Love In The Dark

Pomme - On brûlera

У всех людей бывают плохие дни. Бывают тяжелые рабочие будни, когда сил не хватает ни на что, лишь с трудом поднять себя с постели, уговаривая потерпеть ещё чуть-чуть, ещё капельку и вот – послезавтра уже пятница, а там выходные, а потом ещё отпуск через месяц, и ты, может, выберешься на море, может, встретишься с друзьями, может, найдешь любовь, наконец. Наверное, это то, как чувствуют себя нормальные люди. Не Тэхён. Тэхён просыпается от стука уборщицы в спальню и ненавидит этот день заранее. У всех людей бывают плохие дни. У Тэхёна — это плохие годы. Годы сожительства с человеком, к которому у него совсем не осталось чувств. Месяцы, когда очередной день ощущается лишь тяжестью «снова», будни, от рассвета до заката наполненные лишь желанием прожить их поскорее, чтобы опять закинуться таблетками и, наконец, уснуть. Тэхён ненавидит уборку номеров. Кто, черт возьми, это придумал? Возможно, он сам виноват, что не повесил табличку «не беспокоить» вчера, но он бы и не смог. Чонгук не отпускал его из постели весь вечер и почти всю ночь, а утром снова уехал на свои конференции, упустив из внимания все, что не касается его персоны. Тэхён ненавидит Чонгука. И жизнь свою ненавидит тоже. Он ненавидит это утро заранее, когда с трудом встает с кровати, сует ноги в отельные тапки и, пошаркав к двери, прямо так, не утруждая себя поисками халата, распахивает дверь, сталкиваясь нос к носу с отскочившей и испугавшейся девушкой в униформе. Хмурится на её обалдевший взгляд и, неожиданно резко, даже для себя, рявкает: «Пошла вон!». Смотрит, как она пулей вылетает в коридор, легко утаскивая тяжеленную тележку, следит, как закрывается дверь, и только, когда ручка закрывается и наступает долгожданная тишина выдыхает. Раньше, будучи человеком свободным и небезразличным, он ещё переживал о том, что о нем подумают, о чувствах чужих переживал тоже, о том, как бы ни сделать никому больно, ни задеть ничьих чувств, обидеть ненароком. Но не теперь. Сейчас он молча смотрит на дверь, идет в душ, долго стоит под горячей водой, пока туман в голове хоть немного не проясняется, пока шум в ушах чуть стихает, пока он может, выйдя на свет и посмотрев на себя в зеркало, не отвернуться, поморщившись от отвращения, а спокойно осмотреть кроваво-лиловые следы от укусов на шее, темные пятна на бедрах, синяки на запястьях. Следы чужого и собственного сумасшествия. Следы вчерашнего дня, когда Чонгук снова, из эгоистичного желания держать свое при себе, зачем-то потащил его с собой на вечеринку для богатых и омерзительных. Где Тэхён снова торговал лицом, скучающе качая вино по стенкам бокала и слушая о том, какие все исключительно успешные, пока не стал представленным какому-то похотливому ублюдку с таким очевидным желанием во взгляде, что в ту же секунду захотелось выблевать все те два глотка вина, что он только и успел выпить за вечер. Он бы так и сделал, если бы не улыбка подошедшего Чонгука, не его небрежное продолжение разговора о чем-то, несомненно, снова важном для его бизнеса, не аморальная шутка, отпущенная этим ублюдком и не остатки из вина, выплеснутого ему в рожу. Они снова поссорились. И даже если Тэхён уже чертовски устал вечно требовать уважения, его всякий раз несет, как в первый. Он снова кричит, снова бьет бокалы, бьет самого Чонгука, снова плачет, снова, пойманный в клетку чужих губ, повисший на запястьях, прижатых чужими жесткими руками к двери, тянется. Отдает эту ненависть, делится своей злостью, позволяя сделать больно, позволяя трахнуть прямо на входе в номер, чтобы все проходящие мимо двери люди их слышали, чтобы стонать, задыхаясь от влажных укусов в шею, от его запаха, снова пропитанного чьими-то сладкими и незнакомыми духами. Это всё душит. Эти сменяющие друг друга бесконечно тянущиеся дни без изменений. Как они снова и снова ненавидят друг друга, как касаются, позволяя сделать больнее, как, не щадя чувств, выворачивают наизнанку все хорошее, что между ними было. Ничего не меняется. Ничего и не изменится, пока один терпит, а другой не может отпустить. Иногда Тэхёну кажется, что он уже сошел с ума. Часто он совсем не узнает себя в том отражении в зеркале, в том голосе, что кричит, в тех руках, что не дрогнули ни на секунду перед тем, как сжать чужую шею. Он закрывает глаза, сползая вниз по стене в ванной, прижимает колени с груди и хочет закричать. Просто выпустить из себя наконец всё то дерьмо, что сжирает его изнутри. Что делает его безразличным, черствым, уставшим, злым. Тем, кем, будучи когда-то ребенком, зарывшимся в одеяло с головой и притворившимся, что уже давно спит, но дрожащим от страха слыша, как ругаются родители за стенкой, как разбиваются о пол чайные чашки, он думал, никогда не станет. Он до сих пор помнит, как вздрагивал всякий раз, когда что-то слишком сильно ударялось о стены, как обмирало всё внутри, как хотелось выйти и сказать им прекратить, сказать, что любит их, что его пугают их вечные ссоры, что он ненавидит себя за то, что боится их, за то, что слаб и беспомощен, за то, что ничего не может исправить. А, впрочем. Он до сих пор ничего не может исправить. Выдыхает, с силой растирая лицо, вспоминает, как утром, разбуженный чужими сборами впопыхах снова притворялся спящим, когда чужие мягкие и необычно нежные пальцы невесомо провели по щеке и исчезли, напуганные его сбившимся дыханием. Вспоминает, стирая влагу с шеи, похожее утро давно, кажется, уже в прошлой жизни, промятый матрац, влажные простыни, крохотная комната в конце общажного коридора на третьем этаже, теплое прикосновение. Ему до сих пор нравится эта родинка на щеке. А ведь это было их первое утро. На эти мысли сил уже не остается. Эти воспоминания он похоронит глубоко в сердце, не позволяя никому и ничему до них добраться и опорочить. А потому лишь тянется, рывком подтягивая себя наверх, зачесывает волосы назад, улыбается и, вдруг, внезапно чувствует внутри желание хоть на чуть-чуть что-то изменить. Хоть что-то. Пусть это будет глупо, пусть ни на что не повлияет, пусть Чонгук снова разозлится. Но сейчас он наденет свою старую футболку, которую всегда носит только в номере отеля, выберется в город, пройдется по магазинам, сходит… да не важно, хоть куда-нибудь. Он так загорается этой идеей, что переворачивает весь чемодан, натягивает темно-синие спортивные треники, вытаскивает банковскую карточку, которой он никогда не пользовался, влезает в свои черные найки, хватает телефон и вылетает вниз, выходя из отеля со странным будоражащим внутренности чувством воодушевления. Эта, взявшаяся откуда-то энергия и решимость, толкает его дойти до банкомата, сняв с карты кучу налички, сбросить пару звонков Чонгука, которому, очевидно, пришло сообщение, проигнорировать «Куда собрался?» и «Возьми охрану на ресепшне» присланное вдогонку. Залететь в первый попавшийся ужасно люксовый магазин одежды, сняв с манекена черную кожаную косуху, вывалить перед охреневшими консультантками пару сотен и свалить, радостно распихнув купюры в кучи кармашков. Телефон летит в первую же попавшуюся мусорку, вместе со всеми ненужными мыслями и волнениями, пока Тэхён шатается по сумасшедше огромному торговому комплексу прямо в центре Парижа. Удивляется тому, как пропустил всё на свете, сидя в душном номере и разъезжая по пафосным тусовкам местного бомонда. Удивляется новомодному супер-пупер мега айс латте с тремя сиропами и взбитыми сливками, приготовленному вдохновленным бариста на просьбу сделать «что-то необычное на ваш вкус». Оказывается, действительно, неплохо, пусть и чрезвычайно сладко. Поражается необычно оформленному стеклянному потолку, по которому, словно, по глади воды переливаются золотые узоры, удивляется тому количеству людей, что проходят мимо, словно сейчас не будний день, ловит взглядом бутики знакомых брендов и, улыбнувшись, сворачивает в один из магазинов косметики. Ему, вдруг, хочется добавить в свою жизнь немного красок. Поэтому, удивленно рассматривая все это обилие средств на прилавках, вспоминает два оттенка тонального, разложенного на столике его визажисткой. Для неё Тэхён всегда фарфоровый, словно других вариантов и не существует. Воспоминания об этом как-то резко всплывают в голове, пока он вытягивает черный карандаш для глаз, развернув его под возмущенным взглядом консультантки, мажет, растирая подвернувшимися под руку ватными дисками по линии роста ресниц. Вываливает пару сотней на прилавок, компенсируя чужое недовольство, и, вдохновленный новым собой в отражении зеркала, выходит из торгового комплекса. На город опускаются первые сумерки. Тэхён стоит пару минут просто рассматривая пролетающих мимо машин, выбросив из головы все ненужные мысли, не беспокоясь о Чонгуке, очевидно, его потерявшем, и о собственном возвращении. Вечерний Париж прекрасен. Он открывается с новой стороны, когда смотришь на него не с балкона пятизвездочного отеля или окна машины, а вот так, стоя в шумном центре, заполненном пробками и спешащими людьми. Тэхён проходится по улицам, рассматривая открывшиеся бары, и закрывшиеся кафе, сбившихся в группки туристов, пролетающих мимо самокатчиков, и думает, что этот, другой, незнакомый ему мир, дышит и пахнет по-своему. Куда ближе ему, чем запахи дорогих духов и элитных ресторанов. Тэхён жадно рассматривает всё это новое и позабывшееся, сворачивает на другую улицу и ловит взглядом вывеску с предложением о аренде машин. Загорается внезапной идей, наконец, выбраться за город, и оставляет добрую половину всех оставшихся денег, пытаясь договориться с владельцем сдать машину без документов, и, довольный стареньким, но чистым седаном, уже через полчаса сворачивает на трассу. Заезжает в продуктовый, закупившись чипсами, лимонадом и дешевым мятным вог, включает на магнитоле забытую хозяином машины флешку с французской классикой 90-х. И впервые чувствует себя таким живым, подставляя руки ветру и подпевая, неожиданно оказавшимся знакомыми, песням, разогнавшись на мосту у выезда с города. Мимо проносится малоэтажный пригород, парки и промзоны, и, спустя добрые два часа, он сворачивает на гравийную дорогу и, проехав еще пару километров вдоль реки, останавливается. Справа, вдоль всей линии горизонта раскинувшегося поля ярко-красным наливается закатное солнце. Он открывает дверь, раскуривает сигарету, долго смотря, как небо прощается с заходящим днем, как рыжий растягивается в полупрозрачную дымку, как опускаются тени с деревьев позади, как ветер пускает волны по пшеничным колосьям. А потом набирает полные легкие воздуха и кричит, пока не чувствует, как начинает печь грудная клетка, пока не начинает хрипеть, пока эта тяжесть чуть не отпускает, пока он не может, открыв глаза, наконец, свободно вздохнуть. Стирает то мокрое, полившееся из глаз под аккомпанемент женскому голосу, рассказывающему на французском о жестокости любви.