Всегда Малфой!

      Гермиона, нахмурив брови сидела у окна, будто пытаясь прожечь взглядом конверт, который лежал перед ней уже третий день — плотный, аккуратный, идеальный, как и он сам.       Она была в Лондоне всего несколько дней. Дом на площади Гриммо казался слишком большим и холодным, несмотря на липкую жару снаружи. Июнь она провела у родителей, стараясь быть «просто Гермионой». Почти в самом начале каникул пришло письмо от Рона: он звал её погостить и «помочь с прорицанием». Фраза звучала невинно, но Гермиона слишком хорошо знала, что он имел в виду.       К разговору с родителями она подготовилась заранее: с самого возвращения вскользь упоминала «летний лагерь для лучших учеников». И когда настал момент — родители, хоть и с тяжёлым сердцем, отпустили её.       Филин Малфоя прилетел в то утро, когда чемодан уже стоял у двери. С тех пор прошло три дня. Сначала было просто некогда — дорога, хлопоты, обустройство. А потом стало страшно. — Глупости. — Пробормотала она, щурясь. — Наверняка очередное его высокомерное возмущение. Не извиниться же он решил, в конце концов.       И всё-таки вскрыла. Изнутри, мягко шурша, выпала камея, розовая. Она замерла. Малфой и розовый? Это было… странно. Он всегда выбирал холодные цвета — серебро, сталь, чёрный. Всё дорого, сдержанно, без намёка на нежность. А это тёплый оттенок, почти стыдливый.       Она перевернула камею в пальцах. Розовый блеснул на свету и неожиданно напомнил ей её собственные щёки — те что вспыхивали когда они спорили. Он конечно замечал, но никогда не дразнил. Только улыбался уголком губ, будто знал, что победил.       На дне конверта лежал листок. Несколько неуверенных карандашных линий: круг, второй, третий, шарф. Снеговик. Неловкий, милый и немного грустный.       — Снеговик, Драко? — тихо сказала она, и уголки губ предательски дрогнули.       Скрипнула лестница — кто-то поднимался наверх.       Дом на площади Гриммо не спал никогда. Даже за полночь где-то хлопали двери, по лестнице крались шаги, шептались в коридорах. Внизу кто-то пил остывший чай, просматривал свитки. Молли угощала тех, кто вернулся со смены, и говорила усталым голосом, что всё будет хорошо. Люпин приносил новости, Тонкс роняла чашки и шипела, извиняясь. Даже Кикимер, вечно ворчливый, стал частью этой странной, живой машины.       Когда появлялся Дамблдор, воздух будто выпрямлялся: тревога отступала, становилось легче дышать. Но стоило ему уйти и тишина сгущалась снова — вязкая, тревожная. Каждый был занят чем-то важным.       Поздней ночью она сидела на лестнице, слушая гул новоприбывших голосов из кухни. В этом доме все выбрали сторону, все знали, где их место и они не просто верили, а действовали. И чем дольше Гермиона наблюдала за ними, тем яснее понимала, какой ценой достаётся эта уверенность. Каждый здесь чем-то жертвовал — покоем, безопасностью, иногда семьёй.       А он… Он тоже делал выбор, только другой. Она не знала, ненавидит ли его за это или жалеет, ведь понимала, как растят таких как он: из страха, из долга, из имени. Когда всё решено за тебя, разве ты сам виноват?       Мысли возвращались к родителям. Они всё ещё ничего не знали — ни о войне, ни о том, что маглорожденные теперь первые в списке тех, кого будут искать. Они верили, что их дочь просто учится, а Гермиона не знала, как объяснить им что за мир надвигается.       Часто ей было мучительно стыдно за Гарри. За то, что он там, в одиночестве, ничего не знает — потому что Дамблдор запретил говорить. И за то, что она сама — часть этой тишины.       Гермиона поднялась в спальню, вернулась к окну, долго смотрела на лист с неловким снеговиком, потом взяла перо. Чернила легли чётко, почти холодно. Пусть он сам решит, что услышать — упрёк, прощание или что-то ещё. «Он растает. Всё когда-нибудь тает, Драко». Она посмотрела на пергамент ещё раз, запечатала письмо и полная решимости отправить его утром, наконец легла спать.

***

      Прошла неделя. Письма из дома приходили регулярно — аккуратные, вежливые, до тошноты правильные. В них не было ни тепла, ни тревоги, ни даже привычных маминых нравоучений. Просто строки, написанные по обязанности.       Но хуже всего было что она молчала.       Шесть дней, как он отправил то дурацкое письмо и камею, шесть дней, за которые можно было сто раз пожалеть, сто раз придумать оправдание, сто раз убедить себя, что ему всё равно. Но не убедил.       Блейз, Тео и он проводили дни в разъездах по Италии — солнце, пыль, каменные улочки, запах лаванды и старого вина. Красиво. И совершенно невыносимо. Ни разговоров, ни смеха — только вежливые реплики и редкие попытки шутить, которые тут же глохли.       Два дня назад в поместье появилась миссис Забини. Улыбка всё та же — широкая, чарующая, но глаза потускнели, а под скулами легли тени. Поздно ночью он слышал, как она спорила с матерью в гостиной. Мадам Серена просила уехать, если понадобится — бежать за границу, Изабель отвечала, что выбора нет, но она знает, что делает. Нонна умоляла хотя бы оставить внука, но миссис Забини была непоколебима. Эта ночь надолго врезалась в память — голоса, которые шептали, срывались, плакали. И странное ощущение, что мир стал другим и вот-вот начнёт рушиться.       А потом пришло письмо.       Совa опустилась на край стола, когда он пил вечерний чай в саду. На первый взгляд — обычный конверт, но он узнал почерк сразу. Сердце толкнулось в груди, и он поспешно спрятал дрожь в руках. Лениво, будто ему всё безразлично, Драко взял письмо, допил чай и неторопливо направился к дому. А потом, убедившись, что никто не видит, почти бегом поднялся по лестнице, захлопнул за собой дверь и разорвал конверт.       Внутри был один-единственный лист, короткий, почти невесомый, как издевка. Драко развернул его — пальцы вдруг стали холодными, будто касались льда.       «Он растает. Всё когда-нибудь тает, Драко».       Сначала ничего, просто тишина, только слышно, как за окном щёлкают цикады, а потом волна. Гнев, будто задетая гордость: она посмела шутить, так ответить? Укол, где-то под рёбрами и наконец странное, почти болезненное облегчение. Она ответила. Он перечитал письмо ещё раз, потом снова. Ни намёка, ни объяснения — просто слова, которые не отпускают.       — Чудесно, Грейнджер, — хрипло сказал он сам себе. — Просто восхитительно.       Он бросил лист на стол, но через секунду вернул обратно, аккуратно разгладил уголок, словно боялся повредить. Вечернее солнце легло на бумагу тёплым светом, и чернила будто блеснули, как от слезы.       Он хотел смеяться, но не смог, хотел написать ответ, но не знал, с чего начать. Всё что приходило в голову, звучало либо глупо, либо слишком честно. В конце концов он просто сел, опустив голову, и долго сидел так, пока за окном не стемнело. Он не заметил как на пороге появился Тео.       — Нашёл наконец-то, кого изводить своим взглядом? — лениво спросил он, кивая на письмо. Драко не ответил.       — А-а-а, значит всё-таки она. — Заключил Тео и присел напротив, закинув ногу на ногу.       — Снейп бы гордился твоей наблюдательностью. — Процедил Малфой. Тео усмехнулся.       — Ты неделю ходишь как тень, Малфой. Даже Блейз начал думать, что у тебя несварение от тоски.       — У меня дела. — Коротко ответил Драко.       — Конечно. Особенные, те которые приходят на крыльях сов и пахнут девчачьими чернилами. Малфой хотел что-то бросить в ответ, но передумал. Сложил письмо, аккуратно спрятал в ящик стола.       — Она ответила? — Тео говорил без насмешки, скорее спокойно, даже осторожно.       — Да.       — И?       — И всё.        Тео кивнул, будто понял.       — Это… лучше, чем ничего.       — Не уверен. Они сидели молча. Снаружи доносился плеск фонтана, где-то далеко звенела посуда, Тео встал, подошёл к окну, задумчиво посмотрел на сад.       — Утром я возвращаюсь домой, — сказал он негромко. — Отец решил, что для меня «правильнее» находиться в поместье Ноттов.       — Правильнее? — усмехнулся Драко.       — Может и бред, но хотя бы стены родные.       Он повернулся, глядя на друга.       — Не давай этим письмам делать из тебя идиота, ладно? Мы и так не знаем, что будет через месяц.       Малфой молчал. Тео пожал плечами и уже почти вышел, но обернулся.       — Хотя... если кто и способен на идиотизм из-за Грейнджер — то пожалуй именно ты.       Дверь за ним тихо закрылась, а Драко остался один. Он снова достал письмо, развернул, провёл пальцем по четко выведенным буквам и хрипло усмехнулся. Шесть дней совы приносили сухие письма от матери, скучные новости, короткие приказы от отца, но только не то, что нужно было. И вот два коротких предложения. Он перечитывал их снова и снова, пытаясь понять, что она хотела сказать. Жалеет? Прощается? Скучает? Драко не мог решить — злиться или смеяться.       Ночь была бессонной и полной мыслей, которые не давали покоя.. Он понимал что порядок — возвращается. Скоро будет новый мир, где каждый знает своё место, где не нужно прятаться и притворяться, что грязь и кровь равны.       Он думал об этом часто, но не вдавался в подробности, просто принимал как данность. Темный Лорд возвращает порядок. А Гермиона... Она не поймёт, никогда. Он знал её — упрямая, честная до тошноты, вечно спорящая, будто весь мир обязан оправдаться перед ней. Мир меняется, и он не был уверен, хочет ли видеть её по ту сторону этого порядка.       Взяв чистый лист, Драко долго смотрел на него, потом медленно написал: «Говорят, в Лондоне невыносимо жарко. Скучаешь по холодам?» Он перечитал, усмехнулся — и всё же не стал зачеркивать. Это было глупо, нелепо, совсем не то, что хотел сказать, но если она всё ещё знает его то поймёт.       В дверях снова появился Тео, с нарочитой важностью объявив:       — Завтрак готов, сэр.       — Уже утро?       — Вообще-то да. Ты так и не ложился?       — Не мог уснуть, — рассеянно ответил Драко. — Сейчас спущусь.       Тео вздохнул, качнул головой и ушёл. Когда дверь хлопнула, Драко снова остался один. Порыв ветра тронул письмо — он поймал его, прижал ладонью к столу, решив, что не готов отпускать его, как бы сильно ни дул ветер.