Серебряный

Я хочу, чтобы изменилась Жизнь моя, как мне хотелось

Плейлист Венкова

      Сапыгой Виктором Андреевичем оказался здоровенный, крепко сбитый мужик сорока лет с близко посаженными глазами мутно-голубого цвета, смотревшими так, будто выворачивали душу наизнанку. Пронзительно, тяжело и с какой-то притаившейся в глубинах этих вод печалью, словно сожалеет о судьбе несчастного, кого уже приговорил к вышке. Таких Игорь не любил, дела с ними шли трудно из-за удивительной упёртости, которую проявляли в каждом вопросе. Ни шагу назад, ни пяди земли, как говорится. Вот и приехавший из московского СК Сапыга был таким же, хищно рыская глазами по лицам столпившихся в любопытстве людей. Бледно-рыжие волосы, подстриженные и уложенные в модную причёску, лишь подчёркивали разницу между местными и гостем, явно чувствовавшим своё превосходство. А ещё он был чертовски высоким, выше Игоря с его-то ростом почти сто девяносто. Дорогие часы, белая классическая рубашка, костюм-тройка серого цвета, подобранные в тон брюки, галстук, кожаные туфли и носки — всё в Сапыге говорило о любви к дорогим и хорошо сочетающимся вещам. На безымянном пальце поблёскивало крупное, жутко пафосное и дорогое обручальное кольцо с мелкими камнями, явно не являющиеся фианитами. Любой бы в их маленьком городке почувствовал бы себя неуютно, стоя рядом с Виктором Андреевичем, а тот даже в лице не изменился, когда Краснов, выбравшийся из своего кабинета с целью показать новое здание, отданное мэром для правоохранительных органов, водил по этажам с экскурсией. За ними стайкой следовали чины пониже, восхищённо вздыхая и кивая на каждое слово полковника, создавая атмосферу благополучия и общего довольства.       Горшков, напоминавший бледную тень самого себя, с тёмными мешками под уставшими глазами, решительно отказался портить общую с приезжим гостем фотографию, оставшись в кабинете вместе с Кузнецовым, изучая старые дела по износам, — приказ Сапыги, дошедший до начальства быстрее, чем тот оказался в Дневорске. Лукин, больше всех сопротивлявшийся новой метле, объявившейся в отделении, был отослан уточнить некие детали по делам.       Лениво жевавший оставленный Сашкой бутерброд, Игорь покачивался на старом, но ещё крепком стуле, откинувшись на высокую спинку и листая вниз отсканированный документ. Бездумно, скучающе и совершенно не настроенный на общее волнение, накрывшее весь отдел от пропускного до бухгалтерии. То, что сейчас перетряхнут всё старое бельё, бережно убранное в архив с отказами, он не сомневался, и слова, засевшие после встречи с Ковалёвым и Кемаловым всё больше походили на правду. Переделка сфер влияния… Было бы что ловить в забытом посреди дикой тайги городе, кроме леса и заброшенного разреза, до которого никому не было дела уже лет шестьдесят, как и до законсервированной недалеко от него шахты, когда там случился обвал, как говорили, из-за взрывов, и пропала целая смена шахтёров. То ли офисные разреза тогда не предупредили своих соседей, то ли старая вражда не дала руководству поступить по-человечески, но тряхнуло «Медвежий бор» знатно, ещё и завалив два штрека. Поговаривали, вместе с теми самыми шахтёрами. А теперь снова хотят расконсервировать то, что было забыто ещё при Союзе? Игорь свернул окно документа, открыл поиск и быстро вбил Карамдыкский угольный разрез. Внутри закопошилось любопытство и Кузнецов подался вперёд, погружаясь в короткую статью, когда повернулась дверная ручка и в проёме показалось заискивающее лицо Краснова.       — А это кабинет наших сотрудников. Ярослав Матвеевич — начальник убойного, это его люди нашли доказательства вины этого педофила, — Игорь, вставший с той же неохотой, что и Горшков, краем глаза заметил натянутую улыбку начальства, вынужденного пожать протянутую крепкую ладонь московского следователя. — А это Кузнецов Игорь Игоревич — герой всей истории.       — Пока что сомнительный, — проговорил Сапыга, пожимая руку Игоря и буравя мутно-голубыми глазами. Взгляд бездушный, незаинтересованный, принадлежащий человеку, который вынес вердикт задолго до встречи. — Как понимаю, дневник, фотографии и видеокамеру вы достали незаконно.       — Почему же, на основании.       — На основании чего?       — На основании предотвращения преступления. Отчёт не читали?       — Отчего же, — широкие брови Сапыги слегка дрогнули, выражая скупое удивление. — Вы, находясь непосредственно в гаражном массиве, где находится недвижимое имущество Щербина, абсолютно случайно становитесь свидетелем взлома гаража двумя неизвестными, предположительно цыганской этнической группы. Гараж, по всё той же абсолютной случайности, принадлежит Щербину, где вы и находите доказательства вины покойного. Вы удивительно везучий человек, Кузнецов.       — Не без этого.       Краснов, стоявший за широкой спиной следователя, заметно напрягся, бросая взгляд то на хмурого Горшкова, то на Игоря, пытаясь понять к чему ведёт разговор Сапыга. Тот продолжал смотреть мёртвым взглядом на старшего лейтенанта, храня затянувшуюся паузу, а после скупо улыбнулся, чем заставив Игоря внутренне выдохнуть.       — Я хотел бы переговорить с вами позже, уточнить детали.       — Так точно, — отчеканил Кузнецов, продолжая стоять пока вся ввалившаяся в небольшой кабинет шобла начальников и заместителей не схлынула в коридор.       Плюхнувшийся в кресло Горшков обнял голову руками и шумно выдохнул.       — Пизда нам, Игорёк.       Тот лишь хмыкнул.       — Он же не расследовать приехал, — продолжал Ярослав Матвеевич, пока молчавший Игорь соображал чай на двоих, крутясь у тумбочки, на которой располагался подаренный женским коллективом на прошлогодний февральский праздник чайник. — Он дело развалить пытается.       — Зачем ему это? Щербин — школьный учитель в богом забытом городке, не чиновник, даже не предприниматель каких-то масштабов, чтобы его отмазывать было выгодно.       — Чтобы нас всех отсюда попёрли и усадили кого надо.       — Ты это про его связь с Шиманским, что ли?       — Ну а про кого ещё, Игорь, — в голосе всегда спокойного Горшкова проскользнули нотки зарождающейся истерики. — Сейчас он скажет, что вся твоя доказательная база говна собачьего не стоит и получена незаконным путём, потом найдёт ещё пару-тройку таких же дел, а их, как этого самого говна за баней, — миллион, и все к цыганам ведут. А там можно и полномасштабную чистку устраивать. Короче, не жили хорошо, нечего и начинать.       — История уже по всей стране разошлась.       — И хуй с ней, что разошлась. Думаешь, о ней через месяц вспомнят? Пошумит и канет в Лету, а там и всех нас можно уже на мороз выставить. Дай бог, чтобы просто уволили, а не под следствие подвели.       — Я говорил, нехер этих цыганят отмазывать, — Игорь поставил перед благодарно кивнувшим Горшковым кружку и сел напротив. — Довели бы до суда пару-тройку дел, посадили бы на подольше, они бы думать начали, прежде, чем вакханалии устраивать. А вы только и делали, что деньгами глаза закрывали, дачи себе строили и крыши чинили. Мало было истории с наркотой, когда всех здесь перетряхнули, теперь будем педофилов искать.       — Давай, расскажи мне, что такое хорошо, а что такое плохо. Город — деревня сраная, посрать под кустом не успеешь, как на другом конце уже все знать будут. Что ты от нас хочешь, Игорёха? Чтобы мы здесь процветающее государство сделали, где преступности нет, где все такие правильные во Христе? Здесь большинство — потомки тех, кто на угольный разрез приехал, думал, вот сейчас город построят, шахты заработают, всю страну почище Кузбасса обеспечат. Вон, даже стройка для новых жителей возводилась, расширялись в светлое, мать его, будущее. А сейчас что? Половина сивуху жрёт и баб своих пиздит, другая с цыганами по чужим дворам шарится, тёлок по клубам трахает. А нам потом этими заявами подтираться, потому что родня не так подумает, соседи, когда узнают, что дочку-отличницу-красавицу какой-то обдолбанный ромул отымел в кабинке туалета. Всё равно в отказ пойдут. Ты, как ребёнок, ей-богу, Игорь.       — Так, может, в ход пустить хоть раз, а не в стол прятать и ждать? Начать процесс, а там уже и эти хер соскочат, и шумиха начнётся. А вы всё по углам жмётесь, с руки едите, а потом удивляетесь, что в городе жить как-то резко плохо стало.       — А ты-то, конечно, молодец, Кузнецов. Ты-то, блять, в белом плаще такой красивый стоишь, рыцарь, мать его, в доспехах. Д’Артаньян хуев. Не ты ли стоял рядом, пока гараж взламывали? Думаешь, мы никого не опросили? Думаешь, я совсем дурак, который в такое говно поверит, что совершенно случайно ты оказался там, где совершенно случайно вскрыли гараж Щербина?       Игорь молча выдержал гневный взгляд Горшкова, впервые увидел того растерянным, взведённым, почти что на грани истерики, и почувствовал не только жалость напополам с брезгливостью, но и благодарность.       — Ладно, что сделано, то сделано, — выдохнул Горшков и отхлебнул горячий чай.       Игорь устало потёр лицо. Хотелось закончить этот день, вернуться в квартиру и ощутить ту безопасность, которая накрывала, когда рядом был Шоно. Все беды будто отступали, беспокойство растворялось, оставляя Кузнецова без единой мысли о дурном, стоило найдёнышу оказаться рядом.       — Сегодня вряд ли что-то будет, — тихо заговорил Горшков после молчания. — Они, наверное, в ресторан поедут. Видел Краснова? Он ужом крутится, чтобы кресло за собой оставить. Умасливает всячески. Рестораны, сауны…       — Этот по саунам вряд ли пойдёт.       — Думаешь?       — Он нас всех врагами считает, а врагам рычаг давления нельзя давать, — Игорь отвёл взгляд в сторону, мазнул по настенному календарю и вдруг вспомнил. — Слушай, а ведь Егоров вскрытие Смирновой делал? Как он в отчёте такую интересную деталь упустил, что она в таком возрасте и с активной сексуальной жизнью?       — Может, не хотел её мать ещё больше расстраивать. Мало того, что суицид, так ещё и это.       — А может, это было изнасилование? Вот и причина самоубийства.       — Так всё добровольно было, — Горшков поднял взгляд на мрачного Кузнецова.       — А Егоров, по-твоему, как об этом узнал? От духа Смирновой? Экстрасенс? Вы с ним разговаривали вообще?       — Ага, — и снова отпил из кружки, жмурясь и цыкая. — Сашка ездил. Так Егоров аккурат после новостей о педофиле в запой ушёл, что на работу перестал выходить. А в дом соседка не пустила. Сказала проваливать, а то полицию вызовет.       — А дальше что?       — А это, Игорь, всё.       — Вы какие-то совсем беспомощные, — хмыкнул Кузнецов.       — Ты американских фильмов насмотрелся, где они в дома вламываются и всё им с рук сходит? Здесь попробуй бомжу леща отвешай, так визга про произвол будет, что до Москвы долетит…       — Удобно это всё, правда? Когда надо — хоть голову проломи — не скажет никто, а как что-то неважное — наши полномочия на этом всё, приходи, когда убьют.       — Опять — двадцать пять, Игорь! Что ты всё заладил одно да потому?! Нравственный очень? Вот и сходи к Егорову, сам его спроси, раз дохрена правильный такой.       — Разрешаете, товарищ майор?       — Иди уже, — отмахнулся Горшков с кислой миной, — только прекрати из себя Иешуа Га-Ноцри строить.       Покачавший головой Кузнецов выключил компьютер, сгрёб со стола ключи и спешно покинул здание, встретившись на входе с Лукиным и коротко поздоровавшись, пожав руки. Тот раздражённо слушал нависшего над окошком Шилова, то и дело дёргая губой, явно чем-то раздосадованный. Выяснять что у него случилось Игорь не стал, выскочив на улицу и вдохнув свежесть осени, окидывая взглядом удручающую картину подбирающейся зимы. Удивительное место — Дневорск, неожиданно подумал Кузнецов, идя до сиротливо стоявшего «крузака», и леса густые его окружали, и горы, пусть и не столь впечатляющие, как на юге, но всё же вызывающие трепет, и серпантины с обрывами. Виды — закачаешься: дикая красота дремучих мистических мест с одинокими деревьями, украшенными ритуальными лентами, мшистыми урочищами и первозданной, не тронутой человеком природой. В этом месте затерялась маленькая частичка цивилизации, которой не должно было существовать, но вопреки всему смогла превратиться в маленький, но город на берегу раскинувшегося озера. Осенние туманы, будто гусиное одеяло, окутывали улочки Дневорска, а по небу тащились взбитые серые клочья туч, дополняя картину привкусом безысходной тоски, а не светлой грусти. Это в Питере можно было сидеть на тёплой мансарде и тосковать под шипение граммофона о русской классике и причитать о падении нравов, разглядывая знаменитые питерские крыши. Здесь так не выходило. Город толкал на самое дно бутылки, окружая пытающегося спастись бегством человека непроходимыми лесами, горами и тропами. Одни сплошные сёла, да два города на всю Алтайскую республику.       Игорь вздохнул, заглянул в початую пачку сигарет, вытащил одну и покрутил в пальцах, задумчиво глядя на фильтр. За какой-то месяц всё слишком круто поменялось, а он не успевал подстраиваться, глядя, как жизнь то ли рушится, то ли перерождается в какой-то немыслимой агонии страданий. Когда ему было говёно, то выручал Никитка, к которому молоденький Кузнецов приезжал в Москву на выходные, а дальше смотрели по погоде: дождливо и лениво — проводили в постели целый день, солнечно — выбирались на променад, как шутил Шевцов. Но с ним всё получалось переносить легче, не заморачиваясь проблемами, которые на время забывались, пока улыбчивый студент каждую секунду посвящал Игорю. А теперь как быть?       Кузнецов закурил, сел в «крузак» с приоткрытой дверью, впуская в салон промозглую свежесть, и закрепил в держателе телефон. Помедлил, несколько мгновений затягиваясь дымом, и всё же быстро набрал текст и отправил, томительно ожидая несколько секунд ответа. Внутри появились сомнения Вдруг Никита занят, вдруг ещё спит или вообще не один… Сигарета медленно тлела, доползая серый пеплом до середины, когда высветилось уведомление ответа. Короткий, лишённый смайлов, но заставивший сердце Игоря зайтись в волнении. Простое «да».       Он ткнул кнопку вызова и через пару секунд круглая аватарка студента сменилось на помятое лицо повзрослевшего Шевцова. Всклокоченный, с лёгкой щетиной на щеках, совершенно не такой, каким Игорь видел на последних созвонах, едва разлепивший глаза, тот лежал на безупречно белой простыне, после чего принял вертикальное положение, опёршись спиной о стену. Красивая шея, выступающие косточки ключиц, крепкие мышцы, и знакомые Игорю родинки на коже — сам Аполлон, вышедший из-под руки настоящего мастера.       — Разбудил?              — Ничего страшного, — ответил Шевцов, проведя ладонью по помятому лицу, скрывая зевоту. — Что-то случилось или… просто соскучился?       Игорь смутился. Он и сам не знал зачем позвонил, но на какой-то момент ему вновь хотелось ощутить ту беззаботную радость, которой окутывал Шевцов. Видать, ошибся и эта магия через звонки совершенно не работала.       — Да так, — дёрнул плечом. — Давно не общались.       Шевцов по-доброму хохотнул, заставив мурашки пройтись по шее и спине Кузнецова. И смотрит же этот чёрт с тем же интересом, и старая любовь в глазах мелькает, улыбается широко, заразительно, что тревоги в душе начинают растворяться.       — Значит, случилось. Рассказывай.       — Да, вряд ли это тебе интересно будет, — попытался отмахнуться Игорь, но увидел хмурый взгляд Никиты и сдался. Он всегда отступал, когда встречал вместо улыбки помрачневшее лицо любовника: напряжение, сковывавшее губы, острый взгляд, насупленные брови.       Он сидел в машине и рассказывал, рассказывал, рассказывал, умолчав лишь о двух деталях: Звереве и найдёныше. Не смог признаться, чувствовал себя изменщиком, обманщиком, в очередной раз предателем, но так и не нашёл сил. А Никита слушал, не перебивал, то хмурясь, то изображая удивление. Он успел встать, пройтись по своей квартирке, включить чайник и уйти за стол, пока Игорь то жаловался, то недоумевал, но продолжал говорить, будто слова, столько лет копившиеся внутри, хлынули неудержимым потоком. Игорь закончил, перевёл дыхание и сделалось чуточку легче.       — Так я прав оказался? — подвёл итог Шевцов, уже наливший себе чай. — Приятно, конечно, но лучше бы он просто фото голых женщин держал. С другой стороны, если бы не несчастный случай, вы бы и не узнали ничего. Столько лет… Ужасно.       — Ну, это не ваша расчленёнка питерская, — хмыкнул Кузнецов.       — Я всегда знал, что за пределами нашей культурной столицы царит бездуховное насилие, — улыбнулся Шевцов, но посветлевшее лицо быстро стало сосредоточенным. — Я видел новости про вашего педофила, думал, смогу тебя хоть в одном интервью увидеть — не получилось.       — Ты меня и без камер увидеть можешь, живого. Настоящего.       — И я чертовски рад этому. Так теперь тебе грозит почёт и уважение, грамота и повышение?       — Это смотря как наш дорогой гость отчитается начальству. Горшок думает, он дело приехал развалить, всю верхушку под увольнение подвести, чтобы свои сели. А я просто хочу, чтобы работать не мешали. Сами обосрались с цыганами, а теперь жалуются, что другие им про штаны не сказали.       — А с волком что?       — Да чёрт его знает, Никит. Это уже не под нашу ответственность. Хотя, пока все, кого он тронул, в чём-то да виноваты оказались. Даже Алёнка. Девка, казалось бы, хорошая, умная, красивая, на педагога училась, а вышло, что ради своего парня, мудака конченого, согласилась наркоту распространять. А где она бы это делала? Правильно, среди студентов или собственных учеников. И тут понимаешь, что дура она, а не умница-красавица. И отец у неё такой же баран. Только чего этот пушистый мститель Шандора с его шакальём не трогает — загадка.       — Может, не настолько этот Шандор плохой?       — Конечно, — согласно кивнул Игорь. — Потому что хуже. Чёрт цыганский. Делает что хочет, будто город — его детская площадка. А отец только и потакает этому дебилу…       — А не он ли тебе помог с гаражом? И дневник нашёл, — напомнил Шевцов, и Игорь заворожено проследил как длинные пальцы с серебристой полоской кольца на среднем скользнули по коже от плеча до ключицы. — Даже плохие люди способны на добрые дела.       — Одно доброе дело всей картины не меняет, — выдохнул Кузнецов, откидываясь на подголовник, и закрыл глаза. — Ладно, чёрт с ним. Как сам?       — Неплохо, без работы до конца февраля не останусь точно, — хохотнул Никита, заставляя губы Игоря растянуться в ответной улыбке. — А там восьмое марта, майские праздники — весь в делах.       — А отдыхать когда?       — Планировал в июне и на месяц, как минимум.       — Уже знаешь, куда отправишься?       Шевцов пожал плечами:       — В горы.       Кузнецов кивнул.       В отличие от Игоря, Никиту всегда тянуло в путешествия, он редко сидел на месте и любил быть в вечном движении, словно остановись и его жизнь разрушится. В скольких странах уже успел побывать, пока они не виделись? Наверное, объездил всю Европу. Побывал во всех достопримечательностях, искупался во всех возможных морях и океанах, завёл новые горячие знакомства, пока Кузнецов морил себя добровольным изгнанием в глубинке, бросив всё. Но зависти не было, он выбрал свой путь и посыпать голову пеплом, раскаиваясь в этом решении, не собирался, тем более сейчас, прижившись.       — Так ты… — Шевцов волнительно облизнул губы, заставив Игоря проследить глазами за мелькнувшим кончиком языка. — …живёшь с кем-то?       От неожиданного вопроса сделалось не по себе. Проницательностью Никита обладал отменной, прав оказывался в большинстве случаев, словно обладал какой-то мистической силой подмечать правду. Вот и сейчас серые глаза пронизывали Кузнецова, пытавшегося выдавить ответ. Врать не хотелось.       — Нет, — сухо ответил и поджал губы. Найдёныша он не считал, да и контекст вопроса явно был в другом.       Напряжённый взгляд Никиты стал мягче, даже потеплел.       — А сам?       — Возможности не было, — слишком беззаботно ответил тот, отведя взгляд в сторону. — В последнее время работы много, не до личной жизни.        В окошко «крузака» нетерпеливо постучались и встрепенувшийся Никита первым попрощался, пообещав перезвонить. Опустив стекло Кузнецов взглянул на склонившегося к окну Лукину, смолившему сигарету. Тот протянул руку, крепко пожал и сплюнул:       — Ещё тут?       — Вроде, уехать должны были. Узнал что нового?       Лукин недовольно ощерился, затягиваясь, и тут же выбросил окурок под ботинок:       — Да ничего такого. Помнишь, у нас Корнеев работал? Ты, вроде, как его последние месяцы застал. Его из органов уволили со скандалом, — Кузнецов нахмурился, вспоминая, и неопределённо кивнул. — Он тогда на горло Кемалову хорошо наступил, вот и попёрли. Так я по старой памяти съездил к нему поспрашивать о делах, что он вёл…       — И как?       — Да никак, сука, — ругнулся Лукин, скользнув взглядом по зданию. — Ты с ним не родня, случайно? А то оба любите по всем мозолям потоптаться. Ты куда сейчас?       — К Егорову, твою работу доделывать, — ответил Кузнецов, не обращая внимания на злой взгляд Лукина. Завёл двигатель, повернув ключ, и коротко попрощался.       Дениса Андреевича Игорь нашёл у дома, когда тот возвращался с магазина с потёртой авоськой, в которой угадывалась бутылка водки. Осунувшийся, затравленный, с потускневшими глазами, он попытался дрожащей рукой отпереть калитку до того, как к нему подойдёт Кузнецов, но не получилось. Игорь успел упереть ладонь во влажное дерево и заглянуть в щель, где виднелось уставшее лицо судмедэксперта, изрытое глубокими морщинами. С последней встречи Егоров будто постарел на десять лет, но всё также затравлено сверлил Игоря взглядом, пытаясь скрыться за калиткой.       — Я поговорить пришёл, — прорычал Кузнецов, надавливая ладонью на дерево, постепенно отвоёвывая пространство. — Не дури.       — М-мне г-говор-р-ить не-нечего, — заблеял Егоров, выдыхая кислый перегар, от которого спёрло дыхание опера. — Уй-уйдите, пож-пожалуйста.       — Или мы сейчас, как взрослые люди, побеседуем, — с нажимом, начиная злиться, процедил Игорь, — или я уже с ребятами приду официально и тогда не отмажешься.       — В-всмысле не от-отмажусь?       Натиск со стороны Егорова ослаб и тот испугано отшатнулся, когда здоровенный Кузнецов шагнул во двор, скрипнув деревянным настилом, давно прогнившим от времени и частых дождей.       — Как соучастник пойдёшь по делу Щербина.       Невысокий, полноватый и с большой проплешиной на затылке Егоров побледнел. Из дрожащих пальцев выскользнули ручки авоськи, и та со звоном упала рядом, тут же потемнев от разлитой внутри водки. Мясистые губы задрожали, дряблые, покрытые щетиной щёки потеряли цвет, когда круглые глаза Дениса Андреевича уставились на хмурого Кузнецова.       — Значит, я прав оказался, — мрачно отозвался Игорь и, схватив за ворот куртки, потащил Егорова в дом, где швырнул на стул.       Воздух в доме оказался затхлым, вобрав в себя всю вонь перегара, пота и аромат свежих овощей, наспех нарезанных на разделочной доске и забытых хозяином. Было грязно. Коврики скомканы, грязная посуда теснилась на небольшом кухонном столе и стылой печке, к ногам Егорова ластилась худая чёрно-белая кошка, в чьей миске лежали остатки селёдки. Игорь перевёл взгляд на пол и наткнулся на пяток пустых бутылок самой дешёвой водки, что продавали в местном магазине.       — Почему в отчёте о вскрытии Смирновой не указано, что она в свои тринадцать уже во всю половой жизнью жила?       — Д-дети т-такие, — заплетающимся языком выдавил из себя Егоров, сцепив пальцы до побелевших костяшек. — С-сейчас и в три-тринадцать м-могут, и в… в десять…       — Причём здесь это?! Вдруг её изнасиловали?! — взревел Игорь, в сердцах ударив кулаком по столу.       Задребезжала посуда, и Егоров, испуганно икнув, вжал голову в покатые плечи.       — Она с-сама же… с-сама…       Игорь застыл, удивлённо уставившись на покрасневшее лицо Дениса Андреевича. Тот дрожал осиновым листом, цеплялся пальцами то за колени, то за ладони, заламывая руки. Жалкий и ничтожный, подумал кузнецов с некой брезгливостью.       — Ты-то откуда знаешь?       — Сёма с-сам рас-рассказывал. Он-они в-все к нему в кой-койку прыгали с-сами. За-за оценки…       — Щербин рассказывал? — переспросил Игорь, нахмурившись. — А он тебе кто? Друг, что ли?       — Б-брат, — прохрипел Егоров и поник головой, роняя скупые слёзы на сцепленные пальцы. — С-сводный…       — Пиздец, — на одном выдохе прохрипел Кузнецов, чувствуя, как внутри закипает злость, заставляя кулаки сжаться.       Он смотрел на скрюченную тщедушную фигурку, ронявшую слёзы и задыхавшуюся всхлипами, капая пузырящейся на дрожащих губах слюной, и давил желание выволочь эту паскуду во двор, швырнуть на сырую землю и хорошенько отделать.       — И как давно, — едва слышно проговорил Кузнецов.       Егоров всхлипнул, закашлялся и натужно выдавил сквозь стиснутые зубы, пряча багровое лицо в ладони:       — Когда…       Егоров не успел договорить.       Во дворе что-то рухнуло, заскрежетало по металлу, заставив мужчин напрячься и вытянуть голову в сторону грязного окошка. За газовыми, посеревшими от пыли занавесками едва можно было что-то различить, но Кузнецов уловил движение и потянулся к кобуре под курткой.       — Собутыльник? — спросил он, отщёлкивая тонкий ремешок на кнопке.       — Ни… — тихо протянул Егоров, бледнея и мотая головой. — Н-никого не д-должно б-быть.       Игорь нахмурился, прижал палец к губам и, мягко ступая, прокрался к двери, а после вышел на крыльцо, держа наготове пистолет.       Всё было тихо. Влажная трава, притоптанная ботинками Дениса Андреевича и самого Кузнецова, мокрые, развалившиеся в труху доски, утопавшие в маслянистой грязи, кое-где угадывавшиеся плитки когда-то мощёного двора, старая цепь, на которой должен был быть пёс. Везде запустение, рождённое от безразличия хозяина к собственному жилью. С крыши капало, монотонно стуча по опрокинутому железному листу, покрытому пятнами ржавчины. Игорь спустился по скрипучим ступенькам, подошёл и присел, хмуро уставившись на длинные полосы. Свежие, пронеслось в голове. От когтей.       Позади зазвенели посыпавшиеся стёкла, загрохотала выбитая старая рама, обрушившись на тишину ливнем резких звуков. Игорь подскочил, рванул к крыльцу, успев заметить выбитое окно и быстро, одним прыжком, преодолел ступеньки облупленного крыльца, и поторопился вбежать в маленькую кухоньку, где был Егоров. Но распахнув дверь и наставив пистолет, он увидел лежащего в луже крови Дениса Андреевича, беспомощно хрипящего от впившихся в шею мощных челюстей волка. Белого, здоровенного хищника, что склонился над тщедушным человечком, но устремившего злобный взгляд на появившегося опера.       Игорь застыл. Страх, который он давно не испытывал, заставил ноги прилипнуть к полу, пробираясь по коже холодом, впиваясь скрюченными пальцами. Янтарные угли в тёмных глазницах смотрели на него, следя за каждым движением, а челюсти всё сильнее сдавливали шею, погружая крепкие зубы в кожу и мышцы.       Он видел волков в зоопарке: серых, меховых, с забавными мордами и совершенно не превышающих крупных собак. Охотники, хищники, но стайные животные, один волк для человека опасности не представлял. Но не этот.       Белоснежная морда постепенно окрашивалась в алый от тёмной крови, льющейся из прокушенной вены. Словно чистый снег, на который расплескали яркую краску.       Игорь нажал на спуск и оглох от выстрела. Пуля пролетела в сантиметре от волчьей морды и впилась в дерево, продырявив пол. Зверь выпустил Егорова, зарычал, припав на лапы и прижав к голове уши, оскалившись окровавленными клыками. Кузнецов выстрелил ещё. Но снова промахнулся, ругнувшись сквозь зубы.       — Убью, паскуда! — взревел Игорь и выпустил третью пулю.       Та чиркнула по задней лапе, когда здоровенный, превышающий рост кавказкой овчарки волк развернулся и метнулся к разбитому окну, лязгая когтями по стеклянному крошеву. Выпрыгнул и будто растворился.       — Егоров!       Упав на колени, Игорь осмотрел шею, с бессильной злобой сжимая зубы. Тот не дышал. Разодранное горло, растёкшаяся лужа крови, окровавленные осколки на полу и три выпущенные пули — вот и весь результат, которого добился Кузнецов. Достав из кармана мобильный, он набрал Горшкова.       — Алло. Я у Егорова на хате. Да, поговорили. В общем, тут такое дело… — Игорь тяжело вздохнул. — Убили Егорова.