Summer in your arms

Пальцы неосознанно бегают по ключицам, оглаживают их, падают в ямку и обхватывают торчащие косточки. Шум моря смешивается с музыкой из прибрежного бара, стянутое и сухое после солнечного дня лицо неприятно царапают шершавые руки. Они ненадолго проходятся по лбу, спускаются через нос и, оттягивая кожу на углах челюсти, все равно возвращаются к ключицам. От плеч к шее. От шеи к плечам. — Хватит, — возвратившийся Чуя бьет рукой по блуждающим пальцам и падает на плед рядом. — Прекрати. Ты, правда, очень сильно похудел. Дазай глаза не открывает, но все равно чувствует, как недовольно хмурится Накахара, осматривая его. Слышит три глубоких глотка их закатного вина. Уголки губ легко дергаются и, подобно пазлу, выкладываются в полуулыбку, потому что пальцы моментально оказываются в плену сильных и горячих рук. Они сидят и молчат, наблюдая за тем, как солнце начинает медленно исчезать за линией горизонта. Иногда одной рукой Чуя берет вино, делает пару глотков и передает Дазаю. Тот, выпутавшись из осьминожней хватки чужих конечностей, хватается за спасительную бутылку и запрокидывает голову. Ступни покалывает после целого дня ходьбы по камням. Вечерний ветер раздувает алую рубашку, застегнутую на единственную пуговицу посередине. Дазай усмехается, ведь на этот раз ключиц касаются не его руки. Пустая бутылка улетает в сторону мусорной урны и, судя по звуку, ударяется обо что-то такое же стеклянное. Вечно горячие пальцы, проделав царапающий путь от кадыка, спускаются до груди. Короткое касание кончиком языка скатывающейся к подбородку красной капли. Чуя, прорычав пару нецензурных выражений, толкает подрагивающее от смеха тело на камни. — Осаму, — он успевает подставить руку под спину Дазая и утыкается носом в ямку над ключицей. — Я купил твой любимый сыр. Еще разных фруктов и ягод взял. Клубнику. Черешню. И маленький кусок морковного торта. Ты голодный? Бурчит почти неслышно, но Дазай разбирает каждое слово. Пропускает между пальцев пушистые от соленого воздуха рыжие волосы. Думает. Кончики еще не высохли после их морских ребяческих игрищ. Рука Накахары бегает по открытой грудной клетке и «случайно» задевает соски, отвлекая от напряженного мыслительного процесса. Те же пальцы, что еще секунду назад мягко перебирали рыжую шевелюру, теперь крепко обхватывают и отклоняют чужую голову назад. Лицо напротив сразу преображается, Чуя морщит веснушчатый нос и приоткрывает рот. Не успевший перекатиться со спины в сторону Дазай получает болезненный укус прямо в левую ключицу. Только вместо возмущения у него выходит крякающий смех. Зализывающий укус и тоже дергающийся от смеха Чуя сверху. Уже темнеющее небо с редкими облаками и оранжевой полоской над горизонтом. Лающий на берегу пёс. Дазай приподнимается на локтях, неотрывно разглядывая довольное лицо: оба глаза — один голубой, второй карий — прищурены, рот растянут в наглой ухмылке. Одной рукой тянет за ворот чёрной футболки и целует в нос, затем в правую щеку, задевает легким касанием губ дрожащие ресницы. Двумя пальцами берется за подбородок и поворачивает голову Накахары в сторону. Чуя недовольно ёрзает и фырчит, пытаясь встать (либо, как минимум, вновь перехватить инициативу), но его сжимают бедрами, острыми коленками перерезая пути отступления. — Доиграешься, огурец недозрелый. В ответ Осаму сдувает прядку волос, прикрывающую ухо и, прижимаясь почти вплотную, шепчет: — Если сам пожаришь нам шашлык, я съем столько кусков, сколько раз ты мне отсосёшь, — он ведёт ногтем по чужому торсу, ухмыляется нагло и самоуверенно. — А еще я снова куплю вино и выпью его с твоего горячего тела. — Сумасшедший ублюдок. Вновь резкий поворот головы, вспышка рыжей копны волос и укус. На этот раз пострадавшей оказывается правая ключица. Ключицы для Дазая всегда были местом личным, самым важным, потому что по ним он всегда определял свою «форму» и вес. Пока он чувствует их, значит, не набрал слишком много. Поэтому и сам Чуя в какой-то момент стал относиться к ним особенно, уделяя «дополнительное» внимание. Кусал, лизал, выцеловывал. Привыкший к такому, Осаму только запрокидывает голову и судорожно выдыхает. Опираясь одной рукой о землю, второй обхватывает чужую шею, сдавливает напряженно скачущий кадык и упирается лбом в лоб. — Не боишься, что я раздену кого-то прямо здесь, наплевав на тех типов в баре? Чуя показательно медленно облизывается, прикусывает губу и приподнимает брови в фальшивом удивлении. До красноватых отметин сжимает Дазая за эту же руку, поднимается и тянет его за собой. Вздохнув, тот все же встает и, дернув Накахару на себя, укладывает острый подбородок на макушку. Сдувает собственную отросшую челку и вновь прикрывает глаза. Он чувствует почти невесомые касания губ, горячие поцелуи на покрытых десятками шрамов предплечьях. — Они немного загорели, — Чуя застегивает еще две пуговицы на рубашке Дазая и, взяв того за руку, уводит вперед по темному пляжу. — Пойдём, придурок, купим уголь и посчитаем твои куски шашлыка.