Прощение подонку

      «Я думал, «спасибо» будет моим последним сказанным, искренним словом. Я думал, человек, стоящий передо мной в прощальный момент, останется туманным силуэтом в памяти моей освободившейся души. Кровь — отвратительный запах, что я чутко слышал в конце; металический пронзительный звон — звук, что словно лопал мои барабанные перепонки, был тоже, по моему мнению, последним звуком в моей жизни. Он ниоткуда не исходил, а эхом колол в моей простреленной голове. Мне много раз удавалось находиться на грани жизни и смерти, и когда оборванная нить, за которую я крепко держался, наконец была готова полностью разорваться, я приходил в себя и тысячу раз спрашивал: «Почему я жив?»       Почему жизнь даёт мне такие испытания? Похоже, будто я нахожусь в некой петле, где мне не дают умереть — я обязательно должен продолжать идти дальше. Только зачем, зачем же мне мучатся?»

***

      Рюноске неподвижно держал пистолет все в том же положении, целясь теперь в пустоту. Он не желал смотреть вниз, где на мокром холодном асфальте лежало тело его друга.       Сейчас бы, самому не пристрелиться.       Он все ещё не до конца понимал, сделал ли он таким образом правильное решение. Даже последнее «спасибо» не давало должным образом убедиться, ведь в присмертном бреду всякое можно сказать… Регенерация тигра у Ацуши работала не постоянно, а только когда он использовал свою способность, когда сам этого хотел, впрочем, Акутагава ещё плохо в этом разбирался. Значит, раз он ей не пользуется, это второе доказательство, что все прошло отлично?       Но свои чувства… А как же чувства Акутагавы? Мало того, что они отвергнуты — не были приняты — и теперь уже никогда не будут. И что сейчас с этим поделаешь? Может, поступить точно также? Спустить курок и… Страшно.       Вдруг — в легких закололо. Так сильно заболело, что Рюноске начал судорожно откашливаться, отбросив пистолет. Теперь на его руке отпечатывались капли своей же крови. Болезнь проявила себя в самый неподходящий момент.       «Хотя… Если я сейчас подохну вместе с ним…»       Ну уж нет. Тот не хотел умирать — ни от оружия, ни от чьей-то способности, ни от своей болезни, только знал, что это когда нибудь то произойдёт. Неважно насколько Акутагава себя ненавидел, имел силы воли он явно побольше, чем Ацуши.       Неприрывный кашель с кровью продолжался, и сколько бы тот не пытался его сдерживать — ничего не получалось. Хватаясь за свою же шею, он будто ускорял сей процесс, хотя отчасти пытался помочь себе. Лишь от нехватки дыхания по щекам уже катились слезы, а парень метался по сторонам и из-за размытой картины в глазах, сделав шаг — споткнулся, некрасиво упав с другом бок о бок.       Последнее сухое доханье и тишина.       «По крайней мере… я рядом.»

***

      Может все произойдёт как и в этот раз? Акутагава очнется, увидит, что это не правда. Токмо пусть это будет настоящая ложь, а не жалкая ее попытка. Возможно нужно было учесть каждый нюанс, абсолютно каждый нюанс перед тем, как идти на такой поступок, но в прибывании шока, что отчаянно скрывался, нельзя было делать поспешные выводы. Что Рюноске собственно и сделал. Недостаточно было того, что как настоящий мафиози тот предугадывал большинство атак и действий со стороны Ацуши. Он делал это опираясь на то, что сражается с противником. И если бы он вспомнил, что находится не только рядом с сегодняшним «противником», но прежде всего и с другом, тогда бы это дало ему много преимуществ.       Сейчас же поздно об этом думать. Не получится. Не получится ни изменить прошлое, ни подумать над тем, как бы оно изменилось.       С каждым стуком сердца кардиомонитор издавал отрывистый звук.       Ацуши, сидящий на краешке койки, уткнувшись в свои руки, иногда боялся, что вдруг сможет услышать протяжное пищание прибора. Парень не принес с собой ни фрукты, ни цветы, любые гостинцы, что обычно приносят больным. Он пришёл с совершенно пустыми руками и даже не смотрел на человека с ним рядом. И говорить слов тот так же не пытался — его все равно не услышат. Может это и к лучшему. Ведь вряд ли Акутагава, теперь вместо него лежащий при смерти, захочет что-то «слышать».       Как так случилось? Вот и еще один исход, который нельзя было предугадать. Ацуши как всегда повезло не погибнуть, даже раз он этого «хотел». Тигриная регенерация успела сработать поневоле, его нашли, залечили, отругали — дело чуть не дошло до сорры с агентством. Никогда такого не было. Несмотря на то, что Накаджима не разу не выводил кого либо близкого из себя, в тот момент ему преподали урок. Только он не вникал, хотел поскорее уйти, не слышать слов о его новых вредных привычках, постояных болезнях, кошмаров, что обьясняли связью с Акутагавой.       Хотя, «здесь не он виноват». Ацуши понимал: все потому, что ему лишь не хватает настоящей силы воли справиться с этим. Особенно отныне.       Как сейчас это осмыслить?       В тот день он тот час же, третий или четвертый раз за день побежал в то же место. Он знал, Акутагавы там не будет, только если оружие осталось… Но какого было удивление увидеть лежащего в бесчувственном состоянии друга на том же месте, где по идее должен лежать сам детектив. Его никто не спас, он задохнулся от кровавого кашля — радость: не был мертв. Видимо болезнь всё-таки поразила его — еще не окончательно.       Что за день такой?       Ситуация оказалась хуже — Акутагава не в пал в кому, но на достаточно долгое время потерял сознание. Ему следоватло отлежаться.       Кажется, Ацуши успел миллион раз пожалеть не только о той встрече, но и о всех встречах, вообще о знакомстве с Рюноске. Не случилось бы этого — не случилось бы того, что происходит сейчас. Но болезнь все равно должна была того поразить. Только из-за тигриных лап удалось ускорить этот процесс. Поэтому сейчас, прямо в больнице, куда он наведался только через пару дней, Ацуши сидит рядом, даже не на стуле, прямо на кровати и мысленно просит прощения. Теперь он. Теперь он просит прощения. Детектив, правда, не знал, что именно скажет больному, когда тот проснется — слишком много вариантов и не один, по его мнению, не подходил.       Но если бы Ацуши знал, на сколько Акутагаве наплевать на какие-то там слова… На сколько же ему все равно будет слышать и видеть хоть что-то кроме…       Послышался шорох — рука больного сжала скатерть под одеялом. Очнулся.       Услышав хоть какой-то звук, кроме пикания монитора, Накаджима повернулся лицом к другу.       Открыл глаза.       Пережиток недавнего прошлого оставил печать на состоянии. Морально сложно осмыслить так много вещей сразу. Так почему Ацуши сидит здесь, ждет, раз был тем, кто устроил такую ссору, раз он тот, из-за кого сейчас ему стыдно хоть с кем либо разговаривать? Ему некуда деваться — вот и все. После такого он планировал покинуть агентство, попробовать выбрать более спокойную профессию, навсегда забыть о прошлом, забыть о своей способности, о мафии… Вряд ли работая официантом в каком нибудь заведении, он будет страдать от нехватки сил, страдать от собственной беспомощности…       Поэтому, находясь в тишине, рядом с человеком, что пока молчит от невозможности — бытие ощущалось комфортно. Тихо — но он здесь, с ним.       Что сказать?       Наверно, сейчас лучше было бы совсем не показываться. Ацуши не спал. С того самого дня он не спал. Не потому, что не мог — заставлял себя это делать. Ему не хотелось видеть очередной кошмар: ясно же, приснится не самый лучший сон. Поэтому — мешки под глазами, покрасневшие глаза еще и от слез, и лико выглядит больно надломленно.       Опять мучайся. Но не умирай.       Приоткрыв рот в попытке выдавить из себя пару слов, тот заботливо сжал чужую ладонь двумя руками, прижимая к себе.       — Очнулся?.. Привет.       Сложно.       Ответа нет. Открыл глаза, а продолжает смотреть в потолок мертвым взглядом.       — Понимаю, ты сейчас не очень хочешь разговаривать…       Ему самому не очень то хотелось.       — …поэтому, можешь просто выслушать.       А что выслушать то? «Я не могу нормально связать слов. Сколько бы я не собирался с мыслями в последнии дни — ничего не получалось придумать.»       Опомнившись, Рюноске сразу приметил около себя чью-то фигуру, чье-то смутное лицо краем глаза, но не смотрел. Ему сразу понятно. И не задумывался о том, ожидал его увидеть или не ожидал, точно также не мог сказать удивлен сейчас или нет. Скорее, да, расстерян, но не показывает этого: все должно быть было наоборот.       «Небось не он должен лежать здесь?»       И не было страха, что вечность тот будет лицезреть черную мглу: был страх, что она поглотит. Все начнется сначала. Это случилось. Ацуши очнулся ровно также, как и Акутагава. Если сейчас ничего не разрешить — мучения продолжатся. Но. Сколько раз двое думали об этом? Сколько раз они утверждали это и собирались следовать?       — Ты наверняка считаешь, что я не прав, — извиняюще продолжил Накаджима, — возможно, так и есть. Соглашусь. И не потому я соглашаюсь, что виню себя в своих выходках. Говорю потому, что не собираюсь больше ждать твоих извинений, — тот склонился. — Ты же больше… думаю, никогда не скажешь мне этого. И…       — Ты хотел сдохнуть.       От резкого нежданного и непрошенного ответа Ацуши дернулся подальше.       — Да, я…       — Ты заставил меня смотреть на это. Два раза. Два раза, Ацуши. Что я ещё после этого могу тебе сказать? — в его строгом, тихом голосе можно было различить душевное терзание. — Сейчас ты готов зарыдать, — тот заметил накатывающиеся слезы на чужих глазах и поджатые губы. — Но в тот раз. Ужели ты пролил хоть одну слезу?       Ацуши в глубине души осознавал свою ошибку. Только не мог промолвить связанных слов из-за кома в горле.       Ему так хотелось объясниться.       — Я…       — Почему тебе не было меня жаль? Насколько же ты стал жесток? — Рюноске аж подскочил, выпрямил спину и посмотрел тому словно в сердце. Было больновато вот так стремительно подняться.       Волосы были растрепанны — долго не расчесывал, как и впринципе часто делает. Кожа бледнее, чем обычно — уже белая, форфоровая, только под глазами не сильно тёмные круги. А сами глаза… Они потеряли оставшийся блеск — остались чёрными-чёрными, поглащающими весь свет. Акутагава истощен, утомлен и в тягостном унынии радикально добивается понять поступки друга, а главное, дать самому Ацуши понять их.       — Верни мне прежнего друга, тигр.       Детектив сглотнул и поднял взгляд, вроде успокоившись, затем выдал смятенно:       — Прежнего Ацуши уже нет. Он не вернётся, — одна из фраз, что планировал объяснить тот Акутагаве. — Теперь я, кажется, навсегда другой человек…       На плечах висел бежевый плащ, точно как у Дазая и, возможно, это его и был. Вроде бы, близится лето, а ни с того ни с сего льют дожди, дует прохладный ветер: будет не удивительно, если на окнах вскоре начнут проявляться зимние узоры. Ацуши абсолютно точно также потерял цвет лица — вот вспомнил, как Куникида говорил, что волосы его поседеют, хоть и белые: уже кажись становится правдой. И причину Доппо угадал.       Надо ли было слушаться с самого начала?       Как будто парень утратил свое прежнее сияние, несмотря на то, что совсем недавно казалось, как проблеск прошлой человечности остался с ним.       Так думалось Рюноске.       В больничной форме не очень комфортно — не привычные ощущения. Он заправил прядь растрепанных волос за ухо, понурив взгляд вслед за Ацуши, как бы каясь и слегка оттянул край своей бледно-голубой рубашки.       Что ж, разве это не было неизбежно? Таков исход. И вряд ли можно начать все заново. Они то теперь вообще друзья? Вместо того, что бы продолжить говор о том, насколько зол в последнее время Ацуши не только на него, на себя, но и на весь мир, — Акутагава замолчал.       Он понял.       — Я понял насколько изменился в последнее время, — спокойно продолжил Ацуши. — Обычно люди не сильно замечают изменения в себе, но… Смотря на то, как ты стал ко мне обращаться теперь, я осознаю. Я стал другим, — утвердил тот повторением во второй раз и после небольшой паузы продолжил. — Так что… Не пойми меня не правильно, — и вдруг он тихо рассмеялся, закрывая лицо рукой, чуть отворачиваясь. — По-моему, я становлюсь похож на тебя! Не правда ли?       — Тебе весело? — Акутагава яростно схватил Ацуши за воротник, от чего тот встрепенулся. По его мнению здесь совершенно, совсем, абсолютно не над чем было смеяться. — Раз пришёл поржать, пошёл прочь, уходи! Говоришь становишься на меня похож? Да ни за что на свете! Ни за что тебе не вкусить того, что когда либо чувствовал я и от чего страдаю сейчас! — кричал тот, сжимая чужой галстук, после чего оттолкнул испуганного парня назад.       Смех лишь помогает справиться со стрессом, не более. Тем не менее, Ацуши понимал — сейчас лучше вообще не произносить никаких лишних слов, не издавать лишних звуков, на крайний не делать лишних движений.       — Лучше бы… — нехотя продолжил Акутагава, запинаясь, боясь сказать этих слов. — Лучше бы ты сдох тогда… подонок…       Остается лишь принять эти слова. Скорее, они не были правдой, но и не были ложью.       Остаётся лишь принять эту участь.       — Тебе того же скажу, Рюноске, — впервый раз он назвал его по имени.       И поправив помятый галстук, прервал перепалку как ни в чем не бывало:       — Я могу побыть здесь подольше? Думаю я вновь нашел, что могу сказать тебе еще, — теперь более любезно спросил Ацуши, уже улыбаясь.       — Незнаю, сколько ты тут сидишь. Ты должен был следить за временем, — совершенно так же успокоившись, словно скопировав поведение, ответил Акутагава. — Если хочешь — говори. Я выслушаю: мне все равно деться некуда.       Для Ацуши казалось, что он сидит на этой койке несколько часов, не меньше. По факту прошло же, может, минут пятнадцать?.. минут двадцать?.. Он также обращал внимание на поведение Акутагавы, что откровенно был не в настроении — ясно из-за чего.       — Только фильтруй свою речь прежде, — продолжил больной, откашлявшись, — если собираешься выдавить очередную глупость, то лучше, как я тебе и сказал — уйди и оставь меня в покое, — Рюноске не испытывал особой неприязни, но сейчас и вправду был чуть недоволен. Он все ещё помнит, что его собирались убить и то, что произошла ужасная сорра, если так можно обозвать эту перестрелку; тем не менее не так сильно сердится, наверное, смягчился во времени.       И впрямь, поменялся не только Ацуши, но и сам Акутагава. Причем оба — в совсем разные стороны. И всего за пару месяцев, а то меньше, а то и больше им удалось полностью пересмотреть свой смысл, порядок и течение жизни. Инь и янь поменялись местами? Теперь им самим предстояло с этим разобраться.       — Я пораздумал над твоими словами, над твоим поведением в целом, — наконец ответил Ацуши, смотря то на потолок, то на всякие медицинские приборы, только бы не на друга, — мне бессмысленно сотый раз просить прощение. Как и тебе. Сколько раз бы мы не извинялись перед друг другом — толку никакого, собственно поэтому… Просто скажи, (я тебя даже не спрашиваю, хочешь ли ты по правде продолжить со мной разговор) я тебя спрошу, согласен ли ты просто продолжить со мной общение? — заметив, как тот открывает рот в попытке ответить, Ацуши колыхнулся и замахал руками, — Стой! Возможно ты принял эти слова как очередную глупость, на которую ясен ответ, но… Я тебе даю время… подумать… Так как задаю серьёзный вопрос, самый серьёзный, пожалуй. Подумай всерьёз! Ведь я понимаю, что натворил. И не обижусь вовсе, если ты все-таки примешь решение уйти.       Кажется Ацуши стал забывать, чего с самого начала добивался Акутагава и чего придерживается по сей день.       «Он волнуется обо мне? За мою дальшейшую судьбу?»       — Даже после этого случая, я не питаю к тебе ненависти, — сказал он на удивление легко, не злясь. В говоре друга он приметил нотку его «прежнего стиля речи», что его успокоила, — если ты принимаешь свою ошибку, то я — принимаю тебя. Однажды со мной случалась похожая ситуация. Вот только в ней на меня полностью забили, поэтому я не хочу поступать по следам этого человека, — говорил Рюноске все же с некой гордой интонацией, — я не говорю, что прощаю тебя: ты прав, эти извинения уже издавна стали бессмысленными в наших беседах. Собственно… И тебе не буду ничего говорить. Ты сам все понял. Мне уж хватило об этом постоянно заикаться.       Наверное, такого ответа Ацуши и ожидал. Знал же, что тот его простит и это — не самое лучшее, наоборот, самое ужасное. Понятно, его до сих пор любят и дорожат, все ещё прощают, только уже без самого слова «прости». Даже после всего этого, после прямого признания, после прямого отказа, Акутагава не потерял прежних чувств. Не такого ли человека мог искать детектив? Человека, что любит тебя несмотря ни на что; даже несмотря на то, что ты страшил его не только своей, но и его смертью. Как-никак, он — мафия; возможно поэтому и закален, но как же Рюноске в тот момент боялся… чуть ли не слезы выступали на его впалых глазах, чуть ли не ноги подкашивались — все было прекрасно видно. Так он и еле держал себя в руках, чтобы вдруг не сорваться: и всё ради Ацуши.       «Какой я после этого человек?»       — Вот как. Пожалуй… спасибо, — отвечал он скромно, а в душе бушевала буря эмоций и благодарности, — тогда… я пойду, завтра встретимся. Когда там тебя выпишут уже? — спросил Ацуши, вставая с кровати.       — Еще долго тут буду. Не вариант, что на следующее утро очнусь, так что… В общем… — на лице появилась унылая, еле видная улыбка. Акутагава, возможно, уже и не хотел вовсе, что бы тот уходил. Увидев разом, что Ацуши улыбнулся ему в ответ и молча пошел к двери, он смело добавил, — только… если завтра собираешься приходить, принеси мне чего нибудь… ну ради приличия, естественно…