Мне тебя обещали

i can do it.

i'll get through it.

but i'm only human

and i bleed when i fall down...

Маша жалела, что пришла не в своё место. Безвкусная какофония оттеснила её от танцпола к бару. Заказав напоследок воды, она наблюдала за одноклассниками и одноклассницами, и была рада, что видит эту свору безликих подлиз, бездельников, самодуров, выскочек и лицемеров в последний раз. Хотя в глубине души завидовала их беззаботным улыбкам, лёгкости, с которой они танцевали, целовались, обнимались, словом – отдыхали. Ей такая праздность казалась непостижимой и в то же время не было ничего, чего она желала больше – быть частью общего порыва, последнего полёта тлеющей молодости. Но Маша продолжала стоять у бара одна с бокалом воды в руках. Почему здесь воду подают в бокалах, было не ясно.

***

Так как в семье Маши чрезмерное употребление алкоголя считалось показателем бесчинства, развязного образа жизни и низкой социальной ответственности, находиться среди пьяных и полупьяных ей стало тошно. С Викой они договорились не слушать заключительных речей, которые в таком состоянии мало кого волновали. Поэтому через несколько минут она, уже одетая в кожаную куртку, стояла в дальнем углу зала, ждала, пока подруга вернётся из уборной. Свою речь на сцене начинала Галя Кукушкина, староста класса и самая завистливая девочка, которая когда-либо встречалась Маше. Зачем Гале, белокурой красавице, любимой всеми, кто имел значение в школе и за её пределами, завидовать, оставалось загадкой для Маши. Да, она была умнее и независимее Кукушкиной, но приоритеты у них с самого начала были разными. Человек, опирающийся для самооценки исключительно на мнение окружающих, не может быть независимым. А умный человек не будет тратить своё время только на сохранение знаний: он будет их пополнять, соединять, применять. С другой стороны, в общественной работе, в помощи учителям, организации разных школьных и околошкольных мероприятий Гале не было равных. Она могла бы этим гордиться, но кроме этого ей хотелось окончить школу с медалью. Аттестат с отличием же был выдан только одной ученице – Маше. Непростительно с точки зрения Гали, которая под конец речи неприкрыто возмущалась на этот счёт. — Вон стоит. Гордость нашего класса! Лучшая в потоке, а забилась в угол! Маша подняла глаза на сцену, отмечая, что, помимо Галиного, взгляды всех остальных тоже были обращены к ней. Ей хотелось закатить глаза и сразу выйти, но возникающее любопытство заставило смотреть продолжение этого моноспектакля. На лице Маши не отразилось буквально ничего. Казалось, с таким же пустым выражением она могла слушать радио, читать учебник по физике и просто ехать в метро. — Ну тут и не мудрено забиться, когда все знают, что оценки-то папаня купил, – продолжала Галя — Пф, да я посвятила себя всю этой грёбаной школе, а лучшая всё равно она? Где справедливость? Вы думаете, она училась? Посмотрите в этих глаза, она даже смотрит как безмозглая жаба! Никто не решался приостановить поток речи, несмотря на то, что она явно зашла за рамки "подведения итогов". Собравшиеся, казалось, дышали через раз, чтобы не помешать случиться тому, чего наивно ждали – столкновению одноклассниц. Но вывести Машу на эмоции не удавалось даже самым заядлым задирам. Всё-таки закатив глаза, Бахман решила, что ни представление, ни публика не стоят её внимания. Когда Вика вернулась в зал и подошла к бару, в глазах её читался немой вопрос. Внезапная напряжённость в воздухе её озадачила. Но Маша не хотела углубляться в сказанное со сцены и перевела взгляд на выход, обозначая желание наконец уйти. Она обернулась, чтобы вернуть бармену бокал. Но её вновь окликнули. — Думаешь, потому что у тебя отец пахан в законе, тебе всё можно? – Галя спустилась со сцены и быстрыми шагами приближалась к девушкам — Я с тобой разговариваю, Бахман. Вику насторожил глубокий вдох подруги, потому что она, в отличие от Гали, знала, чем этот вдох чреват. — Да завались же ты! Маш, не обращай внимания, она просто перепила. Идём. Продолжая держать бокал с остатками льда в правой руке, Маша, позабавленная выходкой одноклассницы, выдохнула и встретилась с ней взглядом. — Нет, почему же. Пусть говорит. Мне интересно, что ещё она знает о моём отце, чего не знаю я. — Да с удовольствием! Он спит с мамашей твоей лучшей подруги, которая, между прочим, потрахивает твоего Данилку. Что, Вика, глазки забегали? Стыдно стало? — Какая же ты овца, Галя! — А папаша Машкин, значит, не козёл? У него дочь умерла, пяти дней не прошло, он уже в койке твоей матери обжился! Лёд начинал таять. — Машка слезами обливается, а ему похую, потому что такая доча ему нахер не сдалась. Только бывшую напоминает, которая свою женскую функцию выполнить даже не смогла. — Всё, Галь, что ты сразу... – послышалось откуда-то из зала. — Не правда, что ли? Мы все знаем. Нам всем родители рассказывали. Родила и кинула его с двумя детьми. Это ему наказание за всё время, которое он воровскими делами занимался, город терроризировал. Думал, с него взятки гладки. Мы все это знаем, поэтому и терпеть эту паскуду не можем. Да от неё сама жизнь отвернулась! Та, кого не любят даже собственные родители, не достойна ни жалости, ни внимания. — И всё же ты уделила мне целый монолог. Хотя сомневаюсь, что ты вообще знаешь, что это такое. — Высокомерная сучка! — Всё сказла? Тишину прервал хруст стекла. Несколько шагов. И взвизг. Галя схватилась за щёку, чем сделала только хуже: осколок впился в кожу. Глаза Маши блеснули. — Каждый раз, когда ты будешь смотреть в зеркало на своё красивое личико, ты будешь вспоминать, почему рот таким как ты стоит или на замке держать, или регулярно мылом промывать. Окружение охватили нервные охи, негодование и страх. Спектакль был окончен. Развернувшись, Маша спокойно вышла из клуба. Ей было всё равно, что Вика бежала за ней, пытаясь то ли успокоить, то ли объясниться. Ей было всё равно, что останутся шрамы. Что весь путь от клуба до дома можно было отследить по каплям, стекающим по окровавленной ладони. Маше было всё равно. Она просто хотела домой.