I can give you everything

Тепло… Тепло обнажённого тела, тёплые руки, обхватывающие спину, тёплая щека, прижимающаяся к груди… И тепло внутри, там, где, наверное, живёт душа, а сердце трепещет от эмоций, которые даже объяснить нельзя — может, поэтому люди называют эту странную мешанину из чувств любовью. А ещё любовь — это когда даже от невинных прикосновений к шее и рукам тело превращается в натянутую струну, и хочется только одного — поскорее наверстать упущенное. Наверно, именно поэтому прошлой ночью они так разошлись — чувствительность была обострена до предела. Сонхва будто заново узнавал, какими нежными и бесстыжими могут быть руки Хонджуна, а тот без зазрения совести этим пользовался. Но руки — это только поначалу, а потом в ход пошли и жаркие губы, и язык — поцелуи медленные, ленивые, опьяняющие, только вместо вина был Хонджун. Хотя такое опьянение похлеще вина, крышу срывает напрочь, а Сонхва срывает с Хонджуна джинсы, потому что поцелуи и ласки — это и невыносимо хорошо, и невыносимо плохо, ведь хотелось большего. Большего — это взять в руку всю длину, то медленно поглаживая, размазывая предэякулят, то сжимая резко и грубо, ощущая пульсацию, заставляя почти задыхаться от ощущений. В этот раз Хонджун чувствителен как никогда, поэтому к основной части они приступают уже спустя несколько минут — Сонхва шарит в ящике в поисках смазки и презервативов, но с досадой обнаруживает, что бутылка со смазкой пуста. — И что делать будем? — спрашивает Хонджун. В голову приходит идея, которую сперва Сонхва пытается гнать из головы поганой метлой, но тело на эту самую идею реагирует иначе. Член дёргается от возбуждения, которое окончательно затуманивает и без того воспалённый разум, и не остаётся ничего, кроме как озвучить то бесстыдство, что внезапно нарисовало ему сознание: — Ложись на живот. Будем ещё кое-чему учиться. — Чему? — осторожно спрашивает Хонджун, неуклюже поворачиваясь. Сонхва молчит, потому что от проклятого смущения все мысли, которых и так было не шибко много, разом покидают голову, щёки краснеют, но внизу живота разливается сладкое возбуждение, так что перебороть себя у него всё-таки получается. От первого прикосновения дёргаются оба: Хонджун — от непривычного ощущения, когда чужой язык касается его анального отверстия, Сонхва — от осознания того, что он это делает. — Хён… — только и может выдохнуть Хонджун, зарываясь лицом в подушку, потому что лицо и уши горели, а в горле внезапно пересохло. И не остаётся ничего, кроме дрожи в ногах, тёплого влажного языка и нежных рук, сжимающих его ягодицы. Кажется, мир перестал существовать, остались лишь ощущения — сумасшедшие, бесстыдные и накрывающие с головой жаркой волной. — Нравится? — один только голос, тихий и такой мучительно-сладкий, заставляет Хонджуна застонать и похабно выгнуть спину. — Или тебе недостаточно? Хочешь ещё, а? — Ещё… пожалуйста, хён… — бормочет Хонджун, а дыхание становится беспорядочным. — И чего же ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты трахнул меня… языком, — от этих слов Хонджуну хотелось провалиться сквозь землю, и лицо запылало от стыда с новой силой. Сонхва тоже на секунду смущается, но внутри снова начинает скапливаться горячий комок, и он сдаётся на милость возбуждения. Грязные, совершенно похабные мысли крутятся в чумной голове, и он понимает, что пути назад уже нет — они и так уже зашли слишком далеко. Дальше только — звонкий шлепок по ягодицам, тихий стон, язык, скользящий внутрь… И осознание, что любые мысли в голове, даже самые греховные — правильные, потому что о Хонджуне. А потом он проталкивает внутрь ещё и палец, почти сразу же углубившись до последней костяшки. Хонджун вздрагивает, потому что ощущать одновременно и язык, и пальцы — это крышесносно. Но всё равно хотелось большего. — Хён, войди в меня. Мне нужен… твой член. Сонхва, хорошенько смочив его напоследок, надевает презерватив и медленно входит в него. Это только сначала — медленно, а потом толчки становятся быстрыми, резкими, не дающими передышки. Они слишком соскучились друг по другу даже за такое короткое время. Соскучились по ощущениям, когда теряешь себя от удовольствия, поглощающего разгорячённое тело. Соскучились по ярким искрам перед глазами, когда на секунду сознание, кажется, покидает тебя вовсе, и мир сужается до двух человек, их горячих, податливых и таких близких-близких тел. А потом они садятся на кровати — растрёпанные, румяные, совершенно ошеломлённые и… счастливые. — Это было слишком, — смеётся Хонджун. — ...слишком хорошо, — с улыбкой парирует Сонхва. Это действительно было хорошо. Это было прекрасно. Всё, что связано с Хонджуном, было прекрасно. — Хён, мы же теперь встречаемся, да? Лёгкий румянец вспыхивает на щеках Сонхва, и он кивает. — Да. Во всяком случае, я бы очень этого хотел. Хонджун улыбается, как никогда прежде не улыбался — глаза почти по-детски искрятся, а сам он такой счастливый и весь свой-свой, что хочется обнять и больше никогда не отпускать. Душу переполняет восторг. Теперь-то у них точно всё получится.