Прощение подонку

      Недавно удалось узнать, что до выписки оставалось всего пять дней. Акутагава не должен долго отлёживаться в больнице, несмотря на свое состояние здоровья — как ни говори — работа не ждёт. Впрочем уже наступил тот день, когда пришлось собираться уходить. Только за прошедшее время к нему так никто и не наведовался. Ацуши, приходивший в первый раз, больше не явился — хотя обещал. Но на это Рюноске совсем не печалился, не сердился. Всё таки понимал, снова — работа есть работа, тем более Ацуши не мог знать, в какой день того выпишут.       Проснувшись на третий день, Акутагаве пришлось подписать разные бумаги, получить рецепты для покупки разных лекарств и препаратов. С помощью них, конечно, не избавиться от болезни, но стоило принимать их хотя бы для того, чтобы уменьшить симптомы и опять не ехать на скорой помощи.       К нему тогда пошла медсестра, поговорила с ним, сказав, что уже можно уходить, только в тот момент, когда он перебрал несколько бумаг, сидя ещё в больничной одежде на своей койке, дверь снова отворилась. Вид на дверь закрывала собою медсестра, стоявшая напротив Рюноске, но и сам тот не обратил внимание на скрип. Послышался какой-то шелест, шаги. Больной наконец отвлёкся от бумажек и разговора: подняв свою голову и чуть отодвинув в бок, тот увидел знакомого ему парня, по виду запыхавшегося, ещё и с какой-то плоской коробочкой в руках.       — Пришел ведь, — улыбнувшись, сказал Акутагава, явно радый видеть пришедшего.       Поздаровавшись во первых с рабочей, что отошла в сторонку, а потом и вовсе покинула помещение по ненадобности, Ацуши подошел к больному, благодарно протянув коробочку двумя руками.       — Я, так понимаю, поздно? — почесав затылок, Накаджима присел рядом.       — Меня уже выписывают, — приняв предмет он начал рассматривать расписные узоры и всякие надписи на английском языке. Не было даже намёка на то, что может там лежать. Но наверное Акутагава не догадывался потому, так как никогда не получал подобного.       — Выписывают? Неужели? — следом обрадовался он, — я то думал, ещё месяц лежать здесь будешь…       И снова, разговаривают они так, словно ничего между ними не произошло. Показывает ли это крепкую, неразрывную связь, раз даже не смотря на постоянные сорры им удаётся так легко разговаривать?       — И… Что это такое? — Рюноске продолжал крутить коробочку, будто впервые ему отдаётся столь «странное подношение».       — Ах, да! Открой, посмотри.       Он аккуратно открыл её, поддевая ногтем, потом убрал белую рифленную бумагу с верха и увидел завернутые, красиво разложенные, в разных фантиках конфеты. Сразу запахло помадкой и шоколадом.       — Это… Конфеты? Мне?       — Не удивляйся сильно. Я вижу, наверное, ты можешь обижаться на меня, раз я не пришёл тебя проведать на следущий день но, — он сделал некую паузу. — Даже после того дня мне не стало сильно лучше. Плюсом навалилось много работы, поэтому времени совсем не оставалось. Сегодня я еле нашёл свободный час, а хотелось ещё занести чего-то тебе, хоть и не простыл, не заболел: как ты говорил мне тогда «для приличия» надо чего нибудь. Вот знал, зайти в магазин будет некогда, поэтому взял эти конфеты на столе у… Рампо. Он мне разрешил! Точнее, сам поднёс. Это какие-то не наши вовсе, из-за границы кое-кто ему привез. Дорогие, видимо, тебе понравится: ты же любишь сладкое, надеюсь?       Страсти особой Акутагава к конфетам не питал, мог съесть конечно же пару.       — К чаю будет хорошо.       Он естественно планировал разделить их ещё с сестрой, уже и обдумывал, как будет предлагать.       — Погоди. Ты сказал «Рампо»? Это же, если не ошибаюсь, детектив из вооружённого агентства. Разве ты не планировал уходить? — тот прикрыл коробочку, дабы аромат «не выветривался» и обратил внимание на парня рядом.       — Не решился уйти. Но я все же долго это обдумывал. Уже привык к ним, привык к такой работе и никуда мне не деться, — с какой-то даже грустью ответил Ацуши, — есть ещё много много причин.       — Ясно.       Он положил подарок на тумбочку рядом и, обув больничные тапочки, приготовился вставать. Раз ему можно уходить сейчас, нужно было забрать свои вещи из гардероба и переодеться. Но только вставать не очень то хотелось, ведь у Ацуши, по его же словам, не было много свободного времени — тоесть, ему скоро уходить. Сейчас они разойдутся и снова — оба по своим делам. Лучше уж было посидеть здесь, хоть пообщаться напоследок, поскольку непринуженная встреча состоится не скоро.       Они часто подумывали о том случае, правда, не хотели вспоминать о нем. И знали, что об этом стоило бы поговорить подольше, но, как уже было сказано, толку никакого, ещё и снова поругаются. Знают же, невозможно, чтобы так все осталось, неразобранным, неразгаданным, но может, они осознают, как все-таки это им под силу, забыть прошлое, начать жить настоящим.       — У тебя точно не будет лишнего часа, Ацуши? Я могу принебрегнуть и своим в таком случае.       — К сожалению никак нет, — поник тот, и до этого не совсем радостный, — сколько бы раз я не планировал день, дабы выделить себе время — ничего не получалось. Сам по себе же знаешь, график на работе меняется почти по часам, слишком много неожиданных случаев.       — Тогда… Побудем вместе сейчас.       — Побудем, — повторил Ацуши, что также не хотел расставаться: ему достаточно было светской беседы, только бы он был рядом с ним. — Ничего не расскажешь?       — Особенного ничего не расскажу. Врачи не мучают. Может, догадываются кто я. Мори приходил, сказал, быстро бы меня залатал. Только мне спокойней здесь было остаться — я же понимал, ты придёшь. Но вот уже последний день, последние мои минуты тут и опять искать время, чтобы с тобой встретиться.       — Мне бы тогда тоже стоило лежать в больнице? Рядом с тобой, — отшутился тот.       — Я то думал, буду тебя навещать, только вот как получилось, — даже с какой-то наглостью указал Рюноске. — Ещё б ты лежал со мной. Наверное ваш врач тебя и вылечил, что ты сейчас живой. Сидишь здесь. Конфеты мне принёс, — он ещё раз взглянул на коробку и ткнул в неё пальцем, — может мы в аду вовсе? Оба сдохнуть должны по идее. Я же, тоже, кажется, на грани смерти оставался. Выйдем из здания, тут то жуть самая и начнётся.       — Да не выдумывай! — друг хлопнул того по плечу, на что у Акутагавы сорвалась видная улыбка.       — Но знаешь, если мы и взаправду в аду… Пусть он выглядет так, но…       — Может мы в раю, Акутагава! Ну хватит! — перебил Накаджима, счастливый по поводу «весёлой и странной» разговорчивости.       — Но, — искренне продолжил он, — я рад, что оказался здесь именно с тобой. С тобой не страшен котёл ада и не манит райское вино, Ацуши. Даже если это мой предсмертный бесконечный сон, я снова рад, рад, что ты здесь, прямо сейчас здесь, рядом со мной. Ты не покинул меня. Я не обижаюсь, что ты так поздно пришёл, мне главное… — тут Рюноске заметил, как уж слишком он разоткровеннячился и с запинкой закончил явно не тем, чем хотел, — мне главное…что ты хотя бы просто… пришёл, уделил внимание что ли.       Ацуши показалось, что этой речью все его грехи были разом прощены.       — А… Вот как, приятно слышать. Тем более от тебя, — сказал тот, которому уже начало нравится такое хорошее отношение. Ещё бы ему не нравилось… да каждому бы понравилось! Жаль ему раньше не довелось правильно понять чужие настоящие эмоции. — Ты то в загробную жизнь веришь? По тебе и не скажешь.       — Ну а по мне должно быть как-то видно? Вот недавно об этом задумался лишь. Вобще, не заводи об этом тему. Лучше объясни, — обернулся Акутагава лицом к другу, хотя и отвёл взгляд, — что насчёт… наших отношений?       — Наших отношений? Мм?       — Не глупи. Ты же знаешь, я до сих пор испытываю чувства к тебе. Что будешь с этим делать?       — Знаю, — ухмыльнулся он и развел руки в стороны, — а что я должен?       — Гм… Твое равнодушие меня поражает. «Верните мне моего прежнего тигра… — пронеслось у него в голове.»       — Я и не равнодушен. Посмотри-ка лучше на меня.       Пока ничего не подозревающий Рюноске метал взгляд, Ацуши смело взял его за подбородок и приятнул к себе, запечатлев лёгкий поцелуй. Больной, что не был против, прикрыл только что поцелованный рот рукой и отстранился, скрывая красный румянец. Поняв, что скорее всего его белые щеки превратились в алые, он и вовсе отвернулся.       Вольность и «наглость» Ацуши последнее время поражала всех. Как же скромный прилежный парень мог таким стать?       — Отвернулся? Помнишь, как ты сам первый меня тогда поцеловал? Почему же сейчас смущаешься, Акутагава? — он схватил его за плечо, что бы развернуть к себе, но только почувствовал, как его отпихнули.       — Заткнись. Это что значит, а? Мог нормально ответить на мой вопрос, а не…       — Я и ответил, — все ещё с улыбкой отвечал тот.       Акутагава кажется понял. Только колебался. Могло ли это значит взаимные чувства? Или опять над ним издеваются? Сомнения крутились в голове, но и спросить было как-то стыдно что ли. Поэтому он поднялся, наконец нормально обул тапочки, оповещая так, что собирается в гардероб.       — Не ответишь нормально — ухожу, — он конечно же и не собирался. Исполнительно пытался «шантажировать», вот только Ацуши уж понял весь блеф.       — Довольно, Акутагава, — сказал тот сдержанно, — я всё-таки детектив, могу раскрыть, что таишь. И я отвечаю, твои догадки верны.       Акутагава молча сел обратно, скрестив руки:       — Раз ты зовёшь себя «детективом», не мог ли ты раньше пользоваться своей «дедукцией»? Или… что там у вас… Мог бы предугадать множество происшествий только по моему выражению лица.       — Я не предсказатель все же. А ты всегда быстр и ловок: только задумал — сразу сделал. По тебе сложно что либо отследить! Были, однако, разы, когда мне удавалось прикинуть будущее…       Дальше Ацуши продолжал об этом разъяснять, хотя его не слушали. Акутагава понял, что они ушли от вопроса, на который ему реально хотелось знать ответ:       — Все, хватит. Я понял.       — Понял, что твои действия в большинстве случаев были предсказаны?       — Нет, — отозвался Рюноске, совсем имея не это в виду и заново поднялся, в этот раз уже точно подходя к выходу. И в последний момент оглянувшись на Ацуши, когда закрывал за собою дверь, он наконец вышел в коридор.       «Вернётся же ещё… Он забыл свои вещи — подумал Ацуши, глядя на подаренные им сладости.»       Так то он понимал, как возможно неправильно было его обращение с Рюноске, но подругому было нельзя. Тоесть, ни нельзя вести себя мягче, добрее — он и так более-менее таковой. Нельзя ему было сказать эти три слова, какие прежде ему доводилось говорить — причём этому же самому человеку. Совесть будто не позволяет. Ком в горле, язык не поворачивается.       Не получается, не получается вот и все…