Torre del tiempo

      Первое, что видит Дилюк, это голубое свечение Глаза Бога в руках у названного брата. Удивленный взгляд пробегается по дрожащим рукам, сжимающим артефакт. Второе, что он замечает, отойдя от шока, это неприкрытый повязкой окровавленный глаз.           Сглотнув вязкую слюну, Рагнвиндр осматривает следом свои ладони. Они в перчатках, но чужая кровь каплями мерцает на кожаной поверхности. И сожаление градом обрушивается на плечи, а слезы застилают глаза. Слов нет. Минутой раннее он наговорился сполна, раз за разом нанося удары своим клеймором, а сейчас глотку сдирают рвущиеся наружу рыдания.           «Я не хотел, прости меня».           Дилюк делает пару шагов к тому, кого еще сегодня утром называл братом, и сожаление становится всеобъемлющем, поглощая его целиком, когда Кэйа одной рукой прижимает к груди испачканный собственной кровью Глаз Бога, а другой прикрывает глаз и отворачивается. Не бросается к мечу, валяющемся в паре метрах от него. Не защищается. Лишь зажмуривается и не выпускает из пальцев Благословение Богов, словно это сейчас самое ценное, что у него есть.            Звучит как насмешка для ребенка разрушенной этими же Богами страны.           Дилюк роняет клеймор и сам падает на колени, не контролируя текущие по щекам слезы. Кэйа перед ним вжимает голову в плечи, ожидая удара, но только чувствует чужое тепло слишком близко к собственному телу, а затем горячие объятия захватывают его всецело, не давая вырваться. Да и не хочется, он слишком устал.           Слышен всхлип, в темной комнате слишком громкий и жалостный, Дилюк бы себе его никогда не простил, но еще больше он не простит себе свою вспыльчивость, свой гнев, обрушившийся на того, кто просто был сломлен также, как и он.           — Люк, прости… я не хотел, Люк, — бормочет Альберих ему в плечо. Пытается успокоить того, кто набросился на него, даже не дослушав. Все еще остается на его стороне и от этого ломает сильнее. «Что же я наделал?» — Правда, ты не виноват, это все я, mi rojo mar…          Еще тысячи незнакомых слов вылетают из чужого рта, словно ждали именно этого момента. Младший Рагнвиндр не сразу понимает, что Кэйа от страха заговорил на каэнрийском. На своем родном языке, от которого ничего не осталось, кроме перемежающегося мондштадтского акцента.           Дилюк отстраняется и зло вытирает слезы рукавом, а затем смотрит также яростно, заставляя Кэйю замолчать.           — Ты идиот, — заявляется он, тыкая в грудь пальцем. — Я мог тебя убить. Кэй, я ведь чуть было тебя не убил!           — Но ты меня не убил, — говорит тихо, растерянно поглядывая на сверкающий артефакт, который все еще прижат к груди. А Дилюк не перестает смотреть на рассекающий правый глаз шрам и запекшуюся кровь на чужом лице. Он тянется рукой и прикасается к виску, отчего Кэйа шипит и дергается.           — Нужно обработать рану, я сейчас вернусь.           В ту ночь они все же поговорили. Без разборок, ссор и дополнительных шрамов. Кэйа сам обработал рану и надел привычную повязку, спрятав шрам за плотной тканью, но Дилюк весь вечер возвращался к нему взглядом и не мог скрыть свое сожаление. Кэйа мягко улыбался и отворачивался. На поясе мерцал крио Глаз Бога.          Дилюка из воспоминаний вырывают звуки за окном таверны и мужчина моргает, уставившись на протертую до блеска стойку, которую продолжал натирать чуть ли не до дыр. Остановившись, младший Рагнвиндр тряхнул собранными в хвост волосами, отгоняя наваждение, а затем поднял голову, наблюдая, как посетители засуетились, чтобы взглянуть, что же там все-таки происходит. Дилюк не сдвинулся с места.           — Мастер Дилюк, кавалерия! — крикнул Хосе, с присущим бардам драматизмом охнув и схватившись за сердце. — Вы должны взглянуть, кавалерия вернулась. Это… — поэт сглотнул и высунул голову наружу, кажется, задержав дыхание. — Это капитан… капитан Кэйа ведет кавалерию!           По спине Дилюка пробегаются мурашки. Тряпка падает на стойку, но никто этого, к счастью, не замечает. Холодный рассудок первым делом отмечает: откуда в Мондштадте взяться кавалерии? Разве Магистр Варка не забрал всех лошадей в экспедицию? Варка вернулся?           — А ну разошлись.           Рагнвиндр одним взглядом заставляет толпу отодвинуться и, наконец, смотрит туда, где несколько рыцарей держат лошадей и ведут их в сторону конюшен Ордена. Среди них Кэйю сразу видно, он не ведет лошадей, а сидит верхом на уже знакомом вороном коне с белой звездочкой на лбу, и с присущей ему харизмой гоняет подчиненных, успевая отвешивать поклоны восхищенным дамам и здороваться со знакомыми пьяницами. Рагнвиндр презрительно фыркает.           — Добрый день, Мастер Дилюк, — Кэйа подъезжает ближе, смотрит сверху вниз и улыбается как обычно. На глазу повязка сверкает, а ненавистный Дилюку мех отбивает белизной, что аж раздражает — лето на дворе, а этот напыщенный цыган ходит в обтягивающих кожаных штанах и в мехе. Да еще и нацепил отливающие золотом латы с изящными узорами. Абсурд. Педантичность Дилюка и чопорность даже его самого иногда раздражают, но он хотя бы не выглядит как посмешище.           — Вижу, и правда доброе, раз у капитана кавалерии наконец-то появилась кавалерия, — ехидничает Дилюк в своей манере.           — Кстати об этом, — Кэйа ловко перекидывает ногу и слезает с коня, потрепав того по темной гриве, — я подумал, что Вы соизволите угостить капитана отменным вином и отпраздновать это событие.           — Образцовые капитаны не выпивают посреди дня. Это плохо скажется на репутации Ордо Фавониус. Зачем Вам еще и писать объяснительную по поводу отлынивания от работы? Если раньше это и срабатывало, так как командовать Вам было нечем, то сейчас уж соизвольте выполнять свой долг, — Дилюк смерил капитана недовольным взглядом и хмыкнул, вспомнив кое-что: — Когда я был в путешествии, то узнал, что в Сумеру мужчинам запрещено носить столько золота. В их порядке это оскорбительно и слишком вульгарно.           Кэйа захохотал и показушно поклонился, приложив руку к сердцу.           — Мастер Дилюк, что за вздор! Как я могу отказаться от золота? — а затем хитро блеснул звездочкой в глазу и наклонился ближе, чтобы только Дилюк услышал: — В моей грешной стране мужчины носили исключительно золото, mi rojo mar. Может, поэтому Боги втоптали ее в землю — завидовали нашему стилю.          — Тогда у них отвратительный вкус.           Возвращение кавалерии сразу подняло шумиху в городе и к вечеру все только и делали, что шептались о скором возвращении Варки из экспедиции, так как оказалось, что сам Магистр с несколькими подчиненными задержался в Ли Юэ по деловым вопросам.           Дилюк за всю смену не видел больше Кэйю — Альберих, получив днем отказ за выпивку, удалился «по своим капитанским делам». Но зато вся таверна только и делала, что галдела о нем не переставая и вся толпа жаждала появления Кэйи, как тот обычно делал по вечерам, но в этот раз тот решил не придерживаться традиции.           Минул уже второй час ночи, когда Дилюк пинком выпроводил Нимрода из таверны. Этот пьянчуга задержался до последнего, а затем слезно умолял Рагнвиндра оставить его ночевать там.          — Моя жена сразу учует, что я пил, и снова запрет в лазарете! А сестра Барбара надрет мне зад! — пытался тот воззвать к жалости винодела, но Дилюк даже представить не мог картину, где такая миловидная девушка, как Барбара, надирает кому-то зад. А затем подумал, что Нимроду от этого не хуже, и взашей прогнал его из таверны.           Когда звуки за дверью стихли, вся ночная усталость легла на плечи шлейфом. Дилюк понял насколько вымотался, когда забирал стаканы со столиков, и его единственной мыслью было сесть на ближайший стул и провалиться в сон. Летняя жара Мондштадта ощущалась ярко и пиро Глаз Бога совсем не помогал. Дилюк все больше и больше оттягивал воротник рабочей формы, пока пуговицы не расстегнулись, а галстук не выбился из жилета торчащим куском ткани.           — Мне помочь?           Отдаленный голос послышался откуда-то сверху и винодел поднял голову к лестнице, ведущей на второй этаж. Там сидел Кэйа, никоим образом не изменивший свой прикид за весь прошедший день, но в тени мерцающих огней заведения Дилюк все-таки признал: золото ему к лицу.           — И давно ты тут? — проигнорировав вопрос, спросил он.           — Где-то с десяти вечера. Пришел как только окончил службу.           — Мог бы войти через дверь, а не сидеть в тени.          — Я заметил, что окно в твою комнату открыто, — Кэйа показал пальцем себе за спину, — а вкус выпивки кажется слаще, если оттягивать время.        Кэйа протер руки и размял шею. Дилюк с детства знавший эту его привычку, сделал вид, что занят работой, и терпеливо дожидался продолжения, пока Альберих не заговорил:        — Но я тут не за этим. Я хотел предложить прокатиться. Путь до Винокурни долгий, да и зачем топать туда пешком с утра, когда у тебя есть такой замечательный брат?           — Ты мне не брат, — по привычке выплюнул Дилюк и поджал губы, на что Кэйа привычно мягко улыбнулся и пожал плечами.           Не то чтобы Дилюк не чувствовал вину за эти слова. Каждый раз. Но за этим скрывалась своя причина и Кэйа это понимал, поэтому всегда прощал.           На самом деле, они друг другу все давно простили на много лет вперед. И непонятно кто из них этой слабостью первым воспользуется.           — Я лишь предложил, тебе выбирать, — Кэйа спустился с лестницы и подошел к стойке, доставая оттуда знакомую бутылку с печатью Винокурни «Рассвет». Осмотрев бутылку, он хмыкнул и, быстро откупорив ее, налил темно-алую жидкость в стакан. — Мне вот интересно, если ты вдруг разобьешь сердце бедняжке Донне, то она пойдет против тебя и откроет пивоварню «Закат»? А что? Конкуренция!           — Пей молча, пока «закат» не настал твоему появлению в моей таверне.           — Тогда «Доля ангелов» обеднеет, ведь потеряет самого лучшего клиента. Подумайте о своих финансах, Мастер Дилюк.           — Я сказал тебе заткнуться.           — Твоя воля, mi rojo mar.  ***          Выйдя на улицу, первое, что отметил Рагнвиндр, — о прохладе не было даже речи. Закрытая темная одежда никак не спасала, а пиро Глаз Бога разгонял кровь, как раскаленную лаву. Если надежда была на Барбатоса и его прохладные ветра, то и она сгинула: похоже, Анемо Архонт сегодня насовсем забыл о своем народе. Кстати, Дилюк так и не встретил его сегодня в таверне…        Мысленно чертыхнувшись, Дилюк, в который раз за эту ночь, оттянул воротник уже повседневной рубашки и плаща, в которые переоделся после того, как закончил уборку. Заметив пыхтения названного брата, Кэйа усмехнулся.          — Я сказал, что могу помочь.           — Мне нормально, — упрямо отмахнулся винодел.           Однако, Кэйа — это Кэйа. Единственный, кого Дилюк не убил бы за его следующие действия. Зная это и воспользовавшись имеющейся информацией, капитан приложил ладони к чужой груди и спустя пару минут дышать стало легче. Чужая крио энергия распространилась по телу, особенно концентрируясь на месте соприкосновения перчаток и рубашки на груди, а Глаз Бога Кэйи замерцал сильнее, отсвечивая голубым.           — Всегда пожалуйста, — усмехнулся капитан.          Дилюк проглотил слова благодарности, ограничившись лишь тем, что аккуратно убрал чужие руки, вместо того, чтобы привычно от них отбиться.           — Итак. Где моя лошадь?           Кэйа насмешливо вздернул иссиня-черную бровь и указал на одиноко стоящего возле таверны скакуна. Ох, ну да, на что Дилюк рассчитывал?           — К сожалению, вернулись не все лошади, — осторожно начал Кэйа, — Варка отпустил лишь часть из них, так что придется ограничиться Огоньком.           Огонек — кличка, данная Кэйей Дилюку в детстве из-за его раннего приобретения Глаза Бога и наличия красных длинных волос. Кто бы сомневался, что когда Мастер Крепус подарил сыновьям верховых лошадей, каждый назвал их на свое усмотрение. Видя в Дилюке старшего брата, он не задумываясь назвал своего скакуна кличкой, данной брату. Дилюк, в свою очередь, которому досталась огненно-рыжая кобыла, назвал ее Звездочкой. Кэйа тогда долго смеялся, называя эту кличку слишком миленькой для сурового рыцаря, пока в ответ красный от смущения Дилюк не сказал, что у Кэйи глаза похожи на звезды. Разумеется, Кэйа сразу же прекратил смеяться, а на смуглых скулах проступила тень смущения.        Тогда Дилюк еще не знал, что Кэйа из Каэнри’ах и у всех каэнрийцев зрачки в форме звезды, а его бедная кобыла так и не пережила четырехлетнее путешествие своего хозяина и сгинула.          — Так мы поедем верхом вдвоем? — холодно переспросил Рагнвиндр.           Во взгляде названного брата плескалось что-то вроде удовлетворения и легкого садизма.           — А ты предпочитаешь, чтобы я связал тебя и потащил через весь Монд на своих двух? Mi rojo mar, я и не знал о твоих…          — Как насчет того, чтобы испробовал эту идею на тебе?           Кэйа засмеялся и поднял руки, мол, понял, молчу.           И все же, Дилюк не из тех, кто отступает на полпути. Было решено обойтись без насилия и согласиться ехать с Кэйей верхом. Все-таки усталость и бессонная ночь давали о себе знать.           Они ехали молча, пока не миновали южные ворота спящего города. Стражники спали безмятежным сном, привалившись к стене, чему Дилюк был несказанно рад. Но все же презрительно фыркнул.        Сонливость брала верх, он неосознанно крепче ухватился за чужую талию. Мысленно Дилюк все-таки согласился с названным братом — до Винокурни он бы вряд ли сам дошел в таком состоянии.           — Мне нужно уехать на пару недель, — тихо заговорил Альберих.        Сонливость как рукой сняло. Дилюк выпрямился, разжал пальцы на чужой тонкой талии — слишком тонкой для мужчины — и внимательно вслушался.           Альберих продолжал молчать. Дилюку это не понравилось. Если бы дело было в задании Ордена, то Кэйа поступил бы как обычно: завалился в таверну посреди дня и обменял информацию на стаканчик Полуденной смерти. Это было что-то вроде ритуала: сначала они обменивались колкостями, устраивая представление посетителям, а затем Дилюк позволял Кэйе, так и не притронувшегося к виноградному соку, который любезно ему налил хозяин таверны, лезть под стойку за вином, а затем капитан шептал место и время, постукивая по столешнице знакомый ритм — их детский шифр.           Теперь, видимо, дела обстояли серьезнее, и тут Полуночный герой (тьфу, черт бы побрал фантазию горожан давать подобные клички) ничем не сможет помочь. Даже если сможет, Дилюк уверен, Кэйа не позволит.        — Раз ты заговорил об этом, то я имею право знать. Куда? — осторожно, чтобы не спугнуть. Кэйа всегда носил маску шута и редко доводилось видеть его таким серьезным. Настоящим. Такому Кэйе Дилюк доверил бы свою жизнь, не раздумывая.           — В Ли Юэ. Я получил письмо от Магистра Варки. И еще… получил весточку от Итэра. Он нашел кое-какие наводки о Каэнри’ах, ему нужна помощь в Разломе, — Дилюк нахмурился, но Кэйа продолжил говорить как на духу, выпаливая все без остатка, словно если заткнется, то пропустит что-то важное или не осмелится больше заговорить. — Я еду один, Итэр встретит меня после того, как я закончу дела с Варкой. Он поговорит с Волей Небес Нин Гуан и достанет мне разрешение на исследование Разлома. А там… судя по письму, там все плохо. Он там что-то нашел и написал, что я должен это увидеть.            Кэйа обернулся через плечо. Дилюк увидел его виновато поджатые губы. Они миновали проход под выступами, где добывали руду, и медленно двигались к Винокурне.           — Я знаю, что тебе неприятно слышать само слово «Каэнри’ах» и все, что с ней связанно, но, Люк, это моя Родина, — вздыхает, запрокидывая голову. Звезд так много. А ведь кто-то предпочел этому бескрайнему небу каменный небосвод с нарисованными, ненастоящими звездами. — Мондштадт стал мне домом и я люблю его всем своим сердцем, я никогда его не предам. У меня нет желания построить новый Каэнри’ах, возрождать то, что сгинуло кучкой пепла, но народ свой я предать тоже не могу.  Я никогда ничего не сделаю во вред Мондштадту, — Кэйа запинается и Дилюк читает между строк «во вред тебе». Капитан кавалерии шумно вздыхает, в привычно-насмешливой манере добавляя: — Какая ирония. Шпион, который должен был покорить город свободы, был покорен им же.           — Что ты несешь, — злобно перебил его Дилюк. — Твой отец поступил жестоко, ты был ребенком, Кэйа.           — Ты не задумывался об этом в ту ночь, когда направил на меня свой меч, — грустно прозвучало в ответ и в ушах почему-то стало звенеть; если у Кэйи остался шрам на лице, то у Дилюка они раз за разом появляются на побитом сердце.           Они затихли, а Огонек громко заржал и начал бить копытами, словно чувствуя напряжение между бывшими братьями. Успокоив коня, Кэйа мимолетно взглянул на поникшего Дилюка.          — Прости, мне не стоило…          — Ты так и не показывал мне, что под повязкой.          — Что? — Кэйа захохотал, вновь возвращая себе на лицо маску шута. — Зачем Вам это, Мастер Дилюк? Прошлое не нужно ворошить без причины.           — Я хотел бы увидеть.          Кэйа замолчал, плечи его вновь поникли. Дилюк знает, почему Кэйа продолжает носить повязку, и сейчас думает: а могло ли быть иначе, если бы в глазах Кэйи Дилюк не выглядел настолько слабым? Может быть, Кэйа избавился бы от повязки еще в ту ночь, когда рассказал ему правду, ведь тогда все тайны оказались раскрыты и не было надобности и дальше хвататься за единственную вещь, что осталась от его разрушенной Родины. Но Дилюк тоже был ребенком, только что потерявшим отца, а Кэйа был слишком напуган, чтобы промолчать и не открыть всю правду позже, когда Дилюк хотя бы простится с Мастером Крепусом.        И они четыре года несут на себе этот груз, так и не найдя способ оправиться.          Кэйа боится показать Дилюку оставленный им же шрам, боится снимать перед ним повязку, чтобы не вызывать у названного брата чувство вины.       Дилюк боится, что сражаясь бок о бок, Кэйа будет пугаться огненного клеймора и чувствовать фантомную боль за глазной повязкой.           Собрав волю в кулак, винодел слегка касается чужого затылка, чтобы убрать мешающие темные пряди и развязать узелок повязки.           Догадавшись, в чем дело, Альберих остановил коня и застыл.          — Не надо, mi rojo mar.          — Я не понимаю твой чертов каэнрийский, — цедит Дилюк, развязывая тугой узел, а затем сжимая в кулаке болтающуюся на пальцах повязку. Он тяжело дышит, словно бежал от пиро магов Бездны, а Кэйа сидит к нему спиной, и сомнения, терзающие его, настолько громкие и отчетливые во мраке виноградников. Они почти дома. — Ты так и будешь прятаться?           Раздраженный Дилюк невежливо цокает языком и слезает с коня, становясь перед ним. Огонек все еще помнит запах костра и дыма, сопровождающего младшего Рагнвиндра, поэтому тычется мордочкой ему в грудь и получает в ответ легкое поглаживание по гриве. Но агатовые глаза Дилюка ни на миг не отрываются от лица названного брата.           В первый и последний раз Дилюк видел шрам четыре года назад. Из-за собственных слез он почти не различал очертания, но помнил кровавую смесь на лице и отблеск синевы. Потом только Дилюк задумался о том, что, возможно, повредил только веко и глаз все еще способен видеть. И не ошибался. Кэйа смотрел на него своими синими глазами и было так непривычно, словно его и так цепкий взгляд теперь стал цепким вдвойне, а косой, расходящийся по краям шрам тянулся от середины лба до самой скулы. Если бы капитан убрал с лица волосы, то кончик шрама не скрыла бы даже повязка.           Дилюк глазел так, словно видел его впервые, а Кэйа опустил голову ниже, выказывая недовольство. Этот жест Дилюк тоже знал. Если бы захотел, то смог бы прочитать Кэйю по одним только жестам, но сам для себя решил еще давно, что это не имеет смысла.           — Мастер Дилюк, похоже, виноградники обойти вы способны и сами. Так что желаю спокойной ночи, мне пора. Будьте любезны, верните повязку.           Дилюк раскрыл пальцы, глядя на золотую окантовку и материал из дорогой кожи. Если приглядеться, сразу было понятно, что это повязка когда-то принадлежала очень влиятельному и богатому человеку. Гневно взглянув в оба глаза капитана, Дилюк сжал повязку в кулаке и призвал пиро, сжигая ту дотла. Кэйа посмотрел на оставшуюся кучку пепла без всяких эмоций. По лицу пробежала тень, но сразу сгладилась легкой улыбкой.           — Я ведь могу купить другую.          — Я знаю, как многое значит эта повязка. Ее не заменить.           С Драконьего Хребта подул морозный ветер. Дилюк наконец задышал полной грудью и прикрыл уставшие глаза. Анемо Архонт знает и немо поддерживает, «все-таки не бросил», — думается Дилюку. Он открывает глаза и видит, что Кэйа никуда не исчез. Названный брат выглядит при этом значительно бледнее.           — Выбор все равно придется сделать, Люк. Отсутствие повязки не отменит мой долг. И тогда назад пути уже не будет.           Кэйа поднимает голову и оглядывается по сторонам. Вокруг раскинулись виноградники, чуть дальше — поместье, а над кустами парят кристальные бабочки анемо, сверкая своими изумрудными крыльями. Кэйа сейчас не тут, он мысленно где-то далеко, возможно, за несколько лет отсюда, когда не было сожалений и дум о будущем, когда единственной проблемой был живой Мастер Крепус, у которого из погреба сперли бутылку самого дорогого вина, а кусты виноградников были не такими большими, как сейчас, и не могли полностью прикрыть головы двух рыцарей, пьяно хихикающих и удирающих от Аделинды.           — Самое важное, что есть у рыцаря? — важно поднял вверх палец молодой и пьяный Дилюк, на тот момент самый юный из капитанов Ордо Фавониус.           Кэйа как сейчас помнит, как они отбились от главной горничной где-то за поместьем у реки, которая плавно протекала под Каменными воротами, впадая в водопады в горах Ли Юэ; потом они лежали в тени дерева и обсуждали нелегкую жизнь рыцаря, постоянные тренировки и возможные привилегии в будущем. Кэйа восхищался Дилюком и мечтал стать капитаном, а Дилюк сокрушался, что это звание добавляет лишь больше бумажной работы и мало действительно стоящих сражений.               — Самое важное для рыцаря — это честь, — сразу ответил Альберих, у которого перед глазами пробежали строки из главного кодекса Ордо Фавониус.           Пьяный Дилюк фыркнул и поднялся на руках, а затем вытащил из голенища охотничий нож и неуверенно взглянул на брата, обдумывая какое-то решение.           — Честь любого рыцаря — это, прежде всего, его обещание самому себе, что он будет достойным человеком. И также честь — это обещание, данное другому, что он всегда будет ему верен, как верен своим принципам. Я тут подумал… — молодой Люк, такой неуверенный и смущающийся, еще не сломленный смертью отца и правдой о близком человеке, слабо сжимает нож, а затем развязывает ленту на волосах, распуская огненные волосы по плечам и спине. — Я тут подумал, что у меня есть тот, кому я могу доверить свою честь,  —говорит едва слышно, нож опасно касается завораживающих локон. Кэйа не знает куда себя деть, когда такой Дилюк смотрит ему в глаза. — Если ты не против. И даже если ты против, я не могу иначе.        И его заточенный только сегодня утром нож блестит, отражая свет потухающего солнца. Дилюк отрезает небольшую часть волос с левой стороны, оставляя лишь длинную прядь, незаметно выбивающуюся из общей кучи. Она падает на плечо и едва достигает ключиц, выглядывающих из-под ворота просторной домашней рубашки, но Кэйа знает ее смысл и радуется своей смуглой коже, потому что краснеет как девчонка, а градус алкоголя, кажется, выветрился полностью.           Багряные глаза смотрят пытливо, словно спрашивая: «И что же ты сделаешь теперь?» Но затем Дилюк ставит нож на камень, на котором они сидят, аккурат перед Кэйей, и как ни в чем не бывало завязывает лентой волосы, оставляя прядь торчать и обрамлять лицо длинным всполохом огня, спускающегося прямиком к сердцу. И Кэйа тоже принимает решение.           У Альбериха прядь длиннее и гуще, даже и не скажешь, что он отрезал себе целую копну волос, завязанных раннее в хвост. Он трогает собственный затылок, не веря в то, какие короткие и гладкие сзади волосы, а длинная темная прядь лежит в другой руке, также как и у Дилюка, ниспадая на левую сторону.           Это была их клятва и никто не смел в Мондштадте насмехаться над ними. Сплетничали, сочиняли небылицы, некоторые даже аккуратно намекали Крепусу, но мужчина отмахивался, смотря на счастливых мальчишек.           Прошло много лет, но своим клятвам они никогда не изменяли.        Кэйа вспоминает еще один случай, когда Дилюк вернулся со своего путешествия. Узнав о его прибытии, Магистр Варка приказал новому капитану кавалерии проверить поместье Рагнвиндра, в ответ на что Кэйа сразу же отправил Дилюку письмо с предупреждением о прибытии. Они четыре года не виделись, общаясь через письма и храня тайны друг друга. Джинн, может быть, подозревала, что братья общаются, но Кэйе ничего не говорила. Ей самой от этого было спокойнее. И вот, по прибытии на Винокурню «Рассвет», Кэйа встречается с Дилюком лицом к лицу и застывает на месте.        Возмужавший, высокий, не по годам взрослый Дилюк бьет под дых, когда Кэйа видит отрезанную прядь и небрежно собранные в хвост огненные волосы. На секунду в глазах мелькает разочарование и с этого начинается цирковое представление.           Обмен колкостями, язвительные слова, неприкрытая неприязнь, вызванная обидой — все выливается наружу, Кэйа не щадит его и не обращает внимания на подчиненных рыцарей. Задевает, ищет больные точки и хотя бы каплю вины в багряных глазах, но не найдя — уходит.           Потом они встречаются на Утесе звездолова, когда Кэйа выслеживал магов Бездны, а Дилюк только шел домой, расправившись с Фатуи на берегу озера. Оказавшись рядом, он помогает Кэйе справиться с магами Бездны, они с минуты стоят спиной к друг другу, пытаясь отдышаться, а затем Кэйа разворачивает его и кивает.          — Спасибо за помощь.           Дилюк не успевает ответить, как получает хлесткую пощечину. Голова тяжелеет, сил Альбериху не занимать, челюсть ноет от удара, но, выпрямившись, Рагнвиндр даже не прикрывает щеку, горящую от боли. Кэйа смотрит злобно и обиженно, тяжело дышит. В неприкрытом глазу читается «как ты мог?»          — А это за растоптанную честь, — выплевывает он и до Дилюка доходит.           Рвущийся наружу смех никак невозможно контролировать, Дилюк ухмыляется и прячет улыбку за ладонью, подавляя истерику. Кэйа заводится сильнее, но оглядывает бывшего брата слегка настороженно.          — Ты что, свихнулся?           — Нет, прости, я только что понял. Кэй, — зовет он по-детски и маска шута трескается, когда Дилюк улыбается широко, а капитан вспоминает, что не видел его четыре года, и готов прямо сейчас упасть перед ним на колени. — Прости меня, я не сразу понял, на что ты злишься. Это, — он трогает свои волосы, развязывает ленту и груда тяжелых прядей тянется аж ниже лопаток. Он стал еще красивее. Кэйа боится моргнуть и смотрит завороженно, а Дилюк трогает особенно укороченные пряди у лица, позволяя их разглядеть. — Во время путешествия я попал в плен пустынникам. Среди них были те, кто знаком с кодексом чести рыцаря. Ну и, как полагается настоящим злодеям, они решили, что будет отличной идеей отрезать мне эту прядь волос.           — Надеюсь, ты их уничтожил, — Кэйа все еще сердится, но теперь уже на тех, кто посмел Дилюка тронуть.          — О, не беспокойтесь, сэр Кэйа, я сжег их лагерь дотла.           И в этом моменте, Кэйа вспоминает, он хотел остаться вечно, чтобы снова и снова обнимать Дилюка как в первый раз и зарываться в его распущенные огненные волосы. Спустя пару дней после встречи, Кэйа забрал его Глаз Бога из склада Ордо Фавониус и бросил его в новоприяобретенную пеструю вазу, которую собирался доставить в поместье Рагнвиндра, а еще через пару дней пиро Глаз Бога заботливо висел на ремешке его хозяина.           В настоящем времени все намного сложнее, гнетущая обстановка стала чем-то вроде привычного образа жизни. Но Кэйа не променял бы и дня рядом с Дилюком на каплю спокойствия. И Дилюк для него сделал бы то же самое.           — Скоро рассвет, заночуешь у меня, — не спрашивает, а утверждает Дилюк, разворачиваясь и шагая в сторону поместья. Спорить нет смысла и Кэйа покорно следует за ним, как делал это всегда.           Они минуют покои горничных, тихо подкрадываясь, чтобы никого не разбудить. Кэйа на всякий случай прикрывает травмированный глаз волосами, но дойдя до покоев Дилюка, широко распахивает глаза и останавливается.           — Я помню, где моя комната. Сам дойду, — бормочет он, проскальзывая мимо, но Дилюк крепко хватает его за руку и смотрит почти умоляюще. У него эмоции заперты за тысячью замками и он не умеет их проявлять, как раньше в детстве, но старается показать Кэйе, что ему не все равно. И это греет душу, не смотря на то, что крио энергия охлаждает тело до нечеловеческой температуры.           «Они друг друга ненавидят!» — твердят в таверне, когда они встречаются взглядами. — «Мастер Дилюк и сэр Кэйа давно в ссоре, никто не знает причины, но после смерти господина Крепуса братья стали не ладить между собой. Вы только посмотрите, как Мастер Дилюк подливает ему каждый раз виноградный сок, он готов прибить сэра Кэйю на месте!»           — Я не отпущу тебя, — вопреки всему шепчет Дилюк, целуя шрам на веке, а Кэйа судорожно втягивает воздух, чтобы не заплакать, чтобы не дать понять Дилюку, что ему все еще больно, а предначертанное должно сбыться. Улыбается лукаво, по-своему, как умеет только он; толпы женщин покорены этой улыбкой и были им же отверженны раз за разом. Кэйю называют похитителем дамских сердец и тем еще Казановой, не замечая, как он в таверне не отрывает взгляда от завязанных в высокий хвост алых волос своего бывшего названного брата.           Дилюк пахнет как сгорающие угли в камине главного зала Винокурни «Рассвет», а от Кэйи несет вином и холодом Драконьего Хребта, замерзшей мятой. И если прислушаться, то можно учуять нотки давно забытого Богами подземного Королевства.       — Ты редко бываешь таким. На тебя так повлиял наш разговор? — интересуется Кэйа, но все равно прикрывает глаза, чувствуя горячее дыхание на ключице и следом прикосновение губ.        — Мне стоит остановиться?        Взгляд Дилюка такой обжигающий. Кэйа не понимает как можно говорить такое с серьезным лицом. Он благодарит Архонтов за то, что те дали ему такой шанс: Дилюк все еще с ним, вопреки всему; иногда он сдержанный, часто недоступный, но, Боги, какой же желанный в такие моменты, когда позволяет себе лишнее касание и поцелуи.        Альберих сожжет еще сотни глазных повязок, если это будет означать, что Дилюк будет с ним откровенным.        Они всегда были вместе. Делили дом, жизнь и воспоминания. Тайны. Каждый вздох. У них были ссоры, разногласия и свои взгляды на вещи, но это их никогда не разлучало, по крайней мере, надолго. Многое между ними поменялось, но чувства остались, и временами они вырывались наружу.        Дилюк лежит головой на коленях брата, бездумно играет с его пальцами руки, покоящейся на своем животе. Взгляд его задумчивый, иногда он хмурит брови. Кэйе непривычно без повязки, но зато он может изучать лицо винодела без помех.       — И о чем же ты думаешь? — спрашивает, разглаживая складку на лбу. Дилюк хмурится сильнее, что только веселит Альбериха.       — Что будет, если ты оставишь свой долг перед Родиной? — делится Рагнвиндр, сдаваясь и позволяя пальцам Кэйи гладить его переносицу.        — Я тоже об этом думал и не раз, — серьезно отвечает тот. — Но ты ведь понимаешь, что я не могу остаться безучастным.        Дилюк понимал. Понимал, потому что оставив свой пост командира и отказавшись от титула рыцаря, все равно продолжает защищать свой город.        — Тогда мне придется сражаться за тебя, — позволяет себе усмешку и слышит такую же в ответ. Чужие пальцы добираются до его волос, нежно поглаживая.        — Хочешь завоевать мое королевство, mi rojo mar?        — И первым делом избавлюсь от твоего каэнрийского, — ворчит, убирая руку и садясь. — Серьезно, я не понимаю ни слова. Что это значит?          Кэйа долго смотрит на него, улыбаясь, Дилюку плохо, когда он осторожно приближается. Кэйа заводит его волосы за ухо, берет его лицо в руки и шепчет прямо в губы: «Мое красное море».