Солнечная улыбка убийцы

Совершенно удивительным образом Сокджин просыпается раньше будильника и Тэхёна, поэтому сам готовит и завтрак, и кофе, да так бесшумно, словно учился этому. — Доброе утро, — приветствует он удивлённого младшего. — Доброе, — соглашается тот, глядя во все глаза. — Я боялся, ты вообще не встанешь сегодня, вчера так поздно вернулся… Хорошо погулял? — Я тебя не разбудил? Или ты ещё не спал? — Сокджин ставит на стол тарелку со свежими фруктами, там полное разноцветие всего, что было в холодильнике, нужно обязательно ещё купить. — Я сам не понял, отчего так легко проснулся. Но прогулка удалась, — и загадочностью улыбки можно захлебнуться. — Ешь, пожалуйста? Или пойдёшь досыпать? Сокджин подходит к брату и ласково, почти неощутимо, но нежно проводит рукой по его волосам и снова говорит: — Я тебя люблю. Очень. — Я тебя тоже, — улыбается Тэхён. — Очень. Он ест фрукты, делится планами. Хочет пофотографировать на набережной в нежном утреннем свете. — Что ты хочешь на ужин? — уточняет он у брата. — Придёшь как обычно? — Наверное, нет. Мне нужно будет задержаться, — Сокджин снова чувствует какую-то необъяснимую вину за то, что оставляет младшего без их традиционного совместного ужина. Но тогда у него вообще не будет времени, чтобы пообщаться с доктором Мином. — У меня встреча. Ты ведь справишься сам? Я постараюсь вернуться не слишком поздно. — Это свидание? — вспыхивает глазами Тэхён. — Сокджин, умоляю, пусть это будет свидание, а не скучная деловая встреча! — Ладно, признаю, это свидание, — тот забавно фырчит. — И вчера, видимо, тоже было оно, хотя я рассчитывал на объяснительную беседу… Но что-то пошло не по плану. Во взгляде Тэхёна ни капли тревоги, только счастливое умиротворение. — Тогда не торопись домой вечером, — просит он. — Насладись своим свиданием. Если решишь не возвращаться на ночь, напиши мне. И не волнуйся ни о чём. — Я всегда за тебя волнуюсь, — качает головой Сокджин, подхватывает свой телефон, смотрит на время и спешит обуваться. А по пути в коридор легко целует брата в макушку. — Хорошего дня, я обязательно напишу! — Береги себя, — откликается Тэхён и доедает фрукты. У него сегодня очень много планов. Он чувствует, сегодня будет хороший день. В столовой при больнице неплохо кормят, там хороший кофе, но Сокджин знает разницу между хорошим и отличным, поэтому заезжает по пути за двумя стаканчиками отличного. Уже в больнице быстро надевает халат, смотрит на время. У него есть полчаса, чтобы спуститься в другое отделение, а кофе не успевает остыть до момента, как он стучится в кабинет доктора Мина, надеясь, что тот уже на месте. Стоило уточнить, во сколько тот приедет на работу. И зачем он сам надел под халат свою любимую кремовую шёлковую рубашку с мелкими пуговицами, которая так подходит его цвету кожи? А очки зачем? В них Сокджин выглядит строже — и ещё красивее. А ведь дело вовсе не в рубашке или очках. Достаточно одного взгляда в глаза Сокджина, лучащиеся каким-то особенным светом. Он всегда вежлив с коллегами, которых встречает на работе по утрам, всегда здоровается со всеми и улыбается. Но сегодня всё немножко иначе, сегодня он иначе на всех смотрит, потому что тоже верит, что у него будет хороший день. В хорошее всегда хочется верить, как бы сильно не била жизнь. Это естественно для человека — и так легко, когда от одних воспоминаний о поцелуях внутри становится тепло и щекочуще приятно. Мин Юнги распахивает перед ним дверь; он уже пришёл, но ещё не успел облачиться в белое — в броню отстраненности и профессионализма. — Солнце взошло в моей обители, и озарилась она светом, — нараспев, с благоговением произносит он, щурясь, словно и впрямь вид Сокджина в дверном проёме слепит глаза. Забирает стаканчики кофе, ставит их на стол и обнимает, шепчет прямо в ухо, касаясь губами: — Я так рад, что это не прекрасный сон. Что ты здесь, настоящий. Юнги оглаживает ладонями плечи и спину Сокджина — вниз до поясницы, а потом обратно, и мечтает проделать ладонями этот путь без лишних слоев ткани, молитвенно перебрать пальцами выступы позвонков. — Доктор Мин, — наигранно строго говорит Сокджин, но глаза его сияют, — у меня пациент через полчаса, как я работать буду? Его пальцы скользят по чужим плечам, оставляя узор на тонкой ткани, как рябь на воде. Ладони останавливаются на чужой груди — она у доктора Мина по-мужски красивая, видно, он занимается для этого. И Сокджина снова ведёт. Самое привлекательное в мужчине — это его спокойствие. Не безэмоциональность, отрешённость и равнодушность. Даже не холодность. Сокджин и сам умеет проявлять это спокойствие, особенно — на работе. Но внутри себя он так часто взвинчен, обеспокоен, что всё-таки хочется почувствовать это от другого, а в Юнги это определённо есть. — Так и будете, доктор Ким. Счастливым, — обещает Мин Юнги. Умеет он говорить доверительно и веско разом, его обещаниям хочется верить. Но целует недолго, хоть и очень чувственно, заставляет себя отстраниться и посмотреть прямо в глаза. — Если уже через полчаса, ты должен успеть выпить кофе с пирожным. — А всё остальное оставим до вечера, да? — Сокджин перемещает руки ему на плечи, скрещивает за спиной, так и стоит, никуда не отходя и облизываясь после поцелуя. — Я не буду торопиться домой, так что… — договаривает он глазами, обещающими слишком многое. — Где там твои пирожные? Что Юнги совершенно не скрывает за своим спокойствием — так это радость. Она вспыхивает в глазах, разливается по лицу, смягчая черты. — Оставим до вечера, — подтверждает он, но искушает кончиками пальцев, поглаживая шею Сокджина над воротником. — Пирожные на столе. Самые красивые. Я пока не знаю, что ты любишь, но надеюсь, они тебе понравятся. — Фрукты, ягоды, желе, нежный бисквит, тающий во рту мусс, безе и сливки, — Сокджин даже произносит это вкусно. — То, что я люблю больше всего. Из сладкого. Рассказать о том, что я люблю из еды вообще мне не хватит и получаса. Он жмурится, прижимается губами к щеке Юнги нежно и легонько, а потом всё-таки отстраняется. Работать счастливым — это, наверное, приятно. А вот перевозбуждённым, скорее всего, просто неудобно. — Значит, меренги со сливочной прослойкой с ягодами должны тебе понравиться, — улыбается Юнги, открывая коробку с пирожными. — Говорят, французы называют эти пирожные «поцелуем» из-за их утонченной сладости. Кажется, Юнги решил обеспечить Сокджина «поцелуями» на весь день — коробка наполнена нежными воздушными пирожными. Они такого удачного размера, что целиком помещаются Сокджину в рот. Он жуёт, сладко жмурясь. — Очень хороши, очень. Во сколько ты заканчиваешь? — К шести должен освободиться, — обещает Юнги, и сам жмурясь от кофе и вида наслаждающегося угощением коллеги. — Если нужно, подожду тебя. Ты на машине сегодня? — Да, как всегда, но от тебя до дома могу взять такси, если что, а могу и доехать сам, — просто отвечает Сокджин, дотянувшись до очередного пирожного. — А ты не любишь сладкое? — Люблю, но не ем, — тот улыбается. — Это всё тебе. Возьмёшь меня с собой в машину? Не хочу ехать по отдельности. — Возьму, — отзывается Сокджин с ответной улыбкой. — И все эти пирожные. И тебя. В свою машину, — а потом смеётся, приваливаясь к столешнице бедром. — Главное, чтобы не в своей машине, — не удержавшись, фырчит Юнги. Видел он эту машину, ездить в ней хорошо, но вот для чего-то другого она точно не подойдёт. И добавляет, уже очень серьёзным тоном, но со смешливыми искрами в глазах. — Если что, я довольно легко адаптируюсь и с удовольствием иду навстречу пожеланиям партнера. — Это важно, — Сокджин любуется его глазами и наслаждается ими не меньше, чем своими пирожными. — Мы это ещё обсудим подробнее за ужином, хорошо? День действительно выдаётся хорошим, пролетает быстро, дела спорятся, оставляя за собой удовлетворённость. А к вечеру Юнги пишет Сокджину: «Зайдёшь за мной, как освободишься?» Он оставляет свою машину на парковке, та дождется его до понедельника, не так уж и часто он ей пользуется, а вот мотоцикл маневреннее и быстрее. «Буквально через пять минут», — отвечает Сокджин, переобуваясь. Он пишет брату, что закончил работать, а теперь собирается на своё свидание. Спрашивает, как он сам? Поел ли? Много ли получилось хороших снимков? Спускается в кабинет Юнги и просто говорит ему: — Поехали. «У меня всё хорошо, не волнуйся. Я немного занят, глицерин очень коварный. Наслаждайся свиданием и не торопись!» — прилетает ответ от Тэхёна, пока они вместе спускаются в лифте. — Глицерин? — вслух переспрашивает Сокджин с задумчивым видом. — Что ещё за глицерин? Юнги задумчиво сводит брови и предполагает: — Какая-то косметика? Мыло? Я видел в продаже такие наборы для изготовления, очень красочные. Но вообще, глицерин трудно использовать так, чтобы он представлял опасность. Ему хочется добавить, что Сокджину не стоит волноваться, но это, наверное, будет уже слишком. Их отношения ещё не настолько близкие для таких советов. И он сам слишком мало знает о том, что конкретно происходит в семье этого прекрасного мужчины — но очень хочет знать о нём больше. «Пожалуйста, будь осторожнее!» — просит Сокджин у младшего, сев в машину, и убирает телефон. — Так, говори, куда ехать, — поворачивается к Юнги, заведя мотор. Тот забивает адрес в навигатор, но время от времени советует другие, проверенные повороты. Ехать им не так уж и долго, через полчаса они на месте. — Приготовить тебе ужин или закажем доставку? — интересуется Юнги ещё в машине. — Ты и готовить умеешь?! — с удивлённым восторгом восклицает Сокджин. — Я бы с удовольствием попробовал, но сегодня давай обойдёмся доставкой? Ты работал весь день, нужно отдохнуть… За рулём он тоже очень уверенный, даже какой-то умиротворённый, ему всегда нравилось водить машину. Как сел за руль ещё в шестнадцать, так до сих пор получает от этого некое особое удовольствие. Юнги уточняет предпочтения, делает заказ в машине, а пока они паркуются, поднимаются на лифте вверх, и Сокджин осматривается, ужин доставляют. Мотоцикл, на котором они вчера катались, на подземной парковке, кажется почти хрупким рядом с крупным и хищным Kawasaki спортивной модели. — Редко получается его выкатать, — кивает Юнги на воплощенную в металле мощь, скорость и сексуальность. Квартира у него не очень большая, но просторная, светлая, с хорошим видом из окна. Юнги позволяет Сокджину побродить и осмотреться, а потом усаживает на диван и сервирует ужин на невысоком журнальном столике. — Сначала поешь, — говорит он. Хотя поцеловать хочется с порога, прижать к себе, уложить на этот диван и зарыться носом в крепкую красивую шею. — Сколько у тебя их? Мотоциклов? — интересуется Сокджин, с удовольствием приступая к ужину. День был такой насыщенный, что обед был «на ходу», а одними пирожными сыт не будешь. — Два, — отвечает Юнги, блаженно жмурясь от еды. — Городской и спортивный. И машина, но она самая простая, только чтобы ездить. Если не боишься, покатаю на втором как-нибудь. — Вообще не боюсь, — улыбается Сокджин. — Из всех доступных способов получения адреналина — этот самый комфортный и приятный. А чем ты ещё увлекаешься? Похоже, не только доктор Мин хочет узнать доктора Кима поближе, у них это взаимно. — Про адреналин я с тобой полностью согласен. Выбери день, я устрою тебе настоящую адреналиновую встряску. А об увлечениях… Немного музыкой, — Юнги кивает на синтезатор в углу. — Хотел научиться играть на гитаре, но не смог, пальцы грубеют, а я привык чувствовать ими… Читаю, иногда хожу на концерты, готовлю. А ты как расслабляешься после работы? — Только не смейся, но я в этом плане вообще очень простой человек. Люблю просто полежать, листая журналы, даже не задумываясь о том, что там пишут. Просто картинки рассматриваю, сам процесс расслабляет. Иногда играю в простые игрушки на телефоне, это тоже здорово отключает мозг. Когда-то любил фотографировать, но забросил это дело, настроения не было… — Сокджин цепляет палочками самый аппетитный кусок мяса, рассматривает и отправляет в рот. — Вся моя жизнь состоит из работы и заботы о младшем. Но я не жалуюсь, мне… Хорошо живётся. — Ты много работаешь, неудивительно, что мозг требует расслабления. Нет ничего плохого в том, чтобы полежать на диване и отдохнуть, — уверяет Юнги и очень серьёзно предупреждает. — Я очень надеюсь вклиниться куда-то между работой, Тэхёном и диваном в твою жизнь. В этом тоже весь Юнги: о своих намерениях он предупреждает сразу, говорит о них прямо и спокойно. — А я ведь обещал себе больше не заводить романов на работе, — отзывается Сокджин, но улыбается. — Однако, ты такой… Притягательный, что к чёрту все эти обещания. Давай попробуем? Яркая улыбка делает Юнги вообще неотразимым. Он откладывает палочки, смотрит на Сокджина и накрывает его руку своей. — Спасибо. Я постараюсь тебя не разочаровать. Сокджин тоже отвлекается от еды. Он уже немного наелся, а простое прикосновение заставляет желать большего. Его пальцы скользят по чужому запястью, мягко обнимают его и тянут ближе. — Иди сюда, — негромко зовёт он. Юнги садится ближе, прижимается бедром и перехватывает обе руки, чтобы по очереди поцеловать ладони. — Я приготовился к такой долгой осаде крепости по имени «Ким Сокджин», что даже немного растерялся, — шутит он ласково. — Я счастлив сейчас. И очень хочу сделать счастливым тебя. Слушать, как ты беззаботно смеёшься, как вчера. Видеть твои довольные глаза. Губы он тоже целует: так, как мечтал об этом с утра, да что там — едва они вчера расстались, так желал снова ощутить их прикосновение. — Ты просто не знаешь, что твой взгляд — это лучшее оружие, никакая крепость не выдерживает, — подхватывает шутку Сокджин, жмурится от поцелуев и выдыхает со звуком, низким, но довольным. — А твоя улыбка — это вообще противозаконно. И её вкус… Он ведёт кончиками пальцев под нижней губой Юнги и смотрит на них же, чуть ёрзая на диване. Тот укладывается на диван, притягивая Сокджина к себе, ловит красивые пальцы губами и едва не стонет от ощущений. — Сними очки? Ты в них очень сексуальный, но сейчас сними, пожалуйста… — Вообще не понимаю, зачем я их надел, у меня отличное зрение, это просто стёкла, без диоптрий, — смеётся Сокджин, слушаясь и отложив их в сторону, на стол. Он оказывается сверху над Юнги, опираясь на руку, ведёт по щеке ладонью. — Пойдём в постель? У меня ноги здесь не помещаются. — Куплю новый диван, — обещает Юнги, прежде чем взять его за руку. Благо идти недалеко, вся квартира — большая студия. Все силы, что Юнги собирался бросить на осаду, он бросает в бой — с мелкими пуговицами на прекрасной рубашке Сокджина. Но как она ни была хороша, Юнги очень хочет от неё избавиться и касаться, наконец, тёплой кожи, гладить, трогать губами и языком. Сокджин не мешает ему, не останавливает, он не боится физической близости, несмотря на то, что так долго жил без неё. Просто большинство проблем с партнёрами начиналось именно там, в постели. Наверное, Сокджин был слишком молод, чтобы уметь прямо говорить о своих желаниях, а красивая внешность являлась для кого-то обманчивой. Лучше сейчас и не вспоминать обо всех казусах и неприятных моментах, в которых всегда виноваты двое. Сокджину не хочется сейчас о них вспоминать. Хочется верить, что с Юнги всё будет по-другому. Пока всё начинается очень хорошо, Сокджину нравится, что они оба понимают, чего хотят. Увидеть Юнги без одежды ему тоже очень хочется. Почувствовать запах его тела, так органично оттеняющий задорные лимонные цукаты в шипре его парфюма. — У тебя такая красивая кожа, — шепчет Сокджин, избавив Юнги от рубашки. — Такая светлая… Аристократически красиво! Ему тоже хочется попробовать её губами; Сокджин не ждёт, что она будет сладкой, но вкусное — не равно сладкое. — Ты весь очень красивый, — от комплиментов Юнги жмурится, а целует ещё горячее. — Нам лучше прояснить сразу, — просит он, когда вся одежда уже снята. — Какие есть табу в постели? Он пока не спрашивает о том, что больше нравится, это приятно узнавать самому, главное — чутко прислушиваться к реакциям. А для совсем уж интересных фантазий подойдут игривые разговоры, но это уже после, потом. Сокджин заползает на постель целиком и снова тянет Юнги за собой за руку. Укладывается на бок, глядя ему в глаза и изучая ладонью прекрасную светлую кожу уже на спине и бедре. — Несмотря на то, что мне так нравится чёрная кожа на мужчинах, все сопутствующие этому слишком жёсткие вещи я не переношу, — отвечает он, чуть улыбаясь. — Но и от слишком долгой, затяжной нежности могу заснуть, — это снова шутка, сопровождающаяся лёгким смешком. — Очень хочется простого, нормального секса, человеческого, Юнги, — заканчивает Сокджин и тянется к нему за поцелуем, вжимаясь плотнее и выдыхая тихий, но довольный стон от ощущения его тела без всяких преград. — Быстро уснуть не дам, всякий БДСМ исключаем полностью, — резюмирует Юнги, высказывая тем самым и свои предпочтения. Он не против дозированной жёсткости под настроение, но любая идея унижения партнера ему претит. Касаться Сокджина всем телом, трогать и изучать его, пока губы сливаются вместе, подставляться под его руки — это распаляет настолько, что из головы выметаются все мысли и остается только громкое биение сердца. — У меня только одна проблема, Юнги, — проникновенно шепчет Сокджин ему на ухо после горячей, но недолгой ласки губами всей раковины уха. — Я хочу взять тебя столь же сильно, как и покататься на тебе. Тот трясет головой, пытаясь осознать смысл слов, но переспрашивает: — Прости, я не понял, в чём суть проблемы? Ты не можешь выбрать? — Не могу определиться, с чего начать, — улыбается Сокджин шире и светлее, при этом перекатываясь по постели. Впрочем, это можно расценивать, как решение, особенно, когда Сокджин целует шею Юнги и кончиками пальцев щекочет его бедро с внутренней стороны, заставляя чуть развести шире ноги. — Скажи мне, что где-то рядом есть смазка, пожалуйста? — просит он, спускаясь губами уже по широкой груди и находит ими сосок, который обязательно надо тоже попробовать, подразнить его кончиком языка и накрыть своим горячим ртом. Юнги почти выгибает на кровати от этой ласки, и он стонет: — Где-то есть… Тумба под лампой, нижний ящик. Там есть и смазка на разный вкус, и презервативы, но Сокджину ещё какое-то время не до них. Под ним слишком вкусное, красивое мужское тело, которое хочется везде попробовать. Нельзя оставить второй сосок без внимания. Нельзя не скользнуть языком по животу, шумно дыша прямо в него. Нельзя не провести кончиком носа по нежной коже на бедре, не обхватить их ладонями с двух сторон, а потом нельзя не коснуться чужого возбужденного члена. Сокджин не может перед ним устоять, широко и влажно облизывая его по всей длине. И поощряющие звуки, которые он слышит со стороны Юнги, мешают ему оторваться слишком быстро. Ему не всегда нравился такой способ ласк, потому что его к нему принуждали. Но сегодня Сокджин сам этого хочет и сам этим наслаждается. На сон это уже совсем не похоже, всё слишком реально, пусть и очень хорошо. Юнги вплетает пальцы в его волосы, не принуждая, не навязывая ритм; ему нужно что-то более осязаемое, чем одеяло на кровати, чтобы держаться за эти ощущения. Нечто приземляющее. Очень нужно за что-то удерживаться, когда он смотрит на губы Сокджина на своём члене. — Ты прекрасен, — хрипит Юнги, лаская пальцами затылок Сокджина. Тот поднимает взгляд — незабываемый в своей жадности и искристости, это тоже какое-то оружие, не совсем осознанное — и захватывает глубже. Даже это Сокджин делает очень вкусно, но может быть потом не получится спокойно смотреть на то, как он ест, без неприличных ассоциаций. Юнги уже успел немного познакомиться с его жадным, горячим языком, но сейчас это знакомство настоящее, очень близкое. Сокджин выделывает им пируэты и не щадит. Но губы его всё равно нежные. Нежность и напор — в этом весь Ким Сокджин. — Ты вкусный, — говорит он, еле оторвавшись от своего занятия. Им всё-таки нужно всё то, что лежит у Юнги в тумбочке. А потом Сокджин сидит на постели — с взлохмаченными волосами, с припухшими губами, с горящим взглядом — и с него такого только картины писать, пока его взгляд скользит по телу и ласкает Юнги не хуже языка. Но тому всё равно мало, мало этого взгляда. И он говорит очень серьёзно: — Я не смогу прооперировать себя сам, если моё сердце остановится от твоей красоты прежде, чем ты возьмёшь меня. — Как любой реаниматолог, я умею делать непрямой массаж сердца, но всё-таки надеюсь, что мне не придётся, рёбра жалко, — смеётся Сокджин и щекочет его этим смехом прямо между бёдер, нырнув обратно. Он не знает чужой порог терпимости, очень осторожничает, зализывает первые ощущения, когда вводит палец в Юнги, хорошенько смазав его. Вслушивается, концентрируясь не на собственных звуках, а на чужих: на каждом выдохе, на пульсе, на малейшем вздрагивании. Его пальцы очень чуткие, да и не только они. — Не волнуйся, всё отлично, — просит Юнги. Он быстро адаптируется, не только к желаниям или настроению, но и к ощущениям. И уже скоро томно вздыхает, сам двигаясь навстречу пальцам и побуждая продолжать. Сокджина затапливает и своим желанием, чем дальше, тем больше, оно не держится в нём, выливается наружу смазанными поцелуями, звучными вздохами и короткими стонами. Он не волнуется, вздрагивает совсем по другой причине, выглаживая изнутри. Ему хочется забыть обо всём в этой постели с этим человеком, забыть обо всех, с кем не вышло, чьи слова или действия он странным образом хранил у себя в душе и глупо верил, что так будет всегда. Что подходящих ему партнёров не будет, их просто не придумали для него. Что ему и так нормально живётся, взрослому здоровому мужчине без элементарных человеческих вещей, без возможности выразить свою симпатию и желание другому человеку. Сокджин уже обнажён — дальше некуда, но сейчас ему хочется снять с себя всё это. Снять и выкинуть, перестав считать, что ему очень идут эти вещи. Эти стены. Этот костюм. Он тяжело дышит, удерживаясь над Юнги, просит помочь с презервативом, хрипло и коротко, на связные речи не хватает выдержки, даже шутить сейчас не хочется. Какие уж тут шутки, когда в первом моменте слияния двух тел воедино столько эмоций и истины? Сокджин накрывает губы Юнги долгим, горячим поцелуем, придерживая его бедро ладонями и медленно входя в него на всю длину. Тот беззвучно ахает, хватает воздух, крепче сжимает пальцы на плечах Сокджина — и подаётся к нему всем телом, принимая его всего. Принимая телом и сердцем разом. И отдаётся весь. Ведёт диалог без слов — только глазами, руками, движениями. Встречает каждое движение Сокджина своим, стонет жадно и просяще, целует сам и подставляется под поцелуи, скользит пальцами по широкой взмокшей спине, обнимая, обвивает ногами, изгибаясь в ладонях Сокджина. И ему так волшебно хорошо — с этим мужчиной, в этих руках, под этими губами — что он едва сдерживается. — Держись, — Сокджин чувствует, чувствует его всем телом, обнимает пальцами его лицо, любуется и выражением, и эмоциями на нём. А потом просит: — Дай мне свою руку, пожалуйста… Юнги прямо сейчас готов ему свое сердце отдать, не то что руку, которой он находит ладонь Сокджина. Пальцы Сокджина чуть длиннее, но ладонь Юнги шире, в неё так сладко уткнуться лицом, прижаться к ней улыбкой и жмуриться от ощущений. Сокджин уже не в первый — да и не в последний раз точно чувствует рядом с Юнги очень чёткое ощущение наслаждения нынешним происходящим моментом. Что-то подобное он чувствует только когда ест или ленится на диване после работы. А тут вот — не ленится, не ест, а ощущение до странного такое же, даже сильнее. Сокджин целует его руку, ласкает губами пальцы, удерживая не слишком резкий темп, никуда не торопясь, получая удовольствие от каждой секунды их близости. От прикосновения губ к подушечкам пальцев Юнги едва не трясёт, он с силой прикусывает собственную губу, но держится. Его возбуждение слишком велико, однако Юнги скручивает его внутри себя. Не то чтобы он надеется прийти к финалу одновременно, трудно этого ждать, ведь они впервые изучают друг друга, но и торопиться не хочется. Не хочется, чтобы всё закончилось слишком быстро. Юнги утыкается носом в крепкую шею, размашисто проводит по ней влажную дорожку языком. Сокджин так приятно пахнет, век бы провел так, спрятав лицо в чужой шее, касаясь тёплой солоноватой кожи. По роду деятельности Сокджину не приходится стесняться и своего, и чужого тела. Он очень хорошо знает, как оно устроено. Он долго не был ни с кем так близко, да и не хотел этого, но он хорошо знает, как это работает. На уровне всех реакций, как и почему. Возможно, он не остановился бы в какой-то момент, сорвался на более быстрый ритм, вжимая Юнги в постель всем весом — и при этом не доставляя ему никаких неудобств, но он действительно хочет всё и сразу. Всё, что возможно между ними — всё, что сделает для них обоих этот вечер незабываемым. Поэтому Сокджин совершенно легко останавливается, мягко тормозит (без поцелуя при этом не обойтись), а вслед за этим вкладывает в руку Юнги тюбик смазки и меняет собственное положение. Гораздо удобнее снова заняться его членом, сидя к нему спиной на его груди. Гораздо удобнее и для самого Юнги подготовить Сокджина к такой перемене. Юнги тихо разочарованно рычит, когда они останавливаются, но этот звук тает в поцелуе. А потом ему уже не до звуков, голова чуть не кружится от перспектив. Он оглаживает идеальные ягодицы, нежно сжимает их ладонями, прежде чем чуть развести, открывая себе лучший доступ. Юнги согревает смазку в ладонях, стараясь не слишком концентрироваться на том, что Сокджин делает с его членом. Он вводит первый палец осторожно, чутко, считывая ощущения Сокджина и наслаждаясь ими не меньше, чем собственными, но скоро пальцев уже два, а второй рукой Юнги рисует на пояснице Сокджина какие-то неясные узоры, отвлекая от возможного первого дискомфорта, и у него это очень хорошо получается. Узоры повторяются внизу живота Юнги, на его бёдрах, на члене — Сокджин вылизывает всё, что может, всё, до чего дотягивается. Ласкает руками бёдра, слегка сжимает белую кожу до лёгких розовых отметин, которые тут же целует, так нежно, словно извиняется за них. Резинку раскатывает по члену, конечно, губами, удивляя умением, а потом разворачивается снова, когда чувствует, что готов. И тянет Юнги к себе, усаживая, крепко держа за плечи, крепко сжимая коленями. — С тобой так хорошо, — шепчет на выдохе, жмурится, удерживаясь уже за одно плечо, чтобы направить его в себя. Чтобы почувствовать до предела близости и так. И мычит ему в шею, потому что взорваться хочется уже в первые мгновения. — Не торопись, — просит Юнги ему в волосы, просит их обоих. Пропускает через себя все ощущения: жарко, тесно, невероятно. Великолепно. Может быть, Сокджин и не идеален в своих глазах, но в глазах Юнги, в его руках, в его чувствах — он великолепен. — Ты такой горячий, — шепчет тот в ответ. И это обо всём — и о жаре его тела, и о взгляде, который Сокджин то и дело ловит, купаясь в нём, и о том, как ему жарко, так, что у него даже уши, кажется, мокрые. — Такой… потрясающий, — это Сокджин почти скулит, привыкнув к ощущениям внутри — и высекая с каждым движением бёдер искры из собственных глаз. Юнги не выдерживает. У него сильные руки — впрочем, кто бы сомневался, у хирурга-то? Он поднимает Сокджина со своих бёдер и укладывает на кровать, гибко перевернувшись. Накрывает собой, но не придавливает. И целует, глубоко и развязно, прежде чем вновь войти в горячую податливую плоть. — Ты прекрасен, — низко урчит он, глядя в глаза. — Ты прекрасен, Ким Сокджин, и я буду повторять тебе это снова и снова. В этих словах Сокджин тоже купается, как в ласковом тёплом море, а мелодичный стон — его самый правильный ответ всем словам и действиям Юнги. Он держит его лицо в ладонях, концентрируется взглядом — держит и его. На каждое движение в ответ звучит новый стон — они всё короче и слаще одновременно. Они — лучшая музыка, что слышал Юнги. Сам он дышит короткими резкими всхлипами, утопая в глазах напротив — и накрывая их лавиной своих чувств. А когда чувствует приближение финала, когда перед глазами темнеет, находит ладонью меж их тел член Сокджина, обхватывает его, восхищаясь тому, как удобно и правильно он лежит в его ладони, словно для нее и предназначался — даже в те годы, что они не знали о существовании друг друга. Сладостный крик такой громкий, что почти пугающий, но после него Сокджин едва не хнычет, вслепую находя губы Юнги своими, впиваясь в них и не нуждаясь ни в чём столь же сильно, как в новом долгом поцелуе, в котором можно снова найти себя — уже расслабленного, довольного, умиротворённого. Последние звуки протяжного стона Юнги тонут в этом поцелуе, сам он опускается на Сокджина сверху, обхватывая его лицо. Даже когда поцелуй заканчивается, Юнги ластится, касается губами красивого плеча, только перераспределяет вес, чтобы Сокджину не было тяжело. Блаженная лёгкость, благодарность, нежность и безмятежность — то, что чувствует сейчас Сокджин, никакой тяжести. И только лёгкое чувство голода появляется где-то много минут спустя, пока Сокджин бездумно гладит спину Юнги. — Мы можем ещё что-нибудь съесть? — почти мурчит он, не открывая глаз. — Конечно, — отзывается тот, не в силах удержать на лице неширокую, но блаженную улыбку. — Мы можем съесть всё, что осталось от ужина. И заказать ещё. Или я приготовлю тебе что-нибудь. И я варю очень неплохой кофе по утрам… Ты великолепен, Сокджин, ты воистину солнце, освещающее собой всё. И всё это сказано, не меняя интонации, расслабленной и тёплой. — А ты очень неплохо делаешь намёки, — Сокджин приоткрывает глаза и медленно потягивается всем телом. — Но я ещё никогда не оставлял Тэхёна так надолго. Знаю, что не нужно волноваться, но как этого не делать? Давай мы лучше встретимся завтра утром и попьём кофе? — он с трудом вспоминает, какой сегодня день и что завтра им на работу совсем не нужно. — И не надо сейчас готовить, там ещё много еды, а ты, наверное, устал… Я не убегу никуда, я ещё побуду с тобой, даже не буду одеваться, если захочешь, — говорит он, замечая, как меняются глаза Юнги. — И нам не помешает душ… — Давай начнём с душа, — предлагает Юнги, а уже там, под сильными струями воды, осуществляет своё утреннее желание, слепо ласкает пальцами каждый позвонок на спине Сокджина, медленно гладит, спускаясь вниз, как бусины чёток. — Мне приехать утром в твою кофейню? — он целует шею Сокджина, вжимается в неё лицом, но вода тут же смывает его прикосновения. — Можем подыскать ещё какую-нибудь, там отличное какао и масала, но кофе оставляет желать лучшего, — Сокджин гладит пальцами его мокрые волосы, перебирает их ласково. — А ты давно живёшь один? Где ты учился? Почему я раньше тебя не встретил? — и смеётся ему в висок. — Ох, прости, я иногда задаю столько вопросов! — Мне нравятся твои вопросы, — улыбается Юнги. — Мне приятно, что тебе тоже интересно. И у меня много вопросов, но я пока не понял, какие задавать можно, а какие нет. Он заворачивает Сокджина в огромное полотенце из тонкого хлопка, промокает им воду, беззастенчиво оглаживая снова. — Я живу один довольно давно, мои родители в другом городе и много путешествуют. Я там и учился, а потом провел пять лет на стажировке в медицинском центре в Калифорнии. Там была обширная клиническая практика, новые разработки в оборудовании и возможность для академической работы. Мне предложили контракт здесь, в конце прошлого года. Вот я и приехал. Сокджин тянется к нему и ласково целует в уголок губ. И нормально, по-человечески, пусть и коротко, ведь нужно ответить: — Всё можно спрашивать, Юнги. Всё, что захочешь спросить, спрашивай, не бойся. Если о чём-то мне будет сложно рассказывать, я так и скажу, но спросить ты волен абсолютно всё. Он падает на диван, едва позволив вытереться. Не одевается, так и садится, в чём мать родила, обратно за столик. Всё уже остыло давно, но Сокджина и это не смущает, он тянется палочками за едой и с аппетитом жуёт, сидя рядом с Юнги и будто приклеившись к его боку. — Мои родители тоже в другом городе, да почти в деревне. Я сюда переехал учиться, потом ко мне приехал Тэхён, я нашёл ему хорошую школу с художественным уклоном, он с раннего детства любил рисовать. Вот так и живём, хотя он то и дело намекает, что съедет от меня. Но, признаюсь, я не понимаю, как его отпустить. Как он будет без меня? Как я — без него? Как часто мы сможем видеться? Знаю, что он однажды точно решит жить один, но не представляю, что я при этом буду чувствовать. За столько лет вместе привыкаешь, что у вас всё общее. А если он уедет, мне захочется сменить квартиру, потому что я не смогу спокойно проходить мимо его комнаты, буду вспоминать, что теперь она пустая… Это странно, да? — Почему? — Юнги не понимает. — Почему странно? Вы столько лет живете вместе, ты его очень любишь, а после случившегося с ним так беспокоишься… Что же странного в том, что он — неотъемлемая часть твоей жизни? Ты знаешь, что тебе придётся его отпустить, это неизбежно, когда дети вырастают, но разве твоя тоска по этому времени не понятна? Не естественна? — Ну, он же мне брат, а не сын, хотя иногда я именно так себя и ощущаю — отцом, — фыркает Сокджин. — Правда, отец из меня не очень. Хочешь совсем честно? Раз уж у нас тут всё снято, — он пережёвывает ещё кусочек и кладёт голову на плечо Юнги, очень естественно, есть так уже неудобно, но говорить легче. — После случившегося я столько времени пытался его вернуть к жизни, не слишком навязчиво, чтобы не задушить этим. Но я пытался, я много с ним разговаривал, постоянно, как только мог, был рядом. Мне очень хотелось просто его обнять, но его лучше не трогать руками… А в том году у него появился какой-то приятель, его письма, звонки и подарки Тэхёна так здорово вытаскивают, что он сам стал меня обнимать, гулять со мной, улыбаться чаще… Ест, правда, через пень колоду по-прежнему, не знаю, что с этим делать, не силой же заталкивать. Так вот, где-то в глубине души я негодую, что это — не моя заслуга. И хотя я всё понимаю, я благодарен тому парню и просто счастлив видеть в Тэхёне перемены. Но то чувство всё равно сидит во мне и подгрызает всю мою радость. — Это простая ревность, — Юнги ласково гладит его бедро. — Ты вложил в брата всю душу, но кто-то другой смог пробиться через его заслоны… Я не большой специалист в посттравматических расстройствах, но, Сокджин, зачастую через них можно пробиться либо при изначальной большой силе, либо через ещё большие проблемы, которые могут что-то затронуть в пациенте, заставить его переключиться, выглянуть из своего тщательно охраняемого внутреннего убежища. Оба этих случая — не твои. Ты всегда был рядом, помогал ему и поддерживал, так что твои проблемы он, вероятно, не способен был увидеть. Он рассуждает, обнимая, ловит руку Сокджина и переплетает с ним пальцы. — Ты вложил все силы в его восстановление, но тебе и самому была нужна помощь. Ты тоже жертва этой трагедии. — Одну мою проблему он очень хорошо видел и едва не помешался на ней, — с улыбкой отзывается Сокджин. — Поэтому и зарегистрировал меня на том сайте. А я даже «спасибо» ему за это так и не сказал. Кто знает, сколько бы ещё я глушил в себе симпатию к тебе, если бы меня не приложило тогда шоком и твоими фотографиями? — Я точно должен его поблагодарить, — тихо смеётся Юнги. — Я уже почти отчаялся, ещё и тот раз, когда я пропустил обед… Думал, что это всё, конец. Не хотел, чтобы ты счёл меня навязчивым, нам же ещё работать вместе, а взаимный интерес ты очень хорошо скрывал. — У тебя была веская причина пропустить обед, — Сокджин подтягивает их руки ближе к лицу и целует тыльную сторону ладони. — Но я тогда так ужасно напился вечером… Стало так паршиво, что я позволил себе поверить во что-то. И остался один. Мне так хотелось тебе позвонить и сказать: «К чёрту обед, доктор Мин, приезжайте в бар, я буду вас обнимать и поить текилой». Однако, мы совсем не были близки… Как сейчас. Так быстро всё поменялось, с ума сойти можно! — и снова смеётся. — Жаль, что ты не позвонил, — Юнги сцеловывает его смех. — Я бы в тот вечер всё отдал за твои объятия, мне так хреново было. Знаешь, как это бывает: ты делаешь всё, что можешь и даже маленькое чудо, но этого недостаточно. Я точно задолжал благодарность твоему брату. Хотя, когда ты пришёл его забирать из моего кабинета, мне казалось, ты меня убьёшь на месте, хоть я и не понимал, чем именно это заслужил. — Я знаю, — Сокджин сам целует его в губы, в щёку и под челюстью — особенно тепло и затяжно. — Я больше не буду сдерживать свои порывы в отношении вас, доктор Мин, обещаю, — а затем поднимает голову — в весёлых, счастливых глазах утонуть можно. — Могу объяснить: во-первых, ты трогал не меня. А во-вторых… — глаза становятся серьёзнее. — Будь это кто угодно, хоть президент, хоть мой любимый актёр, я бы всё равно разозлился, увидев мужчину, прикасающегося к Тэхёну. Та история определённо оставила в моей душе неизгладимый чёрный след. — Твои аргументы «во-вторых» я понял уже прошлой ночью, когда ты рассказал мне, — низко гудит Юнги, затягивая его на колени. — А что касается «во-первых»… Трогать тебя мне невероятно приятно. Я не буду при тебе трогать любого другого мужчину, если это не будет касаться медицинских манипуляций. — Отчасти это была шутка, — Сокджин вытягивает ноги, сидя к нему вполоборота и держась за шею. — Но, отчасти, мне просто так дико хотелось, чтобы ты меня потрогал… До ужаса, совсем нелогично, просто хотелось, чтобы ты прикоснулся ко мне. — У нас ещё есть время? — спрашивает Юнги. — Я хочу поцеловать тебя всего, Сокджин. Очень хочу. — Я вообще не представляю, сколько сейчас времени, но совсем не против, поэтому давай просто не будем на него смотреть? — предлагает тот, разворачиваясь уже всем туловищем и седлая его колени.