Всегда Малфой!

      Дом Ноттов встретил Тео тяжёлым, почти осязаемым молчанием. Стены, полы и лестницы будто стали чужими — поскрипывали, ворчали, настороженно откликались на каждый шаг. Комнаты дышали усталостью, пропитанной неделями, когда в доме никто не уважал границ.       Отец, похудевший и постаревший, сидел за столом. В глазах — тени недосказанного, на щеках — впадины, словно кто-то выкачал из него силы. Рядом метался домовик, перемотанный в тряпки, как в грубые бинты. На его теле — ожоги, ссадины, следы чар; каждое движение отдавалось болью, но он продолжал выполнять обязанности так, словно никого не хотел тревожить.       — Ну что, вернулся? — неожиданно бодро произнёс Нотт-старший и жестом пригласил сына присесть. Домовик лишь глубоко поклонился.       — Спасибо, я уже позавтракал, — ответил Тео и окинул гостиную взглядом. Гости всё ещё были здесь.       Он прошёлся по дому — медленно, молча, внимательно. Видел, как один из мужчин лениво перебирает книги на полке; как другой роется в шкафу, будто проверяет, что можно «позаимствовать»; как третий, развалившись на кресле, говорит так громко, словно это его дом, а не Ноттов. За неделю их смелость превратилась в наглость: они шныряли по комнатам, опустошали тайники, пользовались вещами хозяев, будто Тео и его отец здесь лишние. Каждый шаг незваных гостей звучал вызовом.       Ровенор Нотт этим летом почти не бывал дома, поэтому когда он спустился к завтраку, Тео на секунду даже замер — редкое событие. Отец выглядел измученным, но держался так, будто отказывает себе в праве признать усталость.       Завтрак состоял из коротких, неловких попыток Ровенора завязать разговор. Он начал издалека, спросил о времени проведенном в Италии, о друзьях, о поездке в целом — но все вопросы рушились о сухие, осторожные ответы сына. Разговор не клеился, будто между ними стоял не стол, а невидимая стена, выросшая за все эти годы.       Наконец, раздражение прорвалось в голосе Ровенора:       — Что тебя не устраивает на этот раз? — он отбросил газету, резче чем хотел. — Что с твоим выражением лица? Ты был с друзьями, провёл время так, как хотел. И дом, заметь, уже не такой пустой, как раньше. Всё, насколько я понимаю, именно так, как тебе и нужно.       Он говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась усталость — и тихая обида, будто сын чем-то его подвёл.       Тео медленно положил вилку, не поднимая взгляда сразу, будто собирал слова, чтобы не сорваться слишком резко.       — Я рад был побывать с друзьями, — начал он осторожно, ровно. — Правда рад. Но ходить с блаженной улыбкой не мой талант.              Ровенор приподнял бровь.       — И что же тебе мешает? — спросил он уже тише, но с явной настороженностью.       Тео поднял глаза, и раздражение прорвалось в голосе быстрее, чем он хотел:       — Твои гости. Они ведут себя как хозяева.       Ровенор коротко усмехнулся — сухо, почти холодно. В этом звуке было что-то от презрения, что-то от усталости. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки.       — Мои гости? — переспросил он с лёгким наклоном головы. — Ты больше не носишь фамилию Нотт?       — Ношу. — Резко, но без крика ответил Тео. — Я Нотт, но я их не приглашал.       — И разумеется, не тебе их выгонять. — Лениво заметил Ровенор, снова берясь за чашку.       — Я не об этом, — раздражение прорезалось чётче, голос стал твёрже. — Они слишком много себе позволяют в нашем доме, а ты молчишь.       Ровенор посмотрел на него поверх чашки долгим, изучающим, почти насмешливым взглядом.       — И чего же ты хочешь, мальчишка? — протянул он с едкой мягкостью. — Чтобы папа пошёл и поругал дядек, которые взяли твои игрушки?       Тео едва не задохнулся от обиды.       — Нет… я…       Но Ровенор уже поставил чашку на блюдце, наклонившись вперёд, его голос стал ниже и холоднее.       — Ты забываешь, юнец. Это твой дом. И ты здесь хозяин. Если тебя что-то не устраивает — покажи характер, объясни им как я тебя учил. А если ты не способен навести порядок… — Ровенор чуть усмехнулся, но улыбка была жестокой. — Значит, они всё делают правильно.       Он поднялся, допил остатки кофе одним глотком и даже не взглянув на сына, направился к выходу. Тео остался сидеть в тишине, переваривая каждое сказанное слово.       Возможность показать, кто в доме Ноттов настоящий хозяин, выдалась Тео уже в тот же день. За несколько суток молчаливых наблюдений он успел разобраться в иерархии незваных гостей. Их негласным предводителем оказался мужчина по фамилии Спарк — моложе Ровенора, но с тем же неприятным холодом в глазах, от которого хотелось отвернуться. Его улыбка была хищной, а одежда, судя по всему, заимствованная из сундуков давно умерших Ноттов, висела мешком и дурно пахла сыростью и потом.       Именно он, лениво бросившись со своего места, сообщил собеседнику:       — Кажется, очередь осмотреть третий этаж.       Затем Спарк скользнул по Тео взглядом, полным неприятной насмешки, и уверенно направился к лестнице. Несколько долгих секунд — тяжёлых, сопротивляющихся потребовалось Тео, чтобы вспомнить слова отца и что важнее, согласиться с ними. Он догнал Спарка на площадке второго этажа, остановился в шаге от него и заставив голос звучать твёрдо, произнёс:       — Туда нельзя.       Спарк обернулся медленно, будто удивлённый смелостью помехи.       — Да? И кто сказал?       — Я.       Спарк хмыкнул и снова эта улыбка, похожая на оскал.       — С какой стати ты тут что-то решаешь, мальчишка?       — С той, что я Нотт. — Не отступил Теодор.       Ответа не последовало — только вспышка. Палочка Спарка выметнулась вперёд так быстро, что Тео едва успел понять, что происходит. Заклинание швырнуло его в сторону; он впечатался лицом в стену, и от резкой боли глаза наполнились предательскими слезами. Из носа потекла кровь, капая на тяжёлый красный ковёр.       — Я иду, куда хочу, и делаю, что хочу. — Голос его был лениво-высокомерным. — А ты ещё слишком мал, чтобы пытаться мне что-то запрещать.       Он развернулся снова к ступеням, уверенный, что разговор окончен. Тео поднялся. Медленно. Глубоко выдохнул. Руки дрожали — но сжимали палочку так крепко, что побелели костяшки.       — Incendio.       Вспышка пламени вышла у него почти неожиданно сильной. Спарк вздрогнул, закричал и потеряв равновесие, рухнул на пол, охваченный огнём. Жар мгновенно подхватил его одежду, и воздух наполнился резким запахом палёной ткани. На нижней площадке и вокруг в секунды собралась толпа: напряжённая, растерянная. Тео бросил на всех короткий, ледяной взгляд, а затем снова поднял палочку.       — Aguamenti!       Струя воды, неожиданно мощная, особенно для первого раза, ударила точно в цель. Пламя погасло с шипением. Спарк остался лежать на полу, тяжело дыша, обожжённый, дрожащий, дымящийся. Его глаза метали злость, но подняться он не пытался. Тео сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он навис над ним, низко склонился , и тихо, почти ласково, произнёс:              — Не забывай, кто ты. Безродное ничтожество в чужом доме. Благодари, что жив.       Он вытер кровь тыльной стороной руки, поднял подбородок и не удостоив никого ни одним лишним словом, развернулся и пошёл вверх по лестнице мимо оцепеневших гостей, будто их вовсе не существовало.

***

      Филин врезался в ночь так резко, словно в саму тишину. Гермиона вздрогнула — час был слишком ранний даже для самых срочных вестей. Птица тяжело опустилась на подоконник, и сердцу понадобилась доля секунды, чтобы узнать почерк. Малфой.       Она стояла у окна, не решаясь вскрыть конверт. Комната пахла пылью, старым деревом и дымом от защитных чар, а в дальнем коридоре громко храпел Рон, не подозревая о драме, разворачивающейся у окна. И всё же среди всего этого хаоса её внимание упиралось только в аккуратные буквы — холодные, выверенные, раздражающе ровные.       "Говорят, в Лондоне невыносимо жарко. Скучаешь по холодам?"       Она усмехнулась — глупо, нелепо, по-детски. Конечно скучает, но не признается. Перо оказалось в руке само собой.       "Я больше люблю тепло. Этим летом я наслаждаюсь солнечной погодой.       А ты всё ещё прячешься от солнца, боясь растерять свой идеальный оттенок бледности?"       Никаких приветствий, никаких эмоций. По крайней мере на бумаге. Филин сорвался с подоконника так стремительно, будто знал как сильно его ожидают в Италии.       Драко сидел в глубоких садовых креслах, лениво наблюдая, как ветер шевелит виноградные листья. Солнце жгло так, будто мстило за то что он столько лет его избегал, воздух висел неподвижно, море шумело где-то вдалеке и всё это вместе было невыносимо. Он уже почти привык к этому раздражающему ожиданию когда письмо опустилось на стол вызывая довольную ухмылку.       "А ты всё ещё прячешься от солнца..." — строчка казалась простой, но сквозь неё пробивалось то самое, тёплое, упрямое, от которого невозможно спрятаться.       — Улыбаешься как идиот, — заметил Блейз, проходя мимо с чашкой кофе.       — Просто жарко, — отозвался Драко, не отрывая взгляда от письма.       — Перегрелся?       — Возможно.       Он усмехнулся и какое-то время вертел перо в пальцах, будто оно само должно было подсказать нужную фразу. Слова не приходили — слишком много хотелось сказать и слишком мало позволял он себе. В конце концов чернила легли на пергамент:              «Солнце переоценено.       К тому же некоторым жара бьёт в голову.       Я предпочитаю оставаться хладнокровным.»       Он отправил письмо почти поспешно, будто боялся передумать. И только когда очередная сова растворилась в небе, осознал, что снова ждёт ответа, которого так и не было ни следующим вечером, ни даже через день. На четвертый день он уже заставлял себя не смотреть в окно слишком часто, убеждал Блейза, что ему всё это совершенно не важно.       Когда тихий шелест крыльев наконец нарушил сонную тишину гостиной, он почти не удивился — скорее выдохнул, будто возвращая себе забытое дыхание. На пергаменте было всего одно предложение:       «Похоже, нам действительно не суждено посидеть вместе за чашкой чая — слишком уж разные у нас предпочтения.»              Он перечитывал строчку снова и снова, чувствуя, как предательский уголок губ поднимается, в очередной раз за последние дни.       — Не суждено, говоришь? Ну уж нет, Грейнджер. — Сухо фыркнув, он нацарапал на пергаменте ответ.       «Думаю, я бы смог пожертвовать своим комфортом и пережить чашку под Лондонским солнцем,       если тебя это действительно так огорчило.»

***

             Дом на площади Гриммо жил своей полу злой, полу безнадёжной жизнью. Лестница скрипела даже тогда, когда никто не ходил, стены посвистывали, портреты предков Сириуса косили обвиняющие взгляды. Гермиона сидела прямо на полу среди кучи старых амулетов и книг, уставшая, взлохмаченная, в пятнах пыли и гари. В одной руке щётка, в другой письмо.       — Высокомерный индюк, — выдохнула она, чувствуя как щеки предательски нагреваются.       "Как мило с твоей стороны.       Но я лучше выпью яду в компании тролля."       Она сама удивилась, насколько ровно вышли буквы для человека, который едва сдерживает раздражение. Обычно в такие моменты перо дрожит, мысли скачут, но сейчас ни одной помарки. Только отчётливое чувство, что она слишком много думает о человеке, который сводит её с ума. Гермиона откинулась назад, выдохнула, перечитала написанное и, вместо того чтобы исправить тон на более спокойный, лишь решительно кивнула. Пусть так.       Сова нетерпеливо переступила когтями по подоконнику, словно подгоняла её. Гермиона свернула письмо, закрепила лентой и прежде чем отпустить птицу, задержала кончик пальцев на пергаменте.       — Вот и получай, Малфой, — пробормотала она, чувствуя как что-то тёплое и тревожное сжимается в груди. — Сам напросился.       Сова взмыла в тёмное окно, растворяясь в ночи и только тогда Гермиона позволила себе закрыть глаза, совсем ненадолго, прежде чем дом снова зашипел и потребовал её внимания.

***

      Следующим вечером в Италии уставшая сова, преодолев длинный путь, наконец опустилась на край стола с привязанным к лапке посланием. После того как Драко аккуратно отвязал пергамент, птица поспешила удалиться.       Он прочитал строки, пытаясь сдержать смех, в мыслях сразу возникла картина: Гермиона краснеет, раздувается от раздражения, возмущается, а потом, с самодовольной ухмылкой, строчит ответ. Мысли о её эмоциях пробудили в нём почти детское желание сделать паузу, заставить её ждать, терзаться сомнениями и ожиданием, дать ей прочувствовать ту же непростую смесь нетерпения и беспокойства, которую испытывал он сам. Драко положил письмо в сторону, медленно уселся за стол, не сумев сдержать лёгкий смех — и тут же привлёк к себе внимание ужинавших рядом. Блейз только закатил глаза.

***

      Тем временем в Лондоне Гермиона продолжала войну с домом Блэков, стараясь сосредоточиться на хозяйстве. Мысли, как настырные мотыльки, неизменно возвращались к нему, и несмотря на усталость и раздражение, тихое, упрямое ожидание оставалось с ней, как тень.       Через три дня беспокойство начало раздражать её. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому взмаху крыльев за окном, проклиная и себя за эту глупость, и Малфоя за то, что заставил её думать об этом.       К концу недели злость уступила место чему-то более тихому и упрямому. Гермиона сидела одна за столом, перебирая старые книги с заклинаниями и собственные мысли, когда вдруг окно дрогнуло от резкого удара крыльев и в комнату ворвался воздух, смешанный с ночной прохладой и запахом дальних дорог.       «Сомнительный выбор, Грейнджер. И всё же ты продолжаешь писать мне.       Выходит, компания тролля не так уж тебя устраивает.»       Лёгкая злость сменилась тихим облегчением, и вместе с этим почти истеричным, но очень коротким смехом. Она понимала что ждёт его так же, как он ждёт её. — Малфой… ты невыносим, — выдохнула вслух, почти сама себе, раздражённо и с улыбкой одновременно. — И всё-таки, через пару недель снова школа. Буду видеть его каждый день. И скажи мне честно Гермиона, радует это тебя или огорчает?