, — я редко даю советы. Однако же на сей раз ситуация требует того. Прислушайтесь к нему, и, быть может, однажды вы поймете, что сделали верный выбор. Отныне не появляйтесь здесь. Не ищите встречи со мной, каким бы ни был предлог, и я не стану искать ее. — Это действительно совет, месье? — едва слышно спросила девушка. — Или ваша воля?       Граф вновь послал ей взгляд, на сей раз острый: вопрос ему явно не пришелся по душе. Но молчание тоже способно было отвечать. — Как вам будет угодно, ваше сиятельство.       Одному Богу было известно, каких сил ей стоили эти слова, этот сдержанный тон, этот прямой, холодный взгляд!.. Однако одной Луизе было не ведомо, что глаза ее были не столь послушными, что ни на миг они не соврали, отказываясь подчиняться разуму, покуда верно служили глупому сердцу. А уж что было на душе у графа, никому не дано было познать…       Луиза осадила Фебу, чтобы та пошла шагом, лишь когда вдали стал виден Лавальер. Как горько было на сердце, отчего-то казавшимся отверженным… Но почему, если она его не предлагала? Ведь ни в словах, ни в действиях ее не было того, в чем можно было упрекнуть ее или уличить в подобном…       Вернувшись, девушка обнаружила и мать, и опекуна дома, однако быстро откланялась с тем, чтобы отдохнуть: ей казалось, что уже наступил вечер, тогда как на кухне еще только готовился обед. Детская травма, которую Луиза получила, упав с лошади, давала о себе знать, и спина болела после пешей прогулки, хоть и непродолжительной. Тяжелее было лишь где-то в груди.       «Какая, право, странная болезнь, — думала она, вымотанная, глядя на утонченный ирис в маленькой вазе, — нападает, стоит лишь побывать в Бражелоне…»