Forever Young

      — Какой бред, — пробормотала Грейнджер почти одновременно с голосом Джинни в своей голове.       «Ты просто не умеешь расслабляться».       «Вечно зациклена на учёбе и не видишь ничего вокруг».       «Это ведь лучшее время в нашей жизни».       Лучшее время для глупостей?       Стрелка спидометра поползла вверх.       Гермиона даже не осознавала, что набирает скорость. Дороги были свободными, в отличие от её мыслей, что бились сейчас о стенки черепа, как горсть петард. По одному маленькому взрыву на каждую попытку собственного голоса снова призвать к здравомыслию.       Раньше она делала совершенно сумасшедшие вещи с Гарри и Роном, но это всегда было оправдано чем-то. Спасением друга или целой школы. Правильным выбором. Почему в том, что происходило сейчас, она не чувствовала ничего правильного? Почему, когда дело доходило до собственных глупых и безрассудных желаний, её же сознание объявляло Грейнджер войну?       Ты ведь хочешь быть здесь, разве не так? Тебе нравится ветер в волосах. И адреналин, что шпарит в венах крутым кипятком. Нравится чувство погони и всё, что происходит, — пыталась она переспорить кого-то внутри себя, примкнув к голосу подруги, как единственному соратнику.       — Боюсь, что от такого перенапряжения у тебя что-то замкнёт в мозгу и мы разобьёмся, — усмехнулся Драко, наблюдая за тем, как она резко дёрнула ручник коробки передач.       Не нужно было даже поворачивать голову. Она просто чувствовала, что он смотрит, и кожа в местах соприкосновения с его взглядом начинала зудеть.       — Что? — на грани слышимости сорвалось с губ.       — Говорю, перестань загоняться, Грейнджер.       — Я просто… — она закусила нижнюю губу, пытаясь подобрать хоть какие-нибудь слова. Не могла же она сказать прямо, что на самом деле ей страшно. Ужасно страшно, и она не понимает почему. Из-за этой неразберихи внутри неё каждая эмоция сейчас сублимировалась в злость, и поэтому Гермиона грубо бросила первое пришедшее на ум: — Не нужно было мне врать.       — Тогда бы ты до сих пор сторожила дверь своей комнаты.       — Но это был бы мой выбор. Я сама бы его сделала.       — Сделала ли? Слушай, я знаю, что это была плохая идея. Сравнимая с той, как столкнуть человека с обрыва, пока он готовится к полёту на метле. Примеряется к её весу в руке и пытается побороть страх высоты. И ты знаешь, что он должен выбрать сам: взлететь ему или нет, но… Что, если он выберет остаться на земле? Что, если он никогда не сможет перебороть себя и почувствовать, каково это — парить в небе?       Она почти задохнулась от возмущения, но вспыхнувший красным сигнал светофора отвлёк, заставляя её притормозить и сосредоточить внимание на чём-то, помимо своих мыслей.       Жаль, что не надолго.       Перекрёсток был совершенно пуст и пытаться делать вид, что она вовлечена в ситуацию на дороге, тоже казалось глупым. Выкрученные на минимум голоса Меркьюри и Боуи продолжали петь, звуча слишком жизнерадостно для слов:       Pressure pushing down on me,       Стресс давит на меня,       Pressing down on you, no man asked for.       Давит на тебя, без спроса, без разрешения.       Under pressure, that burns a building down,       Давление такое, что дома рушатся,       Splits a family in two,       Семьи распадаются,       Puts people on streets…       А люди оказываются на улице…       — Разве я не прав?       Гермиона перевела на Драко взгляд. Нужно было иметь талант, чтобы вот так вот красиво переиначивать смыслы и складывать это в правильные слова, которые легко принимались за чистую монету.       Только не ею.       — Последствия таких… — начала она, но Тео шлёпнул обеими ладонями по приборной доске, обращая на себя внимание.       Он выглядел как золотистый ретривер, которого в первый раз взяли с собой покататься на машине. Донельзя счастливое выражение его лица резануло на секунду раздражением, но Грейнджер промолчала, трогаясь с места и переключая скорость.       — Нахуй последствия! — прокричал Нотт в открытое окно, перегнувшись через Гермиону, за что тут же получил несильный подзатыльник. Ей и так уже пришлось заставить их пристегнуться и наколдовать стрелку-ориентир, похожую на компас, чтобы понимать куда ехать без советов, звучащих в два голоса и только путавших её. Но, кажется, этого было недостаточно, и идея пересадить обоих в открытый кузов пикапа не казалась уже такой бесчеловечной. — Давай, повторяй за мной! Нахуй! Последствия!       — Я не буду этого делать, и вообще-то нельзя обесценивать чьи-то переживания, да ещё и таким идиотским трюком, — пробурчала она под смех Драко, которого явно веселил контраст их настроений.       — Легче ему просто подыграть, — сказал Малфой, оттягивая Нотта за шиворот назад к спинке сидения, чтобы он не мешался. — А завтра, клянусь, мы просидим с тобой целый день, выслушивая лекцию об обесценивании чувств, последствиях и о чём только пожелает твоя душа.       — И вы поклянетесь мне, что больше не будете мне врать, втягивая в сомнительные вещи, — потребовала она, словно имела на это право или действительно верила, что ещё хоть раз по доброй воле решится провести с ними время.       — Да, — закивал Тео, состроив щенячьи глаза, взгляд которых она поймала в отражении зеркала и которому совершенно не поверила. — Клятва на мизинцах?       «Это ведь лучшее время в нашей жизни». Снова пронеслось в голове.       Лучшее ли? Она не знала, но была отчасти уверена в том, что это время лучше всего подходило для глупостей и смеха. Для бессонных ночей и громкой музыки. Для клятв на мизинцах и возможности перестать хотя бы на один вечер контролировать каждый аспект своей жизни с таким кропотливым усердием.       Гермиона, не глядя в сторону Нотта, протянула ему палец.       — Блеск, — в его голосе слышалась улыбка. Он дольше положенного не отпускал её руки, крепко сцепив их клятву. Его пальцы были теплее ладоней Малфоя, и Гермиона, подумав об этом, залилась краской и отдёрнула свою руку.       Она неосознанно сравнивала их весь вечер, цепляясь за свои ощущения как за рыболовные крючки. Ничего смертельного, но в какой-то момент начинало тащить куда-то вверх, туда, где резко переставало хватать воздуха.       Например, когда разница их движений и прикосновений во время танца заставляла её резко вспомнить, что это не один человек. Всё ещё нет. Тот, кто кружил её или опускал руки на талию, язвил в ответ или шутил, сам же смеясь над своими словами.       Хотя порой она ловила себя на мысли, что не отделяет их друг от друга.       Это ощущалось как галлюцинация, в которой просивший тебя очнуться менял лица, как маски. Как разговор с тем, в ком жило две личности. Как её бурная фантазия, не сумевшая выбрать кого-то одного в мыслях перед сном и теперь показывающая странную смесь образов, созданных из частей тела двух разных людей.       — А теперь… — не отрывая от неё взгляда, Тео нетерпеливо кивнул в сторону окна.       Малфой выгнул бровь, когда она повернула голову, ища его глазами, и прочла по губам: «Просто сделай это».       — Нахуй последствия! — ругательство обожгло язык, и Грейнджер сильнее сжала руками руль, слыша, как слова прокатились по улице и затерялись где-то в темноте.       Это было… совершенно восхитительное чувство, давшее ей ощутить себя лучше. И она снова прокричала это, со скрипом опуская окно со своей стороны. Прокричала с чувством и громко так, как никогда и ни о чём не кричала.       Нечто похожее советовала Парвати Браун. Выплеснуть всю боль и эмоции криком в подушку. Но Гермиона никогда не воспринимала такие советы всерьёз. До этого дня.       Она сделала это ещё раз.       И ещё, пока два голоса не подхватили гимн этой ночи, прозвучав в унисон. Щёки раскраснелись, и девушка поднесла к ним ладонь, чувствуя жар, и то, как медленно расползалась по лицу идиотская улыбка. В груди словно надувался шар, принося чувство какой-то пугающей лёгкости, а шепот в голове исчез, уступая место долгожданной тишине.       — Сделайте погромче! — Тео почти подпрыгивал на месте.       В нём всегда было столько энергии, что он не мог усидеть на месте. Нотт дёргал ногой на занятиях или ёрзал на месте, чаще других вступал в диалоги с профессорами. Он был ужасно шумным в отличие от Малфоя, взирающего на происходящее с одобрительной, еле уловимой улыбкой и отстраненностью.       Будучи слишком разными, они на удивление складывались как пазлы в идеальную картину. Уравновешенную и выверенную. Ту, в которой не хотелось ничего менять, даже если она казалась слишком яркой и наполненной лишними деталями.       Если бы она проводила вечер только с Тео, то непременно бы вымоталась уже через полчаса из-за нескончаемого потока разговоров, которые он спокойно мог вести даже сам собой, когда собеседник оказывался недостаточно заинтересован. Они бы спорили до сорванных голосов, потому что никто из них не смог бы остановиться и, возможно, в итоге поругались где-то на полпути к очередным неприятностям, притягивающим Нотта как магнитом.       А если бы этот вечер принадлежал только им с Драко, всё было бы слишком тихо. Аккуратные подначивания и неловкое молчание. Его глаза прожигали бы в ней дыры, и она не смогла выдержать это так стойко, как сейчас, без возможности куда-то спрятаться. Без возможности скрыть эту слабость за щитом непробиваемого инфантилизма Теодора.       Но, когда они были вместе, втроём, прямо здесь и сейчас, всё казалось… таким, каким должно было быть. Драко встревал в их споры, отдёргивая Тео. Нотт в свою очередь тонко чувствовал, когда ему стоило вклинится между ними, хотя со стороны всегда выглядел беззаботным и не вовлечённым в двойные подтексты, бегущие красными строками как титры к неозвученным мыслям.       — Что за древность? — Малфой выкрутил громкость, небрежно скользнув пальцами по ребристому колесику.       — Это классика, идиот, — цокнул Нотт, кидая в Драко уничижающий взгляд. — Вот увидишь, пройдут десятки лет, а все будут продолжать петь: «Вечно молодым, я хочу быть вечно молодым…»       Let us die young or let us live forever       Умрём ли мы молодыми, или будем жить вечно?       We don't have the power       У нас нет власти,       But we never say never       Но мы никогда не говорим «никогда».       Sitting in a sandpit       Заседая в песчаном карьере,       Life is a short trip       Жизнь лишь короткое путешествие,       The music's for the sad men       Музыка для печальных людей.       Can you imagine when this race is won?       Когда, по-твоему, будет выиграна эта гонка?       В этот раз можно было горланить слова во всю мощь лёгких, и они пользовались этой возможностью, не жалея своих связок. Гермиона подставляла руку потоку тёплого воздуха из открытого окна, ощущая, как мурашки бежали вверх по предплечью, и думала о том, что если жизнь — лишь короткое путешествие, то, может быть, ей уже стоило сорваться на бег?       Без оглядки и без сожалений. Вместо того, чтобы неуверенно топтаться на месте, взвешивая каждый шаг.

∞

      Грейнджер попыталась найти удобную позу и постеленный в кузове пикапа тент неприятно зашуршал, отзываясь на каждое движение. Но сколько бы она не ёрзала, твёрдое железо платформы, на которой они сидели, всё равно не стало ощущаться более комфортным.       Парней это, кажется, вовсе не смущало, они сидели на самом краю, как и она, и смотрели на спокойный бескрайний океан, на полоску пляжа, до которого рукой было подать, и на небо, сливающееся с водой на границе горизонта в бесконечную синеву ночи.       Её ноги не доставали до земли, и она покачивала ими в такт тихо играющей музыке, льющейся из незаглушенной машины, пышущей жаром. Фары чертили светом жёлтые дорожки через зелень травы и дальше по песку, почти до самой линии берега.       — Так тихо, — прошептала Гермиона, чувствуя тепло от тел сидящих по бокам Тео и Драко, и они согласно закивали, не отрываясь от купленного фаст-фуда — рыбы с картофелем фри в рожках с газетным принтом.       Она выудила из своей упаковки кусочек жареной в кляре трески и отправила в рот, запивая газировкой. Драко цедил воду, иногда бросая опасливые взгляды на шипящие напитки Грейнджер и Нотта. И немного кривился, когда один из них делал очередной глоток.       — Точно не хочешь?       — Нет, это жуткая дрянь, — отмахнулся Малфой от протянутой другом жестяной банки. — Я бы сейчас не отказался от чашки хорошего чая.       Вспомнив, как Драко пил в гостиной горячий напиток, не продев ни одного пальца в ручку и сидя с идеально ровной спиной, как предписывали правила этикета, пока они с Ноттом и Лавгуд только что не балансировали с чашкой на голове, Гермиона прыснула. Но Драко благородно сделал вид, что не заметил этих вольностей, и они продолжили есть в тишине.       Было уютно.       Молчать или перекидываться короткими фразами. Пританцовывать ногой или застывать на несколько секунд, поймав взгляды друг на друге, когда удавалось оторвать глаза от диска луны, зависшего над водой или от самого океана.       Когда они закончили с поздним ужином и уничтожили магией обёртки и банки, все втроём, как по команде, откинулись назад, растягиваясь на пыльном тенте. Звездный купол простирался перед ними. Притягивал внимание, как в гравитационная ловушка, и гипнотизировал, заставляя не моргать.       Только подумать…       Где-то там рождались и гасли звезды, существовали галактики за миллионы световых лет от земли и неизвестность за горизонтом событий, коллапсировали чёрные дыры перед взрывом сверхновой, а они, как и любой смотрящий сейчас на небо человек, боялись быть собой.       Избегали ошибок и рисков. Стеснялись своих тел, мыслей и поступков. Плакали по ночам от обиды и одиночества. По утрам вставали, гордо вздёрнув подбородок, и искали недостатки в отражении зеркал. Падали, поднимались, снова бросались в новый день. Иногда не находили в себе сил, чтобы опустить босые ноги на холодный пол и сделать шаг.       Просто жили и так редко вскидывали голову к ночному небу, чтобы найти там ответы, из-за страха почувствовать себя крошечными людьми с крошечными проблемами на фоне взрывающихся планет. Почувствовать, но так и не понять, что каждый из них и есть значимая часть вечности.       — Мы никогда не будем моложе, чем сейчас, — пробормотал Тео, находя ладонью её запястье, чтобы провести по нему кончиками пальцев. — Так… так странно это понимать. Я имею в виду, в полной мере.       — Ты такой романтик, Нотт, — по-доброму хмыкнул Малфой.       Гермиона проглотила ком в горле. Тугой сгусток самых разных эмоций, заставляющий щипать уголки глаз от нахлынувшего откровения.       — Знаете, когда моя мама рассказывает мне что-то из своего студенчества, то… она рассказывает это по-особенному. С грустью и с радостью одновременно, словно говорит не о себе, а о другом человеке, по которому очень сильно скучает. И в такие моменты я всегда думаю, что, может, эти люди правы? Те, кто говорит про молодость, как про какой-то совершенно необычный отрезок времени. Хотя это всего лишь период, понимаете? Такой же, как детство, и такой же, какой ждёт нас дальше, но… — Грейнджер развернула ладонь, сплетая свои пальцы с пальцами Тео, потому что вдруг это показалось таким необходимым. — Что, если это не так? Что, если это правда нечто особенное и жизнь сейчас ощущается иначе, чем будет ощущаться, когда мы станем старше. Не хуже и не лучше, просто по-другому. От осознания этого мне становится страшно. Вдруг я живу как-то не так. Вдруг мне нечего будет вспоминать с такой же улыбкой на лице как у неё.       — Поверь, через десять или двадцать лет найдутся сотни воспоминаний, от которых тебе захочется улыбаться. Возможно, одним из них будет эта ночь, — сказал Драко, приподнявшись на локте и заглядывая ей в лицо. — И пусть это всё так романтизировано сейчас, что я пытаюсь не закатить глаза, но так и есть. То, что сейчас кажется обычным, однажды может стать чем-то важным. Вечер у камина с друзьями или покупка новой метлы, знакомство с человеком или ночь, когда ты впервые сбежала из кампуса.       — А мне кажется, это выбор, — Тео вскинул в воздух замок сцепленных рук, словно хотел дотянуться им до неба. — Ну, то есть… ты сам выбираешь, что для тебя особенное, тем, как ты к этому относишься, будь то человек или день. Воспоминание или та же молодость. Не хочу верить в то, что через тридцать лет каждый мой день не будет особенным.       — Будет, — успокаивающе произнес Драко. — Если ты этого хочешь, значит будет.       Почему такие разговоры всегда происходили под покровом ночи?       Гермиона не знала, но ей нравилось быть честной. Говорить странные вещи, которым в обычные дни она ни за что не позволила бы сорваться с языка, приняв их за глупость. Ей нравилось, что Драко смотрел на неё, облокотившись на руку, а Тео поглаживал большим пальцем её ладонь, и это ощущалось чем-то нормальным.       Хоть таковым и не являлось.       Но сегодня они решили, что последствия не имеют значения. Так ведь?       — Что-то жёсткое упирается мне в ногу, — недовольно выдохнула Грейнджер, разрушая магию момента.       — Это не я, — усмехнулся Тео и отдвинулся, отпуская её руку. — Здесь и правда что-то лежит под тентом.       Все зашевелились, растревоженные попыткой Гермионы достать мешающий предмет, но ничего не вышло. Пришлось полностью вставать на ватные расслабленные ноги, и Малфой недовольно цокнул языком, спрыгивая на землю.       Девушка подумала о том, как же сложно было Нотту каждый день общаться с Драко, который предпочитал пить только чай из фарфоровых кружек и выказывать недовольство по любому поводу.       Но, с другой стороны, характер Теодора тоже не являлся подарком. Как и её в каком смысле.       — Это палатка! Магловская, дракл меня раздери! — завопил Нотт, вертя небольшой свёрток с нашивкой-инструкцией на чехле. — Заночуем в ней!       — Ни за что, — ответила Гермиона, пытаясь забрать её у парня.       — Тебе всё равно больше негде ночевать, — ухмыльнулся Драко, ковыряя землю носком ботинка и наблюдая за тем, как они перетягивали вещь между собой, всё равно что малые дети.       — Это не значит, что я буду спать с вами в одной палатке.       — Значит, не будем спать вообще? — просиял Тео и, потеряв бдительность, проиграл сражение за свёрток. Гермиона закинула его подальше в кузов и спрятала под тент, словно если Нотт перестанет видеть палатку, то перестанет о ней думать.       — Нет, я не вывезу, — потянувшись, зевнул Драко, и повёл головой в бок до характерного хруста. — Терпеть вас до самого утра.       — Отоспишься днём.       — Может, вернёмся? Сандерс, возможно, уже проснулась, — попыталась встрять Грейнджер, но никто не обратил внимание. Она не стала повторять, в какой-то степени и не желая быть услышанной.       — Это собьёт мой режим. Знаешь, как сложно его наладить?       — В прошлом семестре ты не жаловался.       — Жаловался, просто ты не слушал меня, — пытаясь выглядеть беззаботным, пожал плечами Драко. — Мне пришлось пользоваться тремя видами косметических чар, чтобы не выглядеть на лекциях так, словно меня переехала «Фея Моргана».       — Ладно, тогда заночуем в палатке.       — Или вернёмся в общежитие? — снова попыталась Гермиона. — Нам ещё машину возвращать, если не хотите быть арестованными за угон.       — Вернём рано утром.       — Предлагаю спор, — неожиданно даже для самой себя сказала Грейнджер, сверкнув глазами. — Тот, кто первый добежит до воды, решает, где мы ночуем и что делаем дальше.       — Один против двух, немного нечестно, — протянул Нотт. — В два раза больше шансов.       — Тогда дайте мне фору в пару шагов.       — По рукам, — согласился Малфой, рассматривая её с каким-то новым витком интереса.       — Только я хочу это заснять, — Гермиона, обойдя машину, открыла дверь форда и взяла лежавшую на сиденье камеру. — Надеюсь, со вспышкой всё будет хорошо видно. Хочу запечатлеть ваши лица, когда вы поймёте, что проиграли девчонке.       — Сочту за честь проиграть тебе, — поклонился Тео. — Но поддаваться не буду.       Драко прочертил линию на земле взмахом палочки и стянул ботинки, а следом за ними носки. Грейнджер с Ноттом переглянулись и последовали его примеру. Земля оказалась немного прохладной, но контраст температуры с горячей кожей чувствовался чем-то приятным.       Девушка перекинула лямку от фотоаппарата через шею и притянула по очереди каждое колено к груди в надежде, что небольшая разминка поможет её мышцам, не привыкшим к физическим нагрузкам.       — Не состояние проигрываешь, Грейнджер, — засмеялся Драко, оценивая её боевой настрой.       Легко сказать, — подумала Гермиона, делая два шага за линию. Хорошо, что у неё была фора, но плохо, что на шее болталась тяжёлая камера. Что ж, она сама это затеяла, поэтому не стоило теперь жаловаться. Даже мысленно и самой себе.       Сердце забилось немного чаще, когда они приняли стойки и, переглянувшись, кивнули друг другу. Ей точно их не обогнать, поняла девушка, посмотрев на крепкую фигуру Нотта и длинные ноги Малфоя.       Теодор поднял руку, начав отсчёт.       — Три… два…       — Улыбочку, — крикнула Гермиона, сорвавшись с места и держа перед собой фотоаппарат так, чтобы в кадр попадали все. Она не была уверена, что у неё получалось, но попытаться стоило.       — Фальстарт, — догоняя, возмущался Тео, но его голос тонул в её смехе. — Фальстарт!       Ветер подгонял в спину, и ей казалось, что она может оторваться от земли, подхваченная его потоком, если побежит ещё быстрее. Девушка опустила камеру, прижимая ту к груди. Ремешок болтался на шее, спасая от падения. Дорожка света от фар машины терялась в тенях их фигур. Прерывалась и снова вспыхивала, стоило кому-то отклонится от курса.       Когда под ногами почувствовался влажный песок, она сделала последний рывок и щиколотки обдало прохладной волной. Развернувшись, Грейнджер ещё раз щёлкнула кнопкой, наспех наводя на парней объектив, и, когда отпустила камеру, поняла, что щёки болят от намертво приклеенной улыбки.       — Что за подлые приёмы? — взвился Нотт, тяжело дыша.       — У меня не было шансов, — пожала плечами Гермиона. — Поэтому мы всё равно останемся ночевать в палатке, а так было хотя бы приятно посмотреть на ваши лица на финише.       — Значит вот как, — медленно подкрадывался к ней Теодор с самым невинным выражением лица, что был у него в арсенале.       — Что ты… Нет! — завизжала Грейнджер, когда он перекинул её через плечо, направившись прямо к океану. — У меня камера!       — Отдай её Малфою, — непоколебимо ответил Нотт, перехватывая одной рукой девушку под ноги, а второй крепко за талию.       Безуспешно попытавшись вырваться несколько раз, она всё же отдала камеру Драко, когда Тео зашёл в воду по колено. Даже полностью понимая неизбежность ситуации, Гермиона продолжала улыбаться. Не зная, нервное это или… искреннее.       — Бесстрашная, да? — спросил Малфой, наблюдая за ними с берега.       — Абсолютно сумасшедшая, — перебрал пальцами её ребра Нотт, вызывая неконтролируемый хохот.       Продлевает ли смех жизнь? Если да, то, наверное, она будет жить вечно после сегодняшнего вечера.       Они были в одежде, и Гермиона на секунду представила, как та прилипнет к телу, когда он отпустит руки.       Но он не отпускал. Медлил.       — С тобой весело, — отсмеявшись, тихо сказал Теодор, качая её над волнами.       От воды веяло прохладой, а от его груди теплом.       — Удивлён?       — Скорее, мои ожидания оправдались, — подмигнул он. — В тихом омуте…       Стало жаль, что машина была слишком далеко, чтобы слышать музыку. А ещё немного тревожно от того, как долго светили фары, грозя разрядить аккумулятор.              Гермиона нашла глазами Драко, который, стянув рубашку, заходил воду.       Малфой не был крепко сложен. Скорее, он казался худым и долговязым, но натренированное благодаря квиддичу, или Мерлин ещё знает чему, тело с переплетениями мышц не давало худобе стать болезненной.       Девушка инстинктивно крепче перехватила Нотта за шею, почувствовав, что сползает.       — Нравится? — с улыбкой в голосе спросил он, проследив за её взглядом.        — Да, — честно призналась она, но внимание уже вернулось к парню, в чьих руках она зависла между небом и водой. Опустив глаза на губы Тео, Гермиона более уверенно добавила: — Нравится.       Если жизнь — лишь короткое путешествие, то стоило ли ей взять от него всё?       Океан шумел до тех пор, пока она не оказалась в нём. Погружённая по самую макушку и заключённая в объятия. Тело прошибли болезненные мурашки, и Грейнджер застыла, позволяя иголками пройтись от затылка до пяток.       Вакуум неестественной тишины разрезал собственный голос, звучащий в голове:       Some are like water       Некоторые из нас холодны, как вода,       Some are like the heat       Некоторые горячи, как пламя.       Some are a melody and some are the beat       Кто-то — мелодия, а кто-то — ритм.       Sooner or later they all will be gone       Рано или поздно и те, и другие канут в лету.       Why don't they stay young?       Так почему же они не остаются молодыми?       Музыка играла у неё внутри.

∞

      Чтобы согреться, они залезли в расширенную магией палатку. Август догорал в последних солнечных лучах уходящего лета, и ночи становились холоднее. Они высушили одежду потоком тёплого воздуха из палочек и даже применили очищающие чары, чтобы убрать кристаллизовавшуюся соль, покрывшую кожу тонким слоем.       Драко трансфигурировал тент в мягкую почти воздушную перину, которая была набита пухом, из-за чего создавалось ощущение, что Гермиона лежала в облаке. Она давно таких не видела, но предполагала, что Малфой создал её по подобию тех, что были у него дома. Вряд ли в мэноре можно было встретить обычный ортопедический матрац.       Вряд ли он вообще знал значение слова ортопедический.       — М-м, точно останемся здесь? — Грейнджер окинула взглядом их временное убежище, похожее на домики, что она сооружала в детстве из подушек и покрывал. Только в них всегда было темно, в отличие от палатки, под куполом которой кружил шар света.       Заглушённый голубой форд стоял неподалеку, остывая. Фары больше не светили, и казалось, что за пределами этих брезентовых стен царит кромешная тьма.       Интересно, было ли кому-то до них дело? Проснулась ли Сьюзи? Искали ли их ещё смотрители, рыская по территории кампуса? Проболтались ли картины, висящие в коридорах, мистеру Докинзу о том, кто именно сбежал из общежития ночью?       — Хочешь всё-таки вернуться? — спросил Драко так, словно её ответ действительно что-то значил и, если она сейчас ответит да, они немедленно начнут собираться в дорогу.       — Не знаю… — пробормотала она, жалея только, что отсюда не видно неба, но с лёгким сердцем обменивая эту возможность на мягкую перину, которая была в сотню раз лучше жёсткого металла пикапа.       Нотт снова затеял разговор с самим собой, рассуждая о тех вещах, что заставляли его улыбаться. Что-то о танцах босиком в темноте и музыке. О полётах на самолёте, выигранных спорах и желании сделать татуировку.       — Набил бы мой портрет под сердцем? — прыснул Драко.       — Только если на заднице. На одной её половинке, — перевернувшись набок лицом к Гермионе, которая лежала посередине, съязвил Тео. — Кстати, в Хогвартсе на третьем курсе мы делали временные тату. Правда, нельзя было выбрать определённый рисунок. Магия проявляла то, что было тебе важно, и это отпечатывалось стойкими чернилами на коже. Кажется, я даже помню заклинание.       Вытянув свою руку, Нотт направил на неё кончик палочки, вывел в воздухе петлю и прикоснулся к запястью, прошептав:       — Анима Атраменто.       Чёрная клякса, появившаяся на коже в месте соприкосновения с древком, начала разрастаться и видоизменяться до тех пор, пока не превратилась в несколько нот и компакт-кассету.       — Это… волшебно, — невесомо провела Гермиона кончиками пальцев по рисунку, заворожённо рассматривая детали.       — Сделай и мне тоже, — Малфой протянул свою руку через девушку, не прикасаясь к ней, и Тео снова повторил заклинание.       На предплечье Драко расцвела роза, на бутоне которой сидел снитч, словно жук с расправленными крыльями.       — Как всегда. Даже спустя столько лет — роза и снитч, — почесав затылок палочкой, Тео добавил: — Не изменяешь себе. Теперь твоя очередь, Гермиона.       Она замялась, но поднялась на локте, разворачиваясь к нему. Волнительно узнать, что именно из множества вещей нашло бы сейчас своё отражение в виде небольшой магической татуировки на теле. Но сегодня она почему-то на любое сумасшествие отвечала согласием. Даже на то, что в впервые секунды поднимало в ней волну протеста.       Мы никогда не говорим «никогда». Так ведь говорилось в той песне?       Малфой едва заметно придвинулся ближе, заглядывая ей через плечо и опуская глаза на полоску чистой кожи на руке. По спине пробежала дрожь, когда протянутая ладонь встретилась с рукой Тео. Иррациональная, глупая… приятная, и Грейнджер проследила за медленным движением палочки и оживающей картинкой.       На её коже красовалось сердце, пронзённое пером для письма.       — Что это значит? — сорвалось с губ непроизвольно.       — Только ты можешь знать, — ответил Драко, и его дыхание опалило кожу на шее.       Гермиона рефлекторно обернулась, цепляя носом чужую щёку, и застыла.       Нотт, державший до сих пор её запястье, сильнее сжал руку. До мелких морщинок на коже. Не больно. Не отрезвляюще. Не так, как если бы хотел её остановить.       Или она всё это придумала?       Грейнджер рвано выдохнула, почувствовав, как в ней медленно формируется совершенно странное желание, ощущаемое, как трепыханье крыльев сотней снитчей внизу живота.       Как резкое падение, от которого все органы на мгновение немеют, смещаясь с положенных мест. Как цветы, прорастающие в лёгких и задевающие бутонами их стенки. Как вибрации музыки в солнечном сплетении.       Желание ощущалось как щекотка. Ей хотелось смеяться. Хотелось разодрать грудь, чтобы вынуть розы, снитчи, кассетный плеер с поющим на повторе Куртом, но она не шевелилась, испугавшись неожиданных порывов.       Гермиона знала, что найдутся люди, которые с уверенностью скажут, что так не бывает. Что нельзя в один миг решиться и просто быть. Существовать, зависнув где-то между землей и небом, скрывающим за серебристыми облаками необъятный космос. Не думать о завтрашнем дне и о том, что он с собой принесёт. Какие именно отголоски сегодняшних решений прозвучат набатом, когда она откроет веки и снова вернётся в жизнь, в которой так много условностей.       Они не поймут того, что можно не следовать привычному сценарию, в котором она обязательно должна почувствовать отвращение или тревогу от чужой руки, держащей её так аккуратно, так правильно, так нужно, и от того, что глаза напротив принадлежат кому-то другому. Третьему. И все эти чувства, разливающиеся в груди, — вовсе не нечто грязное, а простое желание раствориться. Оказаться в моменте и плыть в ламинарном потоке.       Найдутся люди, которые осуждающе скривят рты, говоря о многих вещах, что Грейнджер знает не хуже них. О глупости, об опасности и о правилах.       Это те люди, которые никогда не верили в любовь с первого взгляда и музыку с первых нот. Не видели чудес. Маленьких и больших, не поддающихся логике и рациональному подходу. Или не хотели видеть. Отказывались от цветных грёз, от детских стремлений и тихих откровений, что слышала только падающая звезда, которой они были адресованы.       Те, кто забывал, как клялся стать певцом, не имея голоса, и пожарным, при этом до жути боясь огня. Не мечтатели. Не те, кто живя в одном огромном мире, носил с собой ещё один под сердцем или в мыслях. Под рядами опущенных ресниц или на дне чёрных зрачков, обрамлённых яркой кромкой радужки.       О таких людях не говорили «у него светятся глаза». Потому что за ними не было спрятано вымышленных планет, стран или городов, где взрывались фейерверки и уплывали по небу китайские фонарики. Где огнями горели улицы, выглядящие с высоты полета, как артерии, по которым течёт сама жизнь, и окна маленьких уютных домов или высоченных небоскрёбов, вонзающихся пиками в небеса.       И весь этот свет непременно отражался в хрусталиках, проникая во внешний мир. Но только не у таких людей.       А у неё… у неё так чертовски сильно сейчас горели глаза, что, ей казалось, она может ослепнуть. Не выдержать и не совладать с собой. Но ей хотелось сегодня помечтать, раскрашивая пейзаж вокруг в оттенки розового и небесно-голубого, словно она героиня неправдоподобного фильма про молодость и ошибки, который непременно закончится хорошо. И она протянулась навстречу к Драко, запечатляя на губах поцелуй.       Боже.       Малфой обхватил затылок Гермионы, запуская пальцы в волосы и не давая ей отстраниться ещё долгую минуту. Голова шла кругом, она чувствовала, как Тео собрал её рассыпавшиеся по плечам, волосы и обнажил шею. Как медленно провёл по ней языком, заставляя все те тысячи вещей внутри зашевелиться с утроенной силой под звук набирающей обороты музыки под каркасом рёбер.       Но этого было мало. Не достаточно. И она отстранилась, не понимая, как далеко могла зайти, попытавшись насытиться этим ощущением. Повернула голову к Тео, натыкаясь на его затянутые безумием глаза, и жарко выдохнула, облизав влажные губы:       — Что мы делаем…       Это не звучало как вопрос.       — Не знаю…       Тео выглядел растерянным, как лань, попавшая в свет фар, и Грейнджер могла поклясться, что и в сознании Драко сейчас тоже что-то неумолимо шло трещиной, делая зрачки расширенными, похожими на чёрные дыры. Такие же, как у Нотта.       Такие же, как у неё.       Теодор бережно повёл пальцем по подбородку девушки, немного надавливая на него, и в следующую секунду накрыл её губы своими. Понимание ситуации и того, насколько та является неправильной и осуждаемой, только подстёгивало, но первыми ощущениями всё равно всплыли страх и собственная слабость, быстро смазавшиеся в чувство неопределённости, стоило ей толкнуться языком в чужой рот.       Руки Драко бездумно скользили по её спине, и Гермиона наклонила голову в бок, подставляя ему шею и увлекая за собой Тео.       Как далеко она могла зайти?       Они выглядели пьяными. Они чувствовали себя таковыми, но в крови не было ни капли алкоголя.       Едва касаясь кожи, Малфой прочертил пунктирную линию носом по её сонной артерии и задел скулу Нотта макушкой. Это подействовало как пощечина. Парни резко отстранились, и Тео серьёзно проговорил:       — У меня не встанет, если ты будешь вторгаться в моё личное пространство.       — Кто вообще говорил про секс? — вспыхнула Грейнджер, но тут же прикусила язык, осознавая, что она единственная тешила себя иллюзиями. Возможностью того, что у неё хватит мозгов остановиться.       — Успокойся, Нотт. Ты не в моём вкусе, — фыркнул Драко, напуская браваду. Но было заметно, что у него эта ситуация тоже вызывает замешательство. — Хотя твои кудряшки, веснушки и упрямство — это уже три попадания из десяти.       — Заткнись. Заткнитесь оба, — Гермиона перевернулась на спину и уставилась в потолок, зажатая двумя телами и немного разочарованная разрушенной атмосферой.       Неловкость накрыла мокрым одеялом, и ей даже не хватало смелости, чтобы пошевелиться. Не то, чтобы снова поцеловать кого-то из них.       — Это моя территория, а это твоя, — объявил Тео, прочертив по девушке линию с макушки до ног.       — Тогда лучше вот так, — Драко провёл ладонью поперёк тела, отделяя верхнюю часть туловища от нижнего в районе талии, и засмеялся.       — Я вам не добыча, чтобы делить меня! — вспыхнула Грейнджер, представив, чем мог грозить такой способ разграничения, предложенный Драко, и тоже не сдержала нервного смешка.       Она сошла с ума. Чокнулась. Поехала крышей. Гермиона спрятала лицо в изгибе локтя.       И всё же. Как далеко она могла зайти?       Возбуждение спадало, покидая её планомерно, как слабый отлив в океане, поэтому она вздрогнула от неожиданности сильнее, чем хотелось, когда Драко прикоснулся до внешней стороны бедра. Она чувствовала, как прогнулась перина у ног. Как он отступал на свою часть «территории» и опустил руку от глаз, услышав:       — Можно? — одновременно с коротким движением его руки, дёрнувшей немного вниз шорты джинсового комбинезона.       Прохладными ладонями проходясь по контуру её тела: от коленей к бёдрам и выше, до застёжек у груди, он ловко расстегнул их после согласного кивка. Тео, теперь лежавший рядом, явно подрастерял весь запал, и Гермиона приложила огромные усилия, чтобы снова проявить инициативу. Она поманила его к себе, но, стоило им только неуверенно приблизиться друг к другу, как у Малфоя случилась проблема. Мерлин.       Он не мог стянуть с неё комбинезон. Пришлось приподниматься, помогать руками, избавляясь от жёсткой ткани, собравшейся у ягодиц, и задирать ноги, чтобы окончательно попрощаться с одним из предметов одежды.       Гермиона в который раз отметила, что раздеваться лёжа — полный отстой.       — Сними, — попросила Грейнджер, сжав в кулаке футболку Тео в попытке уровнять шансы. В эгоистичном порыве оказаться не единственной, кто был в таком уязвимом положении. — Сними всё.       Настолько далеко она могла зайти?       От собственных слов внутри снова пробежала дрожь. Золотистые крылья затрепетали внизу живота, и Гермиона дотронулась до торса Нотта, когда он отбросил вещи в сторону. Провела ладонью по прессу, царапнув ногтем косую мышцу. Остановилась, поймав улыбку Малфоя, когда он подцепил край её белья, потянув его вниз.       Хотелось сгореть со стыда. И от возбуждения. Провалиться сквозь землю под двумя такими же смущёнными, как и у неё, взглядами.       Наблюдать дальше за действиями Драко было не по себе, поэтому уже привычным движением девушка притянула Теодора и в этот раз не намерена была отпускать. Хотя бы ради того, чтобы не столкнуться глазами с Малфоем, когда он пристроился между её ног, целуя сгиб колена и плавно опускаясь ниже.       Его дыхание чувствовалось на нежных, влажных складках кожи, и Грейнджер судорожно втянула в себя воздух. Стукнулась зубами с Ноттом, утягивая в поцелуй.       Её вело. Тело не слушалось, выгибаясь на встречу любому прикосновению, но их было слишком мало. Словно они боялись притронуться к ней лишний раз. Сделать что-то неправильное или переступить какую-то грань, о которой не успели предупредить друг друга заранее.       Закончив выводить круги языком, Малфой стал надавливать его кончиком на клитор. Её прошибало током от каждого такого толчка. Вцепившись в предплечье Тео, где красовалась татуировка, она прикрыла веки.       На обратной их стороне выплясывали искры. Было хорошо, но до сих пор не достаточно. Без надрыва и…       Гермиона потянулась рукой к члену Тео, аккуратно обхватывая ствол.       — Палочку, — успела попросить она, прежде чем стон неконтролируемо сорвался с губ. Драко ввёл в неё палец и… Господи, блять, она даже не представляла, как ей сейчас это было необходимо.       Сложно давалась концентрация на движениях, поэтому забрать дрожащей рукой протянутое Ноттом древко удалось только с третьего раза. Может, три — это её счастливое число? Заклинание смазки вертелось на кончике языка, но звуки с трудом складывались в слова…       С какой по счёту попытки получилось, она не запомнила.       Прохладная субстанция, соприкоснувшись с кожей ладони, медленно потекла вниз, материализовавшись явно в большем количестве, чем нужно, и Гермиона поспешила распределить её.       Мокрые шлепки звучали врассинхрон, становясь в один момент тише и медленнее, а в другой — громче и быстрее. Вздохи и стоны терялись в шуршании ткани, в шуме ночного прибоя, который напоминал о существование мира за пределами палатки.       — У меня есть презервативы, — прояснившиеся на мгновение глаза Нотта зашарили по пространству в поисках джинсов. — Магловские.       — Кто бы сомневался, — выдохнул Драко, поймав взгляд Гермионы.       Нелепость поз, в которых они застыли, убивала. Не всегда секс выглядел как нечто красивое и невероятное, и Грейнджер впервые подумала о том, чтобы погасить свет. Но что-то ей подсказывало — в темноте станет только хуже, потому что они совершенно не были уверены в том, что делают.       Звук фольгированных упаковок и щелчок застежки ремня, снова шорох ткани и музыка под рёбрами.       Завтра она обязательно выстрелит себе в лоб обливейтом, но а сейчас…       Гермиона, меняя правила игры, приподнялась и избавилась от майки с лифом. Замешкалась с застежкой, как неопытный школьник. Блядство. Хотелось раствориться в желании. Не отдавать отчёта в своих действиях, но пока выходило только наоборот.       Встав на четвереньки лицом к Малфою, она опустилась на локти между его ног. Руки подрагивали от волнения. Прогнувшись в спине, девушка услышала, как судорожно выдохнул Тео позади неё.       — Уверена? — спросил Драко, успокаивающе улыбнувшись, и нежно заправил за ухо упавший на её лицо локон.       Грейнджер не ответила, подалась вперёд, обхватывая головку члена губами. Вкус латекса перемешивался с фруктовой отдушкой, от чего стало смешно. Кто вообще решил, что презерватив со вкусом банана это сексуально?       Нотт вошёл в неё медленно. Мучительно медленно, любовно оглаживая бёдра и оставляя россыпь поцелуев на лопатках. Растягивая её собой и выдавливая очередной стон, которой тут же отозвался в теле Малфоя. Гермиона почувствовала, каким твёрдым становился его член, как он дёрнулся у неё во рту, практически каменея. Драко толкнулся навстречу.       Это ощущалось дико… и так возбуждающе, что ей становилось плевать, как всё выглядело со стороны. Насколько их тела были неидеальными, а действия неуверенными, если цветы продолжали раскрывать бутоны, вонзаясь шипами в ткани лёгких.       Она потерялась в этом ощущении, даже не понимая, где были грубые от полётов ладони Малфоя, а где тёплые и подрагивающие руки Тео. Они избегали прямого контакта глаза в глаза, чтобы обретённая идиллия не рассыпалась карточным домиком. Вместо этого касались друг друга губами и кончиками пальцев, оставляя влажные дорожки на телах.       — Я… блять… — прохрипел Нотт, замирая, и, несколько раз вздрогнув всем телом, кончил. — Простите, но это… просто невозможно…       Гермиона растерялась, подняв голову, но Драко не позволил ей смутиться ещё сильнее. Обхватил обеими руками её лицо и притянул к себе, скользя языком по губам. Целуя требовательно и сосредоточенно, словно верил в то, что его обманчивое спокойствие являлось вирусом, передающимся через слюну. Он довёл себя сам несколькими быстрыми движениями руки и, взглянув на неё, проговорил:       — Хочешь…       — Нет, всё хорошо, — поняв без лишних слов, пробормотала Грейнджер.       Хрупкое равновесие отняло все силы, и она не смогла бы кончить. Даже если бы очень захотела. Они использовали очищающие заклинания и поспешно натянули на себя одежду в полной тишине. Разговаривать не хотелось, а от мысли, что им теперь придется с этим жить и встречаться в коридорах университета, делая вид будто ничего не было, Гермиона чувствовала подступающую паническую атаку.       Тео накрыл её трансфигурированным из своей майки покрывалом, когда девушка удобно утроилась на боку и прикрыла глаза, решив не думать об этом до завтра. Тело, наконец, расслаблялось, давая в полной мере ощутить боль в мышцах и пустоту в голове. Кто-то погладил её по плечу, и она дёрнула уголком губы.       Сил не осталось. В голове, отдаваясь эхом о стенки черепа, прозвучало:       Нахуй последствия.       — В следующий раз… — начал Драко, но Гермиона уже не слушала, растянувшись на перине-облаке.       Она не знала, о каком следующем разе он говорил. Ни тогда, когда засыпала под их спорящие голоса, ни тогда, когда проснулась под их мерное дыхание.       Единственное, в чём Грейнджер была уверена, одевшись и выйдя навстречу рассвету, так это в том, что у этой ночи будет история. Не в одну страницу и не в двадцать. Жизнь не закончится сегодня или завтра, жизнь вообще такая штука, которая не имеет конца. Может, когда-то не станет её и всех, кого она знает, но жизнь продолжится, а это значит, что у этой ночи будет история.       Это значит, что Гермиона должна взять в руки перо и дописать её до самого конца, выводя в день по главе, складывая буквы в слова, а слова в предложения.       Вот только, о чём будет эта история? Об ошибке? О выборе или… о чём-то совершенно ином? Ещё было слишком рано, чтобы судить. Солнце медленно ползло вверх, окрашивая линию горизонта в розовой перламутр, а за её спиной части этой истории тихо сопели под звук бьющихся о берег волн.       Кто-то ей сказал однажды: «Жаль, что жизнь не черновик и сделанного не вычеркнуть, не разорвать на мелкие клочки и не сжечь».       А может, всё же хорошо, что жизнь не черновик? По тем же самым причинам. Потому что такие рукописи не должны гореть, какой бы силы ни было пламя. Потому что каждый слог с тобой останется навечно. Каждый твой день, каждый поступок, каждое сказанное слово, изменившее что-то.       Или изменившее тебя.       Заклинание расширения развеялось, и из раскрытой палатки показались две пары босых ног. Гермиона подавила смешок, откидывая голову назад и смотря на голубое небо. Потом у неё ещё будет возможность пожалеть обо всем, но а сейчас:       Do you really want to live forever       Ты точно хочешь жить вечно?       Forever — and ever.       Во веки веков.       Она оглянулась на лежавшую на капоте пикапа камеру, прежде чем сделать шаг навстречу океану, и где-то там заточенный в пластик и металл, в магию преломленную в выпуклом стекле объектива повторялся один и тот же момент на фрагменте пленки — бегущие навстречу океану три фигуры в свете фар старенького форда.       Позже Грейнджер вклеит в альбом распечатанный снимок и подпишет:       Лето 1999 года. По ту сторону объектива.