Не особенная

       Сэйко трясёт.        Она стоит посреди вмиг опустевшей гостиной и ощущает невидимое давление, очерчивающее изгибы напряжённой шеи. Чувствует у уха дыхание молчаливого предупреждения — приказа, требующего отворить дверь и впустить в душу человека, которому она когда-то вручила своё сердце. Впустить чистейшего помыслами человека в свой померкший, запятнанный чужой волей, прикосновениями и словами мир теперь кажется издевательством, извращённой пыткой. Потому что страшно. Потому что не впустить означает потерять его, впустить — потерять тоже. Воспоминания, запиханные в глубокие коробки да запрятанные в тёмных углах души, лезут наружу, наслаиваются на настоящее, порождая только одно желание: вывернуться наизнанку, лишь бы перестать чувствовать. Злость, обида, несправедливость. Боль. Отчаяние. Беспомощность. Столько различных чувств — Сэйко не может справиться ни с одним из них. Перед глазами мягкими мазками мелькает Джуширо; каждое утро он дарил ей свои самые искренние улыбки, стоило ей проснуться и увидеть его лицо, светившееся ярче солнечных лучей. Его взгляд заставлял чувствовать себя в безопасности, а в его прикосновениях сквозило желанием быть рядом, оберегать и защищать то хрупкое, что они построили за десятки лет знакомства. Он принимал её со всеми капризами, однажды даже обмолвился о желании построить с ней семью, а она… Предостережение опаляюще дышит в спину, выводя из оцепенения. Она выдыхает и тянется к ручке входной двери.              Каково это, Сэйко? — хриплый шёпот оплетает шею невидимыми тисками и сжимает горло, словно удавка. Сковывает волю, подавляет желание сопротивляться.        Надвигающийся вечер обволакивает ласковым ветерком обнажённые плечи, обвивает теплом продрогшие ноги, заходящее солнце ласкает приветливыми лучами её бледное лицо, и появление возлюбленного определённо скрасило бы конец этого дня, если бы не одно но — она не хотела, чтобы он приходил. Только не сейчас. Но подвергать его опасности из-за собственных ошибок неприемлемо, оттого болезненная улыбка колет лицо, а вынужденность, с которой ей приходится улыбаться Джуширо, вспарывает рассудок отвратительным чувством, отчего-то имеющим привкус предательства. Впрочем, она предала его задолго до этого момента. Задолго до того, как начала открыто сторониться. Ей казалось кощунством отвечать на его нежные прикосновения и заботливые взгляды. Внутри не осталось ни влюбленных, трепыхающихся в нежности бабочек, ни щекочущих кожу мурашек, ни блеска в глазах — все признаки влюблённости перебивал отравляющий страх за его жизнь. Это выглядело как дешёвая комедия, она же взяла на себя главную роль шута — избегала его любви, заботы и успокаивающих касаний, отвечала на его терпение мимолётной благодарностью, давая ему плодородную почву для противоречий. Она предала его, когда впервые подвергла опасности — лишь заикнувшись о том, что происходит в её жизни. Тогда Джуширо в несвойственной ему манере надавил, заставил говорить. И она говорила, затронула лишь верхушку огромного айсберга, скрывающую на дне страшные секреты, а он из-за этого едва не погиб на миссии. Пока Укитаке пребывал на восстановлении в лазарете четвертого отряда, капитан пятого снисходительно намекнул держать язык за зубами. Тогда в голове у Сэйко мерзко закопошились сомнения, въедливые и жалящие: Джуширо тоже капитан, да далеко не слабый, даже несмотря на его проблемы со здоровьем, и всё же Айзену с лёгкостью удалось поставить под сомнение существование тринадцатого отряда. Насколько же он силён? Сэйко принимает неведомые ей правила игры, унизительно склоняет голову и просит не причинять Джуширо вреда, на что Айзен взамен требует только одного. Молчания.              …осознавать, что я стою позади тебя, а твой возлюбленный — там, за дверью? — ладони оплетают талию тисками холодной смерти, подушечки пальцев играючи проходятся по дрожащим от ужаса рёбрам.        Пелена несправедливости и горькой безнадёжности окутывает с ног до головы. Дыхание сбивается. Пальцы потряхивает. Сэйко цепляется за жалость к себе, тонет в ней, захлёбывается, потому что так проще. Проще идти ко дну, сваливая всю вину на Айзена и его прихвостней, чем осознать, что выбора лишила она себя сама. Когда поклялась молчать, сгребая себя под одну гребёнку с предателями и убийцами. Когда начала отдаляться от Джуширо, чтобы не подвергать его ещё большей опасности. Когда нацепила на себя маску беспечности, разваливаясь внутри на крошечные кусочки былой Сэйко. Сильной, независимой, влюблённой. Видящей впереди лучшее будущее. Светившейся изнутри счастьем. От той Сэйко осталась слабая маленькая девочка, живущая в коконе тела и в тишине бесконечных ночей трясущаяся от кошмаров. И Айзен, каждый её кошмар воплощающий в реальность.        Джуширо внимательно оглядывает трясущуюся напротив Сэйко, подмечая сломанные ногти и красные полосы на руках. — Милая? С тобой всё хорошо? — он не предпринимает попыток придвинуться ближе, уважая личное пространство, за что Сэйко проклинает себя трижды — она не заслуживает его, не заслуживает его любви и понимания. Дрожь сносит её колени волной слабости, но взять себя в руки сейчас жизненно необходимо. Потому что от этого зависит и его жизнь.              Импровизируй. Иначе даже я не смогу ему помочь, — чужая ладонь движется к вибрирующему от сбитого дыхания животу, пальцы словно в насмешку медленно цепляются за пояс, развязывая его.        — Джуширо, прости, — пальцы судорожно цепляются за пояс, казавшийся действенной преградой от чужого посягательства. — Нам нужно поговорить. Но… но не сейчас, хорошо? Дай мне время, пожалуйста, дай мне немного времени, — её лицо пронзает колючая судорога, когда она вглядывается в его глаза и видит там глухое принятие. Понимание. Болезненное осознание. — Конечно, не переживай. Я понимаю. Сейчас тебе нужно больше отдыхать, у нас ещё будет время, — он подходит ближе и целомудренно касается её лба сухими губами, и её тело прошивает желанием вцепиться в его хаори пальцами и ни за что не отпускать, объясниться, всё ему рассказать, вот только лопатку обжигает чужим взглядом ровно в тот момент, когда она протягивает руку. Поэтому Сэйко… позволяет ему оторваться от себя. Позволяет себе смотреть в его спину и разваливаться на части. Позволяет слабости вырваться наружу звучным всхлипом и мокрыми дорожками слёз, прежде чем зайти внутрь и закрыть за собой дверь, отрезая себя от будущего.       

—

       Айзен точно знает, в какой момент интерес затмил вполне обоснованное желание не оставлять следов. Сэйко забавная. Она упорно делает вид, что не замечает его нежеланного присутствия у себя за спиной, его взгляда, полного колючего предостережения, его прикосновений, на вид казавшихся дружелюбными, однако таившими в себе опасность. Но Айзен знает — замечает. Она позволяет играть с собой, потому что ничего не может сделать; у неё нет ни силы, ни власти, ни голоса, к которому бы прислушались вышестоящие. У неё нет защиты. Она ничего не сможет доказать, да и пойти ей уже не к кому. Последнюю надежду Айзен забрал лично. Сэйко чувствует его взгляд везде и сходит с ума. Она прячется в тёмных углах спальни, закрывает уши руками и горько, протяжно скулит, пока Айзен лениво занимает кресло в её некогда уютной комнате, наблюдая, как она под его взглядом расслаивается до обнажённой души. Она всё ещё пытается сопротивляться: при любом взаимодействии за пределами квартиры оказывается дальше, чем позволяют правила приличия, однако лицо её остаётся натянуто-безмятежным, спокойным. Окружающие смотрят на Сэйко с укоризной, не понимая причин неучтивого поведения, — это ведь наш Айзен-сама, почтенный капитан, вежливый, добрый, заботливый капитан, умеющий слушать, слышать и поддерживать, направлять и оберегать свой отряд и Сейрейтей, — а Айзену хватает одного взгляда, чтобы увидеть там жгучую ненависть; и задавить её стало желанным настолько, что он едва ли вообще пытался сдержаться. Сэйко дёргается каждый раз, когда он кладёт подбородок на её плечо и обрабатывает глубокие царапины, появляющиеся на коже после ночных кошмаров. Его горячее дыхание на шее и то, насколько близко он стоит, позволяя прочувствовать каждую мышцу торса, пробуждает в ней первобытный страх, желание спрятаться, исчезнуть, раствориться, лишь бы не чувствовать его безмолвного давления на себе. Она боится. Потому что Айзен терпеливо посвящает в свои планы, а после заинтересованно наблюдает, как она прячется от знакомых в тенях домов, лишь бы ни с кем не пересекаться. Лишь бы они не видели на её лице сожаление и неуёмное, почти отчаянное желание открыть рот и громко, очень громко закричать. От обиды, несправедливости, от желания, чтобы всё это наконец закончилось, чтобы её оставили в покое, чтобы вернули разрушенную жизнь. Она хочет всё рассказать, даже с учётом, что её после за покрытие предателей отправят в тюрьму или лучше — на плаху. Хочет. Но не может. Единственное, что сдерживает её, — не её жизнь вовсе, но жизнь того, кто дороже собственной. Айзен умеет давить на нужное место. В этом ему нет равных. Сэйко настороженно наблюдает в отражении зеркала, как его пальцы оплетают её шею, как он аккуратно, но навязчиво подталкивает её к столу. Она говорит ему, что это неприемлемо и недостойно капитана, хрипло шепчет, взывая к совести и порядочности, оправдывается, что у неё есть жених, мужчина, которому принадлежит её сердце, пока Айзен молча разворачивает её спиной к себе. Сэйко хочется верить, что в нём осталось хоть что-то человеческое; он ведь ещё ни разу до не тронул её как женщину. Она убедила себя, что ему нет дела до её тела. И самолично вырыла себе яму, когда поверила в это. А потом Айзен выбивает землю из-под ног, склонив над столом и притянув к себе за бёдра. Сталкивает с края. Прямо в пасть к смерти. В чёрную пропасть, из которой ей никогда не выбраться. В болото унижения и грязи, въедающейся в кожу с каждым его прикосновением. Его касания как клеймо, отпечатки, ярко горящие на теле. Как ожог, после которого остаётся съёжившаяся кожа. Которую хочется содрать вслед, чтобы не чувствовать себя дефектной. Больно. Осознание выламывает кости, натягивает мышцы; они рвутся и хлёстко бьются по нервным окончаниям. Она теряется, не понимает, что делать, — ей никогда насильно не раздвигали ноги. Сэйко давит на жалость. Угрожает. Сопротивляется. Она просит и умоляет, обливая столешницу позорными слезами. Айзен, впрочем, остаётся глух к её просьбам и слеп к её попыткам вырваться. Он хочет её; она чувствует его желание, но это не просто желание возлечь с женщиной, которая принадлежит другому, нет. Это желание другого из этой женщины выскребать и оставить после себя зияющую пустоту, которую можно заполнить собой. Сэйко как комнатное растение, выращенное с любовью. Когда любовь внезапно исчезает, её стебель размягчается и гнётся. Без любви она усыхает. Без заботы вянет. Без солнечных лучей болеет. Умирает. Он нащупывает переломный момент в её зрачках, слабость в мышцах, кусочек осознанного поражения в дёрганных движениях. Тогда он прижимает её лицо к столу. Задирает домашний халат, спускает трусы, смачивает член слюной и входит — вот так просто. В его действиях нет ни капли той утончённости, которой так славится капитан Айзен. За стенами её квартиры его походка остаётся столь же плавной, улыбка — мягкой, а речь — певучей. Это всё тот же почтенный капитан, вежливый, добрый, заботливый капитан Айзен, просто сейчас, сняв с себя очки и давя на поясницу, он совсем незаботливо присваивает её себе. Как трофей. Будто и не было ни её слёз, ни её слабых попыток отстраниться. Он не делает больно. Не врывается в неё, не толкается внутрь с силой, не сжимает ладонями бёдра. Нет. Это не насилие над телом. Это способ. Он двигается слишком, даже слишком медленно, позволяет прочувствовать всего себя. Ложится сверху, дышит в ухо. Его пульс не зашкаливает, грудная клетка двигается ровно, спокойно. Потому что происходящее — не во имя удовольствия. Не ради секса. Айзен знает, что её самооценка сейчас примерно там же, где её трусы, — у щиколоток, и даже ниже. Она терпит, давится по ночам тошнотой и истериками, но остаётся в своей квартире (куда он всегда возвращается), не пытается ни сбежать, ни спрятаться. Сэйко боится, хоронит себя в четырёх стенах, в темноте, в гулкой тишине, в его присутствии, даже не задумываясь о том, чтобы попытаться спастись. Сэйко даже не осознаёт, что это возможно. А Айзен её совсем не держит. Он отпустил бы. Это ведь забавы ради; сбеги она, он бы не стал её преследовать или искать. Сэйко не особенная. Сэйко просто удобная. Сэйко как куколка на ниточках. Слабая, никчёмная, никому не нужная женщина, потерявшая всё, что когда-либо было ей дорого. Ей в глаза людям стыдно смотреть из-за собственной ничтожности. Ей страшно выходить из дома, но и дома оставаться тоже страшно. Жить страшно. Сэйко в промежутках молится о том, чтобы уснуть и не проснуться. Тогда не придётся разбираться со всем дерьмом, который оставит после себя Айзен. Он ведь уйдёт. Уйдёт, предав Готэй-13. Уйдёт красиво, как сильный командир, оставив после себя разруху и боль. Уйдёт и даже не подумает о том, чтобы взять её с собой. Оставит её там, в собственном доме, в удушающих стенах, которые они делили несколько месяцев, в кругу знакомых лиц, которые в один миг станут врагами. Он оставит её, как вкусную кость с кровяными сгустками и ошмётками мяса, которую на обед собираются бросить голодным волкам. И эти волки, смотря на неё с брезгливым отвращением, её сожрут. Потому что Сэйко не особенная. Сэйко предатель.