Серебряный

Мои окна заклеены скотчем —

Никому не видать тех проблем,

Что я прятал в своём доме ночью.

Улыбаясь я ждал в нём рассвет

ТВОИ КОШМАРЫ

      Усталость обрушилась на Игоря сразу, как только он перешагнул порог, надавила на плечи, лишила желания есть — он брякал пустой посудой, перекладывая из стороны в сторону, пребывая в мыслях далеко за стенами квартиры. Второй день подряд с момента обнаружения в гараже Щербина дневника и фотографий, Кузнецов просыпался слишком рано, а возвращался домой хорошо, если до полуночи. Принимал душ, ложился, закрывал глаза и пытался уснуть, но не мог. Ворочался, думал, представлял. Впервые он допустил ошибку, ставя себя на место жертв, малолетних дурочек, что соблазнял и принуждал Щербин, разводя на фотографии, а потом для более мерзких вещей. И содрогался от ужаса. Сколько ещё тайн они раскроют, когда досконально перероют вещи покойного, сколько жертв найдут по фотографиям и видео, которое с трудом выдерживали такие крепкие психикой люди, как Горшков и сам Игорь. Уж лучше бы там пытали, отрезали пальцы, выдирали зубы, заливая всё криками и кровью, но это…       Весь отдел, прознавший о деле Щербина, притих в ожидании. По его узким совдеповским коридорам мышью перебегал от кабинета в кабинет свистящий шёпот, обрастая всё более и более жуткими слухами. Он морозной корочкой холодил сердца, оседал на плечах, щекотал любопытство тех, кто был совершенно не причастен к делу.       Все готовились к буре. И она не заставила себя ждать.       Когда Краснов созвал весь отдел в единственное просторное помещение — собственный кабинет, — там и продохнуть было невозможно: все жались друг к другу, тёрлись спинами, плечами, неосторожно наступали на ноги и вытягивали шеи, пытаясь разглядеть настроение начальства. Тот был не просто недоволен — взбешён. Его тихий и спокойный город, где самое громкое убийство, ославившее Дневорск на всю страну, произошло в далёком шестнадцатом году, вновь отличился. И чем? Педофилом, двадцать лет работавшим в школе. И если это была пощёчина, то удар под дых нанёс столичный Следственный Комитет, сообщив о приезде важного человека, целого заместителя начальника следственного отдела. Игорь ещё тогда тихо заметил Лукину, что теперь и цыганам придётся не шибко хорошо — возьмутся за каждого, кто отметился в подобных делах, а накопилось их дохрена и больше. Краснов рычал, лаял, брызгал слюной, но всё это не более чем бессилие против собственной системы, любовно вскормленной коррупцией, на которую он прикупил новенький автомобиль и построил двухэтажный дом на даче. Теперь ему грозила отставка, как шептались в стенах отдела, но Горшков, будучи ближе к начальнику УВД, лишь неопределённо пожимал плечами и продолжал изучать материалы дела, которые вскоре перейдут СК.       За последние два дня Игорь вымотался и почти не реагировал на внешние раздражители: ни на долбившуюся в дверь соседку с её недовольством на пьющего погранца, ни на музыку в два ночи от соседей сверху, ни на перебравшегося в его кровать найдёныша. Тот грел бок, словно раскалённая печка, окутывая изнурённое тело теплом, доверчиво жался, обнимая сонного Кузнецова и утыкаясь носом в плечо. И в этом не было тем манящим распущенностью соблазнением, которое позволял Зверев, лёжа на диване. Найдёныш был другим: тихим, неприхотливым, но прилипчивым — Игорю с трудом удавалось уговорить остаться дома, тот продолжал рваться на улицу.       В пятницу же случилась первая странность. Вернувшийся Игорь не успел подняться на свой этаж, как заметил на бетонных ступеньках капли крови. Было их много, тянулись по всему пролёту, а ближе к площадке веером застыли чернотой на зелёном поле потрескавшейся стены. Игорь насторожился, осторожно переступал через ступеньку, разглядывая молчаливые двери, поднялся на свой этаж и нахмурился, заметив приоткрытую дверь собственной квартиры. Совсем чуть-чуть, будто Игорь решил не запираться, пока выскочил за хлебом в соседний магазин, и теперь из этой узкой щели лился тёплый свет. Он переступил порог, закрыл за собой дверь, представляя откуда на него могут напасть воры, и сердце зашлось волнением за найдёныша — один в квартире, мало ли что могло случиться.       — Ох, Игорёша, это ты, — из кухни выглянуло сморщенное, похожее на пожухлое яблоко, лицо соседки. — Слава богу, пришёл. Я уже звонить собралась, да как-то завертелась-закопошилась… Ох, ты, давай, разувайся-раздевайся и проходи скорее, я вам супчику наварила вкусного. Поешь с работы. Устал, поди?       Игорь качнул головой, оглядевшись по сторонам, изучая обстановку. Всё было на своих местах, разве что присутствовала Надежда Юрьевна, выбивавшаяся из общей картины привычного.       — Ты чего застыл, Игорёша, проходи, — поманила его Козлова и скрылась в недрах кухни, гремя посудой. — Ты на меня не серчай только, я лишь поблагодарить хотела за племянника твоего. Вон какой жених вырос, да приличный какой. А я даже и не поняла когда он к тебе приехать успел.       Кузнецов прошёл на кухню и тут же наткнулся на сидящего за своим любимым местом найдёныша. Тот поднял взгляд и Игорь почувствовал, как в безмерном море волнения просыпается вулкан злости. Красивое лицо Шоно алело свежими ссадинами, содранная кожа была на костяшках и фалангах, как если бы мальчишка устроил бой с тенью на стене. Ничего опасного, заметил Кузнецов, но помрачнел сильнее.       — Что это? — глухо спросил он, ткнув в постепенно сходящий с кожи синяк.       — Ох, Игорёша… — только и могла выдохнуть соседка, растерявшись. — А это…       — Вы его с Потапенко стравили, что ли?       — В каком смысле «стравила»? Никого я не стравливала, он сам вызвался помочь, Игорёш. Вышел, скрутил буйного этого…       — А в подъезде всё не кровью, а вареньем заляпано? — рыкнул Кузнецов и схватил найдёныша за ухо. — Я говорил тебе никому дверь не открывать, что ж ты не слушаешься.       — Больно, — процедил оскалившийся найдёныш, дёрнувшись.       — А когда вы друг друга мутузили не больно было? Щекотно?       — Игорёша, ну ты чего взъелся…       — Вы шли бы к себе домой, Надежда Юрьевна, пока я и вас к делу не приобщил за подстрекательство.       — Да что ты такое говоришь, Игорёчек. Да я же… он же…       — Вот и идите с богом, а сюда больше не суйтесь. Надо очень — наряд вызывайте, как это положено, а не ищите дураков.       Старушка покачала головой, растерянно открывая и закрывая почти беззубый рот, и посеменила прочь, вскоре оставив двоих мужчин наедине. Дышаться Игорю стало легче, и тот, пододвинув к себе табурет, сел перед найдёнышем, заглядывая в обиженные глаза. Шоно молчал, сжав упрямую линию, показывая отчуждение и не пытаясь даже смотреть в лицо Кузнецову. Как нашкодивший пёс, но не признающий вину, показалось Игорю.       — Ну, и кто кого?       — Я.       — Хорошенько отделал?       Тот пожал плечом.       — Я говорил чужим не открывать? Говорил. Зачем полез?       — Это было справедливо.       — А если бы он тебе череп проломил? Или ты его с лестницы шваркнул, а он шею бы сломал? Ты думаешь, я с ним разобраться не могу? Могу. А случись что — посадят меня, а не его.       — Мужчина должен защищать…       — Полиция защищает, — положив ладонь на макушку поникшего найдёныша, Игорь выдохнул. — Мужчина должен семью беречь, о близких думать, а не бабок соседских слушать и синяки получать. Понял?       Тот кивнул и вдруг, изловчившись, обнял Кузнецова, крепко прижимаясь горячим телом. Игорь невольно охнул, на мгновение растерялся, но сомкнул капканом руки, чувствуя, как по шее скользнули мягкие губы мальчонки. Внутри что-то отдалось, потянулось к Шоно, пытаясь поглотить идущий от гибкого тела жар, пробуждая в Игоре вожделение. Так было со Зверевым в тот злополучный вечер, теперь это происходит сейчас, пока чужие руки с удивительной силой прижимают к найдёнышу Кузнецова. Пальцы заскользили по спине вверх, перешли на обнажённую шею, зарылись в чёрные с редкой проседью волосы, заставив Игоря напрячься.       — Мен сююшке алдаттырар, — горячим выдохом прошелестело у самого уха. — Кородожыҥды кожо юлежейин деп       Найдёныш задышал чаще, обжигая покрывшуюся мурашками кожу, осторожными движениями пальцев изучая замершего Кузнецова. Тот чувствовал себя двойственно: нужно было остановить, пока всё не зашло дальше, чем могло, но тело, уже раз вкусившее удовольствие, отзывалось сладковато-ноющим желанием.       — Слушай, если ты хочешь остаться, то…       Чужие пальцы коснулись обветренных губ, заставив Кузнецова запнуться. Касались мягко, изучающе, бережно обводя контур рта, скользя лёгкой щекоткой по открытым участкам. Игорь посмотрел в глаза найдёныша и увидел два пылающих кусочка янтаря. Целые вселенные застыли в оранжевом льду, что смотрел на него с удивительной нежностью, затягивая Кузнецова в две чёрные полыньи зрачков. И сам не понимая почему Игорь потянулся к Шоно, прихватывая вместе с сорвавшимся дыханием найдёныша верхнюю губу. Они оба замерли, словно прислушивались к ощущениям, когда горячие подушечки обожгли щёку, мазнув по ней и спугивая невесть откуда взявшуюся смелость.       Игорь отстранился, но в следующую секунду к нему прильнул найдёныш, впившись неуклюжим поцелуем, сжав пальцами футболку на животе Кузнецова. Он был напорист, неумел, но с каждым мгновением дурманящей страсти, охватившей Игоря, казалось, Шоно учится и быстро.       Это не было похоже на горячие поцелуи Зверева, с животной страстью впивавшегося в Игоря, терзая рот, и не напоминали неумелые влажные попытки Женьки в одну из их редких встреч, когда тот вдруг потянулся к пыхтевшему Кузнецову, обнял за шею и прижал к себе. Но откликалось нежными касаниями Шевцова. Осторожными, мягкими, по-настоящему кошачьими, отзываясь в душе Игоря не столько воспоминанием, сколько забытым чувством любви.       Он скользнул ладонями по бокам найдёныша, обнял лицо и отстранился, ощущая общее с Шоно сожаление.       — Это всё здорово, но ты понимаешь, что творишь?       Больше всего Кузнецова волновало понимал ли он сам. Одного примера со Зверевым хватило, чтобы стать осторожным, внимательным, рассудительным, но он вновь сорвался, позволив другому диктовать свои условия. Неужели, так одиноко, что готов принять ласку даже от незнакомца? Может, стоит тогда выехать в большой город, снять на ночь какого-нибудь охочего до секса без обязательств паренька из «Хорнета», раз не спасает рука, и перестать вестись на любое подобие нежности?       Раскрасневшийся найдёныш вдруг нахмурился.       — Тебе не нравится?       Слова кольнули сердце. Было сказано с неожиданной обидой. Игорь пробежался глазами по всё ещё цепляющим футболку пальцам, стене, коленям, не зная, что ответить.       — В том-то и дело, что нравится, — выдавил он, чувствуя, как накрывает волна стыда.       — Хорошо, — кивнул найдёныш, но обида с лица не исчезла.       — Нет, не хорошо, — Игорь заводился. Вдруг вместо опьяняющей нежности его заполнила злость на самого себя, что повёлся в который раз на смазливое личико, даже не пытаясь отказать. Что с Костиком, что сейчас. — Не правильно всё это. Потом жалеть будем. Оба, причём.       — И сейчас жалеешь?       Игорь не ответил. Провёл по лицу рукой, уходя от требовательного взгляда волчьих глаз, тяжело поднялся и ушёл, бросив на прощание что-то про спокойную ночь и хороших снов, но сам думал какое, к чёрту, спокойствие, когда в груди барабанило взволнованное сердце.       А в субботнее утро его вызвонил некий Михаил, помощник Ковалёва, с просьбой приехать на разговор к Владиславу Дмитриевичу. Просил настойчиво, намекая о невозможности соскочить, предугадывая желание Кузнецова послать назойливого человека прямо сейчас, что Игорю пришлось согласиться. Шоно, неожиданно обнаружившийся на диване, а не привычно под боком, лениво зевнул, поглядывая сонными глазами на суетящегося Игоря, слушая недовольный бубнёж. Растрёпанный, умиротворённый, он не выглядел обиженным, заставив Кузнецова на мгновение остановиться, скользнуть глазами по изгибу спины, оголённым участкам кожи под бесстыже задранной футболкой и задержаться на выступающей тазовой косточке. Молодой и гибкий, ещё и выносливый, раз не успел замёрзнуть в лесу посреди пустой трассы, да и раны, почти затянулись.       — С тобой? — спросил найдёныш, привычно подгребая подушку под грудь.       — Нет, — выплюнул Игорь и дёрнул губой. — Съезжу, поговорю и разойдёмся. Заебал, козёл старый. Не спутайся с цыганами, сейчас бы дочка жива была. Нет же, жадность, сука, давит.       Кузнецов взмахнул досадливо рукой, оглядел себя в мутном стекле старого серванта, до которого так и не дошли руки, и уже хотел было уходить, но остановил поймавший за пальцы найдёныш. Тот успел соскочить с дивана и оказаться подле Игоря, потянулся ладонями к шее замершего опера, коснулся раскалёнными подушечками кожи и поправил ворот рубашки. Мгновение, длящееся почти вечность для задержавшего дыхание мужчины, только и смотревшего в искрящиеся золотом глаза, боясь отвернуться и потерять удивительную магию ожившего света внутри радужек. Будто застывшие капли чернил в янтаре.       — Я буду рядом, — тихо сказал найдёныш и мягко отстранился. Говорил он всё больше и всё чаще на русском, хоть и рубленными фразами.       Игорь сглотнул. Так, бывало, его провожал Ник, пытаясь оставить как можно больше касаний перед расставанием, поправляя растрёпанный вид молоденького сержанта. Последние мгновения их прощания всегда были запоминающимися, но мимолётными, почти невесомыми, но обжигающими. Никита любил порядок и чистоту, он терпеть не мог грязную посуду, несвежую одежду и запах тела, но почему-то ему нравилось дышать тем, как пахнет Игорь. Говорил о мужественности, волевом характере, преданности и честности, а потом…       Кузнецов прошёлся по волосам, грустно заметил о необходимости дойти до парикмахерской, а то оброс, как чёрт, и ушёл, закрыв за собой дверь.       Странность вторая появилась уже в кабинете Ковалёва, где его ждали задумчивые Владислав Дмитриевич, мешавший ложечкой чёрный кофе стоя у окна, и его давний друг Рустам Яношевич. Атмосфера, повисшая висельником на пеньковой верёвке, давила, как и обратившиеся взгляды мужчин к появившемуся оперу. Игорь коротко кивнул, не протянув никому руки — былое соперничество так и не растаяло, застыв глыбами взаимной неприязни, — и присел в свободное кресло, куда кивнул Ковалёв.       — Что нового скажете, Игорь Игоревич, — обратился после долгого молчания Владислав Дмитриевич, и голос его был тихим и суровым. — Как жизнь ваша? Дела?       — Не жалуюсь, — в тон ответил Кузнецов и оглядел кабинет.       Грамоты, сертификаты, портрет президента, взирающий на каждого находящегося здесь умудрённым годами взглядом, крепкий стол с резными ножками и ящиками, кресла удобные, в которых отчитывались на планёрках начальники отделов и смен — обычная деловая обстановка без особой вычурности, но имевшая привкус хорошего дохода. Что такой человек, как Ковалёв, забыл в маленьком городишке, Игорь не знал, но почему-то именно таких опасных людей Дневорск и приманивал. Шиманский, имевший репутацию мецената, вливавший деньги в развитие города, не даст соврать. Он тоже держал основной бизнес здесь, хоть семья, — двое детей и жена, — жили в столице. И конфликтов с цыганами у него было много, особенно в начале, когда отжимал у бывшего директора «Алтайлесстрой» технику за долги со своими рукопожатыми друзьями из Москвы, на которую зарился Ковалёв. Сейчас война между ними стихла, но не угасла, поэтому ни Владислав Дмитриевич, ни Максим Ярославович на одном и том же мероприятии не появляются.       А вот с Рустамом Яношевичем всё куда интереснее. Он от других цыганских баронов больше отличался: не было на нём цепей золотых, крестов, перстней, разве что дорогие часы из-под манжеты выглядывали, так Игорь и сам бы носил подобные, будь у него деньги. Аккуратен в одежде, очки в тонкой оправе, стильные, аккуратные, подчёркивавшие волевое лицо с тёмными глазами, смотревшими в упор на Кузнецова. Ещё Игорь знал, что детей своих в престижные университеты отправил, даже дочь благословил идти в ГИТИС, куда она и хотела. Говорили, всё из-за его отца, который цыганом был наполовину и прививший будущему барону культуру и важность образования. Да и сам Кемалов, вроде как, с дипломом. Иные твердили, что это всё безграничная любовь к детям, которых чета Кемаловых всё никак не могла завести, хоть и женился Рустам Яношевич рано — в семнадцать. Поэтому прощал Шандору все его выходки, покрывая и отмазывая. Привыкший к безнаказанности цыганёнок наглел с каждым годом, вытворяя вещи ужаснее и ужаснее.       И вот два самых опасных человека были перед лицом Кузнецова, у которого руки чесались достать пистолет и пристрелить каждого на месте за всё, что они творили.       — Это хорошо, — протянул Ковалёв и, сделав глоток, чуть поморщился. — Слышал, к нам в город важная птица прибудет. Аж из самой Москвы.       — Раз слышали, значит так и есть. Товарищ полковник вас-то точно предупредил заранее, — усмехнувшись, Игорь покосился на хмыкнувшего Кемалова и вновь упёрся взглядом в профиль Владислава Дмитриевича.       — Думаете, ваш Краснов с нами таким делиться будет? Если выгодой пахнёт — жопу подставит тому, кто больше даст.       — Да кому он в этой Москве нужен, — буркнул Игорь, сцепив пальцы. — Отчитается по раскрытым делам…       — Если бы всё так, Игорь Игоревич, — вступил в разговор Кемалов и открыл лежавшую под руками тонкую папку, отсчитал листы и вытянул нужный, по которому бегло прошёлся глазами и протянул Кузнецову. — Едет к нам в Дневорск не кто иной, как Сапыга Виктор Андреевич, заместитель начальника департамента и по совместительству старый приятель Шиманского. А это, как нужно понимать, не только интерес следственного органа, но и возможная переделка сфер влияния.       Игорь выгнул бровь. Он, простой старший лейтенант, когда-то и разворошивший осиное гнездо, нынче предпочитал не лезть во всё это вовсе, оставив на откуп своим не совсем чистым на руку товарищам. Все знали, с чьих подачек кормится местное УВД, и ничего с этим поделать не могли, а сейчас вдруг «переделка сфер влияния». Смешно.       — Вы же знаете, кто у нас мэр? Логинов — мальчишка молодой, выборы выиграл лишь потому, что за ним деньги Шиманского были, он и наобещал своему электорату всего и почти даром, как при коммунистах, а о главном умолчал.       — Это о чём же?       — Что хочет отдать город чеченцам, — Кемалов поправил очки, блеснув тонкими стёклами, когда Игорь, и без того скучавший от разговоров, его не касающихся, вдруг рассмеялся. — Зря смеётесь, Игорь Игоревич. Вы, конечно, большой молодец: убийство крестницы раскрыли, педофила нашли, хоть и поздно было, но ваш голос, как и голоса ваших коллег, утонет, когда Краснова уберут с должности за халатность и усадят на место удобного Шиманскому человека. А вы должны знать, что новая метла всегда метёт по-новому.       — А я-то здесь при каких делах, стесняюсь спросить. По-мне, хоть чёрт рогатый пусть в руководителях сидит, лишь бы делом заниматься не мешал.       — Думаешь, старлей, сейчас тяжело, а дальше лучше будет? — поставив кружку на край стола, Ковалёв прищурил глаза, впиваясь в Игоря. — Новый Краснов придёт и сразу всё зло пересадите и палки в бланках настоящие будут, не поддельные? Нет, старлей. Сядет тот, кто будет выгоден победившей стороне, и танцевать вы будете под его музыку, а не под собственную, какую совесть нашёптывает. Мы — не ангелы божьи, но таковыми покажемся, как только на наше место придут Ахмеды и Равшаны.       — С чего им здесь быть? Город на пятнадцать тысяч, ни промышленности, ни торговых путей. Музей культуры отжимать и лезгинку на дорогах выплясывать? Да пожалуйста — машин нет почти, можно хоть хороводы водить — один хрен, мешать некому.       Перед Кузнецовым появился ещё один лист — копия документа некоего договора купли-продажи земельного участка. Игорь пробежался глазами и взглянул на Кемалова.       — Помните тот угольный разрез, который северо-восточнее Дневорска? Его снова разрабатывать будут, и в пригороде планируется завод.       Игорь облизнул губы.       — Все ж против будут…       — Будут, но кто их слушать станет: мэр у кормушки, новый начальник, как только Краснова сместят, тоже с чужих рук есть будет. Мы ещё хоть как-то могли повлиять на решение, но сейчас…       — А от меня вы что хотите?       — Чтобы помогли нарыть грязного белья на Логинова. Вы — человек правильный, зарекомендовавший себя как неподкупный блюститель порядка, мы с вами не в близких отношениях и это всем известно. Поэтому и доверия к вам будет больше. С Сапыгой мы разберёмся, а вам заняться любимым делом — рыться в чужих секретах.       Игорь вскочил, возмущённо засопев, и его, предугадывая дальнейшую реакцию, оборвал Ковалёв, жестом попросив опуститься в кресло.       — Тише, старлей, тише. Походи, подумай, почитай, что тебе дали, и реши за город ты или за бизнес. Под кем тебе лучше будет.       — Под одеялом мне будет лучше, — вспылил Кузнецов вновь вскакивая. — И когда вы все по камерам сидеть будете, скоты. Никто из вас о людях не думает, играете в свою войнушку, будто в песочнице, а честные граждане страдают! Не связались бы с наркотой ебучей, Алёнка бы жива была!       Спокойное лицо Ковалёва исказилось, налилось багрянцем и в глазах старика вспыхнуло острое желание схватить Кузнецова и придушить. Пальцы дрогнули, сжались в кулак, пока Владислав Дмитриевич боролся с собственной яростью, кривя губы.       — Ты рот свой закрой на счёт Алёнки. Повелась на ублюдка, дурочка, а вы даже его наказать не смогли.       — Потому что перед законом он чист был.       — А перед совестью?! — взревел Ковалёв и с грохотом ударил кулаком стол. Забренчала ложка, опасно покачнулся кофе, но Игорь не дрогнул. — Перед совестью твоей тоже чист?! Ну и кому здесь такие менты нужны, что защитить никого не могут?! Кому?!       — А кого защищать? Вас от таких же как вы? Шакалов? Дармоедов? Вы же своих же отмазываете. Они девок насилуют, пацанов до кровавых соплей избивают, а вы покрываете их! Где ещё таких идиотов найти, чтобы товар сбывать? Так что не мы виноваты и не система, а вы сами!       — Заткнись!       — Успокойтесь уже, — устало вздохнул Кемалов и поднялся, приглаживая одной рукой галстук. — И какой вы справедливости хотите, Кузнецов? Выдать вам закладчиков наших? Так новые появятся. Перекрыть трафик? На наше место другие придут, ещё хуже, ещё аморальнее. Вы говорите, Кузнецов, не стесняйтесь. Вы же у нас беспощадный Геракл, рубящий головы гидре. Правда, прижигать забываете, оттого проблемы только прибавляются, м-да. Ну, приятно было поговорить, Игорь, не будем прощаться.       Игорь рассержено фыркнул и быстрым шагом направился прочь, громко хлопнув дверью. Уже на улице он замедлил шаг, шваркая подошвой по мокрому асфальту, слушая голоса суетящихся вокруг машин грузчиков. Некоторые водилы стояли в своей небольшой компании, дымя сигаретами и наблюдая за юркими жёлтыми погрузчиками и дребезжащими рохлями. Субботний день, а у них самая суета, отвлечённо заметил Игорь, наблюдая за общим хаосом. Хотелось курить, но своих сигарет не оказалось, и готовый уже обратиться к водилам Кузнецов встретился с выходящим из здания Рустамом Яношевичем. Тот удивлённо поднял брови, оглядывая замершего Кузнецова и добродушно хмыкнул:       — Я думал, вы уже покинули нас.       — Сигарету хотел попросить, — нехотя ответил Игорь, пряча руки в карманы.       — А. Ну, здесь ничем, к сожалению, помочь не могу — не курю.       — Да я и сам не то, чтобы часто…       — Мишань! — позвал кого-то из водил Кемалов, махнув рукой, и от стены отлепился усатый мужик, в развалочку направившийся к ним. — Сигареткой не угостишь?       Тот усмехнулся, перегнал из одного угла почти бычок в другой, но достал из кармана комбеза новенькую пачку и протянул:       — Вы ж не курите, — удивился он, шмыгнув широким носом, под которым расположились шикарные чёрные усы с редкой проседью. Пахло от Мишани мазутом и табаком, из заднего кармана торчала несвежая тряпка, о которую он, видимо, вытирал руки.       — А это не мне. Угощайтесь, Игорь, не стесняйтесь, — и дождавшись, когда тот возьмёт сигарету, благодарно кивнул. — Спасибо, Мишань. Как дела? Как Ирина Владимировна поживает? Юрчик, слышал, в Горно-Алтайск уехал учиться.       Прикуривший от чужого огня Игорь, деловито попыхтел сигаретой, втягивая в лёгкие дым, и с прищуром слушал короткий разговор за жизнь, отмечая насколько же хорошо Кемалов был осведомлён о делах чужой семьи. Могло бы показаться, что заботливый хозяин печётся о своих работниках, если бы Кузнецов не знал, что иногда развозят по республике водилы и для чего цыганам такая информация. И ведь они правда не ангелы, никаких добрых начал нет, всё хорошее, во что они вкладывали деньги, должно было принести большую прибыль или репутацию среди местных. А начни какой-нибудь Мишаня противиться и упираться, его быстро отрезвит парочка крепких цыган, навестивших Ирину Владимировну и Юрчика.       Игорь сплюнул горькую слюну, потушил окурок и вышвырнул в стоявшую у входа урну. Кемалов как раз закончил разговор и уже собирался идти к машине, когда обратился к Кузнецову:       — Я вас, кстати, поблагодарить хотел, — он помолчал, пожевав губы, и продолжил. — Шаньи часто импульсивен, оттого и бежит вперёд мысли. Он, конечно, зря так поступил с этим товарищем, но отчасти правильно — заслужил. Наказание я ему уже дал за такое…       — Наказание? — усмехнулся Игорь. — Да там статей лет на пятнадцать в совокупности.       — Вот поэтому я вас и хочу поблагодарить. Он вам признался, даже скрывать не думал, а вы, молодец, поняли всё, не сдали.       Игорь дёрнул губой. Молодец он, конечно. Он и сам сожалел, что убийство не дело Кулиева, что тому нужно наказание, справедливое, неотвратимое, после которого тот непременно раскается и поймёт всю тяжесть греха, но за слова о наркотиках не сажают. Где он сбывал, через кого, у кого брал — не его, Игоря, юрисдикция. Но кулаки чесались страшно, что в больнице, что после. Шандор же поступил так, как нормальный бы захотел, но не сделал из-за моральных соображений и страха перед законом. И ведь надо было сообщить, завести уголовку, прошерстить лес, поднять всех на уши, но он не стал. Переступил через чувство справедливости, задушил его и оставил настоящего дьявола на свободе.       — Вы бы его всё равно отмазали, — сказал Кузнецов, останавливаясь у «крузака». — Как тогда, после драки в клубе.       — Он защищался, — ответил Кемалов. — Перед законом он чист.       На том и разъехались.              Вечером позвонила Нинка. Впервые за три недели решила узнать как дела у Кузнецова, говорила про репортаж о Щербине, добавив между делом, что сразу поняла кто раскрыл дело. Кузнецов, лежавший на диване и смотревший какой-то боевик в полудрёме, вяло отвечал, перебирая волосы прильнувшего рядом найдёныша. Бездумно, наслаждаясь шелковистой мягкостью, чувствуя мерное дыхание Шоно, щекочущее шею. Тот, пригревшись, уснул, оставив Игоря один на один с телефоном.       — На что теперь деньги нужны? — пресёк и без того затянувшийся разговор Кузнецов и в трубке возмущённо ахнули.       — Я не могу узнать как у тебя дела?       Игорь пожал плечом, затем озвучил в трубку:       — Можешь.       — Ты даже с сыном не пытаешься пообщаться. Совсем плевать стало? Он, между прочим, на всероссийском фестивале был, участвовал…       — Да знаю я, знаю, — устало выдохнул Кузнецов, прижав телефон плечом, и помассировал уставшие глаза. — Никита говорил.       — Никита? Какой Никита? Тот самый пидорас, с которым ты по выходным кувыркался? А он откуда знает? Уже совсем с башкой дружить перестал, теперь нас преследует? Или ты его об этом попросил? Оба ёбнутые…       — Да сдалась ты мне за столько лет. Он организатором был, вот и всё.       — А с каких пор у нас всяких пидоров на работу с детьми берут? Может, его руководству сообщить, чтобы к детям приближаться не смел, а то будет как с этим вашим педофилом…       Игорь напрягся. Инстинктивно подобрался, чувствуя зарождающееся раздражение, представляя, как отвесил бы пощёчину этой женщине, лишь бы закрыть рот с льющимся потоком дерьма. И нет бы, просто ненавидела Шевцова, так теперь задумалась разрушить его карьеру даже спустя семь лет. Правду говорят, что для женской мести времени не существует.       — Так, — рыкнул он в трубку и на другом конце замолчали. — Никому ты ничего не скажешь, и к нему не лезь. Он живёт себе и пусть живёт, без тебя забот хватает. Хочешь денег с меня стрясти — тряси, а других не вмешивай.       — Что, вернулся к ёбарю своему? — как-то нервно усмехнулась Нинка, но в голосе прозвенела обида. — Все мозги с гомосятиной этой растерял, семью бросил, сына безотцовщиной оставил и даже не вспоминаешь о нём. И что я в тебе нашла сама не знаю.       — Трахал я тебя лучше, чем Сенька Быков, забыла?       Он паскудно улыбнулся, услышав, как готовые сорваться с губ слова превратились в нечто невразумительное, возмущённое и крайне обидное, если бы он мог их разобрать. Но что было правдой, то не стыдно вспомнить. В порыве студенческих вписок творил он много чего и девок валял достаточно, а вот с Нинкой зашло дальше. Дурочка влюбилась в молодого солдатика, а он не отвергал, наслаждаясь её вниманием, затем повёлся на разговоры о свадьбе, решив быть правильным сыном, таким же, как Шурка, а после заделал сына — не планировали, но что вышло, то вышло. Вот только до свадьбы Нинка встречалась с сыном какого-то коммерса, дело к свадьбе не шло — Сенька тянул, увиливал, но девчонку не отпускал. Но предновогодняя вечеринка, где Игорь и затащил подвыпившую и раскрепощённую Нинку в спальню, расставила всё на свои места. Не думай тогда он членом, а головой, может, и не случилось бы свадьбы, ребёнка и разлада с Шевцовым. Но Кузнецов тогда не думал вовсе.       — Всё? Больше ничего не нужно? Тогда до связи, — и отключился.       Он убрал телефон на пол и почувствовал, как рядом зашевелился Шоно. Тот сладко зевнул, блеснув белыми крепкими зубами, хищно клацнул и прошёлся кончиком языка по кромке.       — Кто это был?       — Бывшая. Поздравляла с громким делом.       — Ты не любишь её, — не вопрос, а утверждение. — Почему был с ней?       Игорь задумался, наморщив лоб. Что тогда, что сейчас он так и не смог ответить сам себе на этот вопрос, что говорить про Никиту, который задал тоже самое в день, когда они встретились после разоблачения. Почему с ней, почему со мной, почему не рассказал — куча почему, а Игорь не знал ответа даже на одно. Ладонь, зарывшаяся в серебристую копну, скользнула по лбу найдёныша и закрыла глаза, что упрямо сверлили Кузнецова.       — Не знаю почему, — вышло нервно. — Так правильно было.       — Разве без любви правильно?       — А ты думаешь, мужик с мужиком правильно? Или баба с бабой?       — Любовь создана для того, чтобы люди чувствовали счастье, чтобы единое вновь становилось единым, найдя свои осколки. Человек без любви приносит только горе.       — А не слишком ты на себя взял, чтобы мне нотации читать?       — Нотации? — найдёныш накрыл чужую ладонь своей и спустил вниз, на губы, открывая взор на недовольного Игоря. — Я говорю то, чему меня учил Санай. Он говорил мудрые вещи. Правильные вещи. Он любил свою жену.       — Жену? Так, стоп, — Игорь повернулся на правый бок, поёрзал, ложась удобнее, и теперь смотрел на спокойное лицо Шоно. — Ты только про родителей говорил с сестрой.       Найдёныш кивнул.       — Она умерла раньше. Не могла разродиться. Ребёнок тоже. Родился мёртвым. Задушенным, — и поджал губы, сожалея. — Я был там. Чуял кровь. Много крови. Санай резал её, хотел спасти сына. Не вышло.       Внутри похолодело. Неужели, где-то в России практиковали подобное, когда женщина выходила в поле рожать вместо хорошей больницы и надлежащего ухода? Да ещё и Санай этот… Игорь тряхнул головой. Слушать спокойный голос найдёныша было завораживающе страшно до мурашек, даже он проникся мрачностью, а ведь тот рассказывал обыденную ситуацию.       — Я не мог заменить жену. Не мог заменить сына. Я был рядом. Я любил его, но горе глубоко в сердце. Оно так и не зажило.       — Вот как, — на одном выдохе сказал Кузнецов и осторожно огладил щёку найдёныша.       Любоваться им можно было бесконечно: свет от экрана падал на лицо, тени подчёркивали затаившуюся хищность, но вместе с тем и нежность, и он наслаждался этой чарующей картиной, боясь разрушить. То, что было между ними вчера ни он, ни Шоно не обсуждали, словно единогласно решили забыть, но взгляд то и дело спускался вниз, к губам.       Шоно вдруг приподнялся, навис над удивлённым Игорем и уткнулся носом в шею, шумно втянув запах ментола. Сердце забилось чаще. Кровь хлынула к вспыхнувшим ушам, затем ушла вниз, превращаясь в огненный шар, расползаясь оттуда желанием. Игорь взволнованно облизнул губы и с мягкой настойчивостью спихнул с себя Шоно. Если не свалить, снова потеряет голову, снова сделает то, о чём будет жалеть, а этого он допустить не мог, хватило уже одного обиженного упрямца.       — Поздно уже, я спать пойду, — сипло выдавил Кузнецов, резко вскакивая с дивана. — Хорошей ночи.       Выключил телевизор, поднял телефон с пола и скрылся в спальне, чувствуя стыд не только перед Шоно, но и перед собой. Столько лет он жил в тихом одиночестве, как разом свалились Зверевы, Шевцовы, найдёныши, таинственные Хозяева Алтая, а он только и мог, что пытаться совладать с этим всем, но выходило крайне плохо. Можно сказать, хуёво.       Игорь залез под одеяло, спустив руку под резинку трусов, обхватил вставший член, и уткнулся в подушку, скрывая тихие стоны, пытаясь приблизить разрядку. А перед глазами стояло лицо найдёныша, его удивительные глаза, неуклюжие, но горячие губы, тепло, ещё оставшееся на правой части тела. Он стискивал себя, торопливо вёл ладонью, но с каждым воспоминанием всё сильнее возбуждался, представляя, — почти ощущая, — руки Шоно, скользящие по животу и груди, по спине и бокам, губы, оставляющие раскалённые следы на коже, как он дрожит от близости, распыляется, доверчиво отдаётся. И пик настиг его острым наслаждением, от которого Игорь взвыл в подушку, закусив её, выплёскиваясь на чистую простынь. Дышать стало легче, и, перекатившись на другую часть кровати, закрыл глаза и попытался заснуть.