Солнечная улыбка убийцы

Намджун просыпается часа через три. Какое–то время не шевелится, соображая, где он и почему, восстанавливает в памяти события и испытывает мучительнейший стыд. И удовольствие — этого тоже нельзя отрицать. От того, что он на мягком диване, под пледом, а со спинки дивана на него осуждающе и строго таращится осьминожка. Намджун наслаждается моментом. Но очень скоро ему становится жарко, он бесшумно поднимается, скидывает свитер и в одной майке не глядя берёт с полки книгу, чтобы почитать на кухне, заварив себе чай. Он очень надеется, Чимин не будет против такого самоуправства. Тот просыпается от трелей будильника, который звонит за несколько часов до того, как нужно выйти на учебу. Чимин любит с утра долго постоять под душем, приготовить себе завтрак, а потом сидеть на подоконнике и смотреть на то, как постепенно просыпается город. Сейчас он выходит из спальни и потирает руками сонное лицо, щурясь на Намджуна за столом. — Ты давно встал? — мурлычет от сонливости и проходит мимо к холодильнику, чтобы посмотреть, хватит ли им продуктов на завтрак для двоих. На нём самом майка и шорты, из–под кромки которых на бедре виднеются нити татуировки — щупальца медузы. — Часа три как, — Намджун переворачивает страницу. — Омлет в духовке, я не знал, что ты любишь на завтрак. Извини, пожалуйста, я сейчас главу дочитаю. — Да читай, читай, не отвлекайся, — бормочет Чимин, наливая себе стакан воды, чтобы хоть немного проснуться. — Ты приготовил омлет? — до него доходит с опозданием. — Спасибо… А ты уже позавтракал? Сварить тебе кофе? — Сейчас, — умоляюще просит тот и через несколько минут захлопывает книгу. — Очень интересная, хотел дочитать хотя бы до конца главы. Доброе утро. Он обводит, наконец, Чимина взглядом, останавливается на звёздочке, а потом на бедре. — Тонкая работа, — улыбается он. — Я приготовил омлет и заварил чай. Сам не завтракал, но в ночи сделал себе сэндвич. Это был ранний завтрак или очень поздний ужин? Скажи, что ещё нужно сделать? — Сиди и читай, я сейчас сам всё остальное сделаю, только умоюсь, — Чимин выпивает воду залпом, сразу ополаскивает стакан и ещё недолго сонно моргает, думая, есть ли у него какие–нибудь фрукты. Намджун и рад сидеть и читать, но сейчас он поднимается и обнимает Чимина. — Спасибо, — мягко гудит он над его ухом. — Спасибо, что приехал вчера. Что привёз меня к себе. Тот вздрагивает в руках, прижимается на короткое мгновение и тут же шепчет: — Не надо… Не надо меня за это благодарить. — Но я очень за это благодарен, — сонный Чимин — это тот, кого хочется держать в объятиях целую вечность, такой он нежный, податливый… Намджун знает, что должен отпустить его, но длит объятие, пока парень сам его не разорвёт. — Я понимаю, — Чимин и хотел бы выпутаться из его рук, но в них так уютно, да и когда у него появится такая возможность? Наверное, никогда больше не появится. — Но я сам так хотел, мне так было нужно… Он прижимается носом к груди Намджуна и прерывисто вздыхает, сцепляя пальцы за его спиной. Тот снова перебирает его волосы, расчесывает их пальцами, своими руками создавая кокон, отделяющий их от целого мира. — Мне так тепло, когда ты в меня дышишь, — с забавным удивлением говорит Намджун. — Это теплее, чем плед или пальто. — Ты и сам по себе очень тёплый, — отвечает Чимин и ведёт носом вверх, по тонкой ткани майки, чтобы через мгновение тепло выдохнуть уже в красивую шею, для чего приходится чуть приподняться на носочках. Намджун замирает на несколько биений сердца, а потом шумно выдыхает. — Я в шаге от того, чтобы испортить нашу дружбу, — но он всё ещё не размыкает рук. Чимин снова вздрагивает, а когда задаёт вопрос, касается кожи губами, а не только дыханием. — Чем испортить?.. — Желанием, — честно отвечает Намджун. — Это нехорошо с моей стороны, я сам просил тебя забыть. Но за время общения… По мере узнавания друг друга, я чувствую большее. Чимин жмурится так сильно, что под закрытыми веками скапливаются слёзы. И вжимается в него почти до боли. — Но я не забывал, Намджун! — отчаянно отзывается он. — Пожалуйста… Пойми это! — Нет? — переспрашивает тот. — Я ошибся, Чимин. Мне казалось тогда, это просто экзотическое развлечение для тебя. Извини, если это звучит грубо. Я тогда знал тебя намного хуже. Чимин медленно поднимает голову. Он должен увидеть сейчас глаза Намджуна, когда тот такое говорит. — Экзотическое развлечение? — переспрашивает, округлив глаза. — Серьёзно? Я произвожу такое впечатление? Да, это очень грубо, Намджун! Просто ужасно грубо! — Нет, нет, извини! — отчаянно просит тот. — У меня не было отношений с парнями, я не понимал твоих намерений, я был растерян. Извини… — он запрокидывает голову и жмурится. — Я опять всё испортил? — Нет, — Чимин перемещает руки ему на шею и чуть надавливает на затылок пальцами, заставляя смотреть на себя. Какой тут кофе, который он обычно не пьёт, какой тут контрастный душ или завтрак — он проснулся за последние минут десять уже несколько раз, то горячей водой его окатили, то холодной. — Я не говорил о своих намерениях, потому что и сам их не понимал. Вроде бы, мне просто хотелось понять, почему Тэхён так дружен с Хосоком, как можно с кем–то так близко подружиться, когда вас разделяют не только километры, но и стены… Я не понимал, что это такое. А Тэхён — мой друг, важно понимать своих друзей, для меня — это очень важно. При этом… Меня сразу привлекла твоя улыбка и голос, с первого взгляда, так странно стало, немного щекотно внутри, когда ты улыбнулся с экрана… Я даже не знал о том, где ты находишься! И думал, как бы мне так выведать у Тэхёна что–нибудь про тебя? Вдруг у нас есть что–то общее? И у меня бы появился повод пообщаться с тобой. А потом я увидел тебя второй раз, помнишь, когда мы ели? Ты очень быстро ушёл из кадра, я и сам ушёл, потому что не хотел мешать разговору, но когда я открыл дверь в ванную, я представил, как там мы случайно сталкиваемся и улыбаемся друг другу… А потом мы стали общаться. Мне ужасно нравится с тобой общаться, Намджун! Ты не похож на всех, кого я знал, хотя мне всегда нравились взрослые мужчины, дело не в деньгах или статусе, вовсе нет, просто с ровесниками мне бывает сложновато, я местами слишком глубоко закапываюсь, мне нужны долгие разговоры по душам, мы в семье всегда очень много говорили по душам, я к этому привык. Мне не нужны вечеринки или клубы, я не пью, не пропадаю ночами на каких–то тусовках… Мне это не интересно. Так вот, мы с тобой так хорошо начали переписываться, что я просто не мог удержаться и не приехать к тебе. Мне казалось, что тебе ужасно одиноко, что я могу стать твоим другом… Но когда я тебя увидел, я подумал, что это будет сложно, потому что ты безумно красивый, безумно притягательный и я безумно тебя хочу… Но это вообще никак не связано с тем, где ты находишься! Ты просил меня забыть, да… Но как же мне это сделать? Если ты такой… Замечательный? Такой, как нужно мне?.. — Прости, пожалуйста? Я иногда не вижу дальше своего носа… — Намджун, словно боясь, что его оттолкнут, гладит нежную щёку. — Я не увидел. Вряд ли бы я ответил тогда иначе, но… преподнёс бы это по-другому. Я никогда не хотел, чтобы меня ждали. Это мучительное чувство, связывающее. Я потому и развёлся. И ты… Ты мне очень нравишься, во всех смыслах. Но я не знаю, что могу дать тебе кроме общения и редких встреч. Я хочу дать больше, быть рядом. Ты заслуживаешь того, чтобы с тобой были рядом каждый день. — Ты снова это делаешь, — Чимин сжимает пальцами его майку на спине. — Ты даришь мне призрачную надежду, а потом пытаешься спрятаться за обстоятельствами. Я понимаю, что ты можешь желать для меня лучшего. И большего. Головой я это понимаю. Но не сердцем. Я не знаю, сколько лет мне осталось, Намджун. Ты вот знаешь, когда тебя выпустят. А я — не знаю. Сколько у меня ещё есть? Моя жизнь — это хождение по канату над пропастью уже несколько лет. Я научился не смотреть вниз и парить над этой пропастью, но… Я каждый день помню, что она там есть. Нет, не думай, я не хочу, чтобы ты жалел меня сейчас. Я просто хочу объяснить, почему мне так важно жить здесь и сейчас. А здесь и сейчас со мной рядом мужчина, который мне ужасно нравится, я очень желаю, чтобы он перестал извиняться, оправдываться, бояться и наконец меня поцеловал, но мне стоило бы почистить зубы, конечно, прежде чем этого желать… — он снова тычется в грудь Намджуна, уже лбом. — Господи, что мне с тобой делать?.. «Я даже не смогу быть рядом, если болезнь снова даст о себе знать», — мучительно думает Намджун. Но вслух он больше ничего не говорит. Он целует. Так, как хотел это сделать ещё вчера, когда Чимин облизывался рядом с ним за барной стойкой. Нежно, изучающе и медленно. Чимин — тонкий, хрупкий (по сравнению с Намджуном), но сильный, упрямый и страстный. Он обвивает руками шею мужчины и подталкивает его к стулу, не разрывая этого поцелуя. Чудом никто из них не падает на пол. Чимин садится на его колени, не отпуская губ, как Намджун тоже вчера хотел, так целоваться с их разницей в росте гораздо удобнее. Чимин целует Намджуна совсем не так, как когда–то целовал того же Тэхёна. Тэхёну в рот Чимин не постанывал, в его волосы он не зарывался пальцами, он не ёрзал на его коленях, не сжимал их бёдрами. И уж точно не облизывал его губы, как десерт. Мысль о том, что зубы он так и не почистил, улетучивается довольно скоро. Остаётся только наслаждение губами Намджуна, так долго отвечающими Чимину. Когда поцелуй всё же заканчивается, Намджун дышит, как будто пробежал километров двадцать в полной боевой выкладке. И облизывает свои губы, совсем как Чимин вчера. — Завтрак, — выдыхает он, но смотрит таким тёмным взглядом, словно хочет Чимина на столе устроить и им позавтракать. — И умыться. А потом продолжим… разговор. — Ты сейчас договоришься до того, что я выйду к тебе из ванной почти голым, а потом лягу на стол и буду есть твой омлет руками, перепачкавшись в нём весь, — шутливо грозит Чимин и снова целует, но коротко, перед тем, как вспорхнуть с колен и исчезнуть в ванной. — Что я такого сказал? — удивлённо спрашивает Намджун ему вслед и трогает губы пальцами. И подбородок — не мешало бы побриться. Он достаёт и сервирует омлет, разливает чай по чашкам — нехитрые дела помогают успокоить дрожащие пальцы. Не в последнюю очередь после слов Чимина перед уходом. Быстро сполоснувшись, тот, к счастью, выходит одетым, майку и бельё только сменил на чистое, а на плечи накинул полотенце, легко подсушив им волосы. — Нет, не так, — он смотрит на стол, улыбается и достаёт из–за стеллажа складной столик на колёсах, раскладывает его и переставляет тарелки и чашки. Находит фрукты, режет апельсины и яблоки дольками и красиво раскладывает на тарелке, а потом тянет Намджуна к подоконнику. — Или ты тоже хочешь умыться? Я пока здесь всё расстелю. Обычно я завтракаю так. — Признаюсь, я даже душ принял, нашёл полку с полотенцами, — улыбается Намджун. — Вообще здесь расхозяйничался, извини… Я вообще–то в гостях обычно скромнее, в духовку не лезу, — он легко смеётся, очень домашний и беззаботный, словно ему не нужно сегодня отправляться обратно в колонию. — Ой, перестань, — Чимин машет на него рукой и тоже смеётся, раскладывая плед и подушки на любимом подоконнике. Оборачивается, смотрит на длинные намджуновские ноги, щурится и велит: — Залезай. Поместимся как–нибудь. Намджуну очень хочется усадить Чимина спиной к своей груди, обнимать его так, чтобы тот мог откинуться на его плечо, но завтрак, конечно, в этом положении представляется сомнительным. Хотя чёрт с ним, с завтраком, главное — обнять Чимина, пока они могут. Тот, кажется, думает о том же самом, забирается следом и устраивается прямо между ног Намджуна, но гибко изворачивается к столику и подхватывает тарелку. — Ты меня вчера кормить отказался, сегодня я тебя покормлю, — обещает парень и делится с ним омлетом с вилки, конечно, перед этим пробуя его сам. — М–м, вкусно, правда? Зимнее солнце очень лениво ещё только до половины выглядывает из–за гор, но у окна совсем не холодно, под ним — обогреватель, да и кажется, что сам подоконник с подогревом. Или это Чимин так согревает собой? — У меня сложные отношения с такой едой, — Намджун считает очень важным объясниться. Дело же не в том, что он не хотел кормить Чимина! — Я боялся, что это пирожное просто упрыгает от меня как лягушка. Знаешь, если есть что–то плотное, упругое, небольшое и вилка к этому, оно почти всегда… прыгает. Чимин тихонько смеётся, чуть не подавившись омлетом. — Да чёрт с ним, Намджунни, — фырчит он тоже от смеха. — Зато мы бы посмеялись! Или ты не любишь, когда над тобой смеются? — уже почти серьёзно уточняет он. — Если это не злой смех, почему бы не посмеяться. Нельзя относиться к себе слишком серьезно. Но я вчера был такой… разобранный. Вряд ли я смог бы посмеяться над этим. Сегодня — да, но вчера было… тяжело. — Да, ты прав, — Чимин подносит к его губам ещё кусочек омлета. — Извини, мне просто хотелось тебя отвлечь. И сложно было оторваться от тебя. — Не знаю, за что ты извиняешься, — фырчит Намджун. — Неужели это я так вкусно приготовил, с ума сойти. Чимин, почему с тобой всё такое необычное? — Чем? — снова смеётся тот. — Вроде обычное. Обычный завтрак на обычном подоконнике. Всегда так завтракаю. Но сегодня… Да, ты опять прав, сегодня необычно. Но так хорошо? Он и сам с удовольствием ест, а когда откладывает пустую тарелку, отправляет в рот кусочек яблока и откидывается на грудь Намджуна спиной. И головой на плечо. — Музыку забыл включить, — соображает только сейчас. — Обычно всегда слушаю музыку. — Очень хорошо, — тянет Намджун. — Лучшее утро, просто мечта. Он нехотя выпускает Чимина из рук, чтобы тот мог включить музыку, и просит: — Мы можем сделать несколько совместных фото? Мне нужно будет смотреть на них, когда… всё это будет казаться сном. Музыкальный канал, который Чимин включает каждое утро, транслирует, в основном, что–то классическое; парень не включает телевизор слишком громко, чтобы ничего не мешало разговору, но создавало приятный фон, если захочется помолчать в объятиях. — Конечно, — перед тем, как вернуться к Намджуну на подоконник, Чимин недолго копошится в одном из ящиков комода и достаёт оттуда ещё рабочий «Полароид», но и телефон тоже захватывает по пути. — Хочешь, кое–что покажу? — заняв прежнее положение, он вручает телефон Намджуну, слегка отогнув уголок чехла. — Сними его совсем. Тот снимает и смотрит на собственное старое фото, ещё университетских времён. — Я… не знаю, что сказать, — выдавливает он и прячет лицо в шею Чимина. Его руки немного подрагивают. — Ко мне никто так не относился. — Никто не носил с собой твою фотографию? — удивляется Чимин, сделав на пробу первый кадр на вытянутой руке, а потом подставляет Намджуну шею, слегка наклонив голову и машет карточкой, ожидая, пока она проявится. — В жизни не поверю! — Никто из тех, с кем я встречался, — поправляется Намджун и трогает его шею губами. — Тем более, до того, как мы встречаемся. Никто не хотел этого так сильно. — А мама? Кстати, очень жаль, что она не стала мне показывать твои фото, а то я бы, наверное, выкупил у неё парочку, — Чимин смеётся. — Кстати, как она? Ты вчера что–то говорил про её мужа… Давно они развелись с твоим отцом? Как она… Перенесла случившееся? Я бы отправил ей венок, если бы знал. Намджун с радостью принимает смену темы: — Мама просто всегда очень занята. Я могу попросить её принести тебе детские альбомы… Ох, нет, забудь, что я это предложил. Они ужасны! Намджун трётся носом о волосы Чимина и продолжает: — Они развелись, когда я был на последнем курсе. Её новый муж… Он неплохой, но… Ладно, кажется, она его любит и с ним счастлива. Они с отцом раньше безумно любили друг друга, но постоянно спорили, они очень разные. Джунсу совсем другой, он спокойный, домашний. Конечно, мама горюет, ведь они были женаты много лет, у них общий сын… Но отец давно перестал быть для неё самым важным человеком. С Ханбёль всё сложнее… Это вторая папина жена. У них был такой страстный роман, что про него книги можно писать… — тихонько усмехается. — Она немного старше меня, ей ещё сорока нет. У них большая разница в возрасте. Вот она безутешна, плачет и плачет. Ей очень тяжело. — Представляю, насколько, — вздыхает Чимин и молчит какое–то время, даже отложив фотоаппарат. Находит руку Намджуна и кладёт себе на бедро, чуть пониже татуировки. — Когда ты сейчас рассказывал про родителей, мне вспомнился фильм. Они без конца спорили и редко соглашались. И вечно ссорились. Они терзали друг друга каждый день… Но их объединяло одно — они с ума сходили друг по другу, — цитирует он. — Смотрел его? «Дневник памяти»? Я и книгу читал. Моя мама очень любила этот фильм, она ещё говорила папе, что если однажды она заболеет и будет нас забывать, чтобы он так же делал, читал ей их историю… А теперь я даже не знаю, как часто папа её вспоминает. Мы редко об этом говорим. В основном, только о моей учёбе и планах на будущее. У папы другая жена. Совсем другая. Совсем не похожа на маму. Я никогда не злился за это, я просто принял его выбор, но до конца не понял, как он так быстро её забыл… Родители очень любили друг друга. Может и спорили, куда без этого, но при мне старались этого не делать. Я этого не слышал. Возможно, с новой женой папе стало легче? Он и сам как–то изменился. — Прекрасный фильм, я смотрел с женой, — улыбается Намджун. — Понял, что такие страсти в нашей семье недоступны. Воспоминание о жене кажется странно неуместным, когда он ведёт ладонью по шелковистому бедру Чимина. Это какое–то столь же далёкое воспоминание, как и мысли о месте, куда ему предстоит уже сегодня вернуться. — Мне кажется, мои родители в новых отношениях стали счастливее, чем были вместе. Это сначала казалось странным, но потом я смирился с тем, что теперь их жизнь именно такая. Чимин медленно потягивается, уже практически лежит на нём и жмурится от удовольствия. — Можно двумя руками? — просит он на выдохе. — Смириться с выбором родителей приходится, так или иначе. А когда наоборот, бывает гораздо труднее. Мамины родители так и не приняли отца всерьёз, так и не смирились. Из родственников с её стороны я общаюсь только с дядей, маминым братом, и то не слишком часто. Бабушку с дедушкой по маме я видел всего три раза в жизни. — Это очень грустно, — Намджун снова касается его шеи губами и гладит уже оба бедра, ведёт ладонями вверх, под край шорт. — Хорошо, когда все родные ладят, когда вся семья дружна… А дальше ему становится совсем не до родственников, потому что он утыкается носом в волосы Чимина и просит: — Можно тебя раздеть? Если я не слишком тороплюсь… Мне так хочется на тебя хотя бы посмотреть… Чимин негромко и соблазнительно мычит, закусив губу, а на последних словах Намджуна его пробирает одной горячей волной, от которой он сам как волна изгибается в его руках. — Только… посмотреть? — и нежно смеётся. — О, пожалуйста, раздень. Намджун тут же забирается пальцами под майку, гладит кожу под ней. Он так не волновался, раздевая кого–то, даже в самый первый раз. И никогда так сильно не хотел кого–то, как этого прекрасного парня, что невинно сидит в его объятиях. Кожа Чимина — молоко и карамель, она тёплая и бархатистая. Намджун стягивает с него майку, пересчитывает губами каждую родинку, словно звёздную карту между ними прокладывает, пробует её на вкус и гладит руками везде, где не целует прямо сейчас. Чимин стройный и гибкий, чувствительный и отзывчивый к ласкам. Он сладко вздрагивает и вздыхает от каждого прикосновения, жмурится и чуть–чуть улыбается, потому что это утро действительно одно из самых прекрасных в его жизни. Будет ещё прекраснее, когда Намджун снимет с него ещё и шорты, потому что бедра Чимина — это самая чувствительная его зона; даже татуировку на правом было делать очень трудно, хорошо, что в мастера он выбрал девушку, а то сеансы могли бы затянуться из–за его тихих стонов от прикосновения чужих рук. Он наклоняется вперед — каждый позвонок остро проступает под тонкой кожей, а на пояснице есть несколько шрамов от множественных уколов — удерживается за край подоконника рядом с ногой Намджуна и приподнимает таз, намекая, что снимать действительно нужно всё. Когда он находится в такой не очень удобной позе — мышцы напрягаются, видно, что они у него всё же есть, его танцы на доске здорово способствуют поддержанию формы. Особенно — в области ягодиц. Намджун пробует на вкус выступы позвонков — к ощущениям добавляется ещё и вкус, делая происходящее цельным. Пальцы подцепляют пояс шорт, тянут вниз, и Намджун снова оглаживает ладонями бёдра, шумно дыша от того, что видит перед собой. Манящие линии сводят с ума, и дело вовсе не в том, что у Намджуна уже много лет никого не было. Он стягивает бесполезные сейчас шорты, лаская крепкие ноги, и прижимает Чимина ближе к себе, вдыхая запах его кожи. Нельзя сказать, что Чимин не волнуется, впервые обнажаясь перед Намджуном. Он очень волнуется, просто это не так–то легко заметить, Чимин тщательно это скрывает, пытается не показывать, чтобы Намджун, не дай бог, не испугался и не остановился. Конечно, Чимину очень страшно — а вдруг он посмотрит на него без одежды и передумает? Поймёт, что парни — не для него? Чимин понятия не имеет, что может произойти сегодня, но если Намджун перестанет его трогать, обнимать и целовать, Чимину придётся долго успокаиваться и собирать себя заново после такого провала. А ведь он когда–то обещал себе больше не наступать на эти грабли. — Скажи мне что–нибудь, — просит он, жмурясь и не мешая его рукам, хотя так хочется в них вцепиться, но не остановить, а сильнее прижать к себе, приклеить намертво. — Я немножко растерялся от такой красоты, — после небольшой паузы гудит Намджун. — Ты… очень красивый. Ему даже неловко произносить такие банальности, такой парень, как Чимин, знает, насколько он красив, как при первом взгляде на обнажённое великолепие замирает дух, а потом сердце пускается в галоп. Но никаких изысканных комплиментов Намджун сейчас не придумает, из его головы все мысли вымело. Поэтому он только просит, целуя плечо перед собой: — Чиминни, можем мы переместиться в постель? Или на диван? Куда–то, где можно лечь? — То есть, как лезть в мою духовку, так это ты не спросил, — ласково смеётся парень, скорее от облегчения, но и подразнить Намджуна ему тоже немножко хочется. Он переворачивается на нём, прижимается к плечу и обнимает. И меняет тон на тихий, согласный: — Пойдём, здесь и впрямь не очень удобно. В спальне Чимина тоже много звёздочек, они свисают с карниза в складках штор, подмигивают из–под лампы, через всю комнату под потолком висит ещё одна гирлянда, а ещё здесь чем–то очень приятно пахнет, чем–то морским и свежим. Чимин подводит Намджуна к кровати, усаживает и вновь садится на него, теперь уже лицом к нему, удерживается за плечи и мурчит: — Так приятно, что ты считаешь меня красивым. — Очень, — подтверждает Намджун, ныряя к его шее, потому что её обязательно нужно попробовать языком, провести по ней носом, вдыхая запах — и хорошо было бы остаться так на вечность или две. — Очень красивым. Одной рукой он удерживает Чимина под лопатками, а второй гладит спину и поясницу, и рук категорически не хватает. Ничего не хватает, ни рук, ни губ, никогда Намджун не чувствовал себя настолько ограниченным в возможностях, потому что ещё есть прекрасные плечи, есть шёлковые бёдра, есть бусины сосков, что Намджун мысленно тут же поэтично сравнивает с перламутром, есть гибкая талия, округлые колени, аккуратный член… Намджуну очень не хватает ни рук, ни губ, потому что хочется прикоснуться и поцеловать всё сразу. Мысль о том, что он так и не побрился, тает на изнанке сознания. Пальцы Чимина сжимают плечи, массируют шею, щекочуще дразнят затылок и зарываются в более длинные пряди на макушке. Губы скользят по скуле, оставляют жаркий выдох над ухом, а следом за ним и шёпот, словно Чимин делится с Намджуном очень важным секретом: — Я очень хочу кое–что сделать, но для этого тебе придётся забраться на кровать поглубже. — Мне стоит раздеться? — уточняет Намджун. На его щеках снова играют ямочки, невозможно не улыбаться от счастья, когда так хорошо. Невозможно удержаться, чтобы их не поцеловать, наконец, Чимин едва не скулит от этой представившейся возможности, а потом ловко оставляет Намджуна без майки, быстро стянув и выкинув её куда–то за пределы кровати. — Пока вот так достаточно, — улыбается он сам, ямочки на его щеках тоже есть, пусть и не такие прекрасные, как у Намджуна. — Заберись поглубже и… закрой глаза? — просит он, подтягивая к нему побольше подушек, чтобы те собрались за спиной Намджуна и он мог опереться на них. — Я скажу, когда можно будет открыть. Намджун где–то в глубине души воздает хвалу итальянцам, шьющим такие брюки, которые выдерживают объятия с Чимином на коленях. Он откидывается на подушки, закрывает глаза, чутко прислушиваясь к звукам, и ждёт. Чимин многообещающе целует его в губы, ведёт ладонями по сильным плечам, по груди, спускаясь и губами, оставляя на ней своё дыхание, глубокое, размеренное и тёплое. Отмечает поцелуем татуировку на боку, он потом обязательно спросит, что это значит, обязательно, но не сейчас, когда ему ещё нужно познакомить собственный язык и живот Намджуна, когда его бёдра тоже нужно сжать в руках, чуть сминая ткань пальцами. В какой–то момент ощущения пропадают, но Чимин точно остаётся на кровати, просто меняет положение, устроившись между ног Намджуна и опираясь на руки позади себя. Он вновь касается пальцами его обнажённой груди, но уже… пальцами ног. Вряд ли Намджун ожидал с утра чего–то подобного, потому что скоро ноги Чимина ласкают его в самом интересном месте, прямо через ткань брюк. — Можешь открывать, — улыбается парень, выделывая ими что–то невероятное, он даже пуговицу и молнию на брюках ими может расстегнуть! Хотя, наверное, танцевать на доске всё–таки сложнее. — Чиминни, — потрясённо выдыхает Намджун и несдержанно стонет, тут же зажимая себе рот запястьем. Он пялится, иначе не скажешь, на его ноги, на ловкие изящные ступни, старается не моргать, чтобы не упустить ни одного движения. Всё увидеть и всё прочувствовать. Чимина пробирает до самых пяток от этой реакции, он сам тихонько стонет, освободив член Намджуна от всех преград и сжимая его между сводами стоп. Он сам не может оторваться от этого зрелища и сам ещё с утра, как только проснулся, не ожидал, что они дойдут до такого взаимодействия. Он планировал позавтракать, отвезти Намджуна домой и поехать на учёбу, а сейчас никакой учёбы, конечно. Чимин вообще не помнит ни о чём другом, кроме Намджуна в своей постели. — Ты меня с ума сведёшь, — стонет Намджун, подаваясь бёдрами навстречу его стопам, отчаянно желая чтобы Чимин продолжал эту хитрую ласку — и чтобы обнял его своими маленькими ладонями тоже. Он всегда приветствует инициативу партнера, в его жизни не так много моментов, когда он чувствует себя настолько желанным, и Намджун сдерживается, сколько может, пока не тянется навстречу всем телом, прижимая Чимина к себе, под себя, чтобы накрыть, защитить собой от всего мира, поцеловать жадно и настойчиво, обхватить всего сразу. Блаженные звуки тонут в этом поцелуе, Чимин не успевает даже ответить, что он очень на это рассчитывал — свести Намджуна с ума. Сойти с ума с ним вместе и не пожалеть об этом никогда в жизни. Он скрещивает ноги за его спиной, а руками обвивает шею. Хотя ноги очень хочется закинуть на плечи Намджуна, с самой первой встречи — очень сильно хочется. Но это точно подождёт, сейчас Чимин упивается поцелуем и тяжестью чужого тела, моментом, когда они так близко к той грани, за которой точно есть безумие, но при этом и глубина познания друг друга. Наверное, желание познать другого до самых скрытых глубин, открыв в ответ всего себя — и есть безумие. Намджуну нужна ещё одна вечность, чтобы так целовать Чимина под собой, в крепких объятиях рук и ног. Ему кажется, что он всю жизнь недооценивал чужие ноги — или просто не было до сих пор таких прекрасных ног, которым он готов слагать стихи, воспевать их и поклоняться им. Но поцеловать шею, познакомиться с крохой — морским коньком, вылизать местечко под челюстью и припасть к ключицам, чтобы потом изучить губами грудь Чимина, его живот — это тоже очень важно. Невероятно важно, и Намджун, что удерживает в голове столбцы цифр, оперирует ими легко и свободно, теряет счёт вечностям. — Там… — Чимин с трудом вспоминает о том, как разговаривать, потому что под губами Намджуна хочется только бессвязно стонать, охать и всхлипывать от удовольствия. — Там есть… Под подушкой… Тюбик. Он сам пытается нашарить его рукой, не глядя, но, кажется, не дотягивается или заталкивает его куда–то подальше кончиками пальцев. Намджун тихо рычит от того, что приходится отвлечься от выписывания языком кругов по животу Чимина, тянется вдоль его тела вверх и находит искомый тюбик. Бросает на него быстрый взгляд и снова припадает к губам, нужно же компенсировать обоим прерванный лабиринт кругов. Чимин не помнит, когда у него самого был полноценный секс с кем–то, кажется, что больше года прошло, да все полтора, наверное. Он знает, что красивый, конечно, знает. Легко может найти себе партнёра, но в постели с кем–то малознакомым гораздо меньше эмоций, от поцелуев так не кружится голова, а сердце не ухает куда–то в район живота от чужих комплиментов. Чимин очень тактильный, он любит прикосновения и ласку, любит поцелуи и секс, но ему хочется, чтобы это сочеталось с душевной близостью, ему всегда этого хотелось. И с Намджуном это идеально сочетается, пусть только вчера он увидел его нормально второй раз в жизни, но они уже столько всего рассказали друг другу, что стали близки, стали друзьями, а теперь вот становятся любовниками… Чимина уносит на крупных волнах в открытое море, как маленький беззащитный парусник, болтает и качает, а он и рад. И даже не боится утонуть. Он этого желает. Смазка под подушкой — это обычное дело. Чимин давно ни с кем не был в одной постели, но без смазки даже с самим собой — не то удовольствие. С ней куда приятнее, особенно, когда она так нежно пахнет персиками и ванилью. Намджун её ещё не открыл, а Чимин уже чувствует запах, смешивающийся с терпким ароматом тела и морским — от диффузора на полке. Чимин стонет в том долгом поцелуе от этого сочетания, а погибель в морских пучинах русалочьей песней обещает ему сплошной рай. У Намджуна не было отношений с парнями, но секс с ними случался, давно, конечно, и тогда не было ничего похожего на эту лавину ощущений. Да и было ли вообще когда–то? Сейчас это неважно, потому что его накрывает полностью, с головой, он даже дышит через раз. Сначала он пробует Чимина языком, он хочет узнать и запомнить навсегда его вкус, его запах, а уже чуть позже открывает тот самый тюбик. Смазка на водной основе вполне подходит для таких ласк, особенно когда хочется взять поглубже, а от волнения во рту сухо, как в пустыне Гоби. Чимину подходят персики, он сам, как персик, такой же бархатный, нежный, сочный. Он закидывает ноги на плечи Намджуна, как и хотел, и мелодично стонет, изгибаясь всем телом. Тянется рукой к подушке, чтобы сжать её с силой, вцепиться пальцами, сбросив часть напряжения, не желая взорваться на мелкие брызги от всего, что чувствует сейчас. Чимин ведь думал об этом, не мог не думать, даже когда всерьёз пытался убедить себя, что нельзя, что ничего не получится, что нужно послушаться умного человека и найти себе кого–то поближе, того, кого не придётся ждать шесть лет. Но если тому Чимину, сидящему перед Намджуном в камере для свиданий прошлой осенью, сказать, что с ним будет, как это будет, приоткрыть дверь в эту спальню и позволить подсмотреть, тот Чимин точно будет готов ждать и шесть лет, и десять, и шестьдесят — и точно выживет столько времени на одном лишь упрямстве. И дождётся. — Руку… Мне… На голову, — просит Намджун рваными выдохами. Он то вбирает его член, то заигрывает языком, то ласкает мошонку, не сдерживая стона, а потом подхватывает ладонями под ягодицы, разводит их в сторону и ныряет ласковым и настойчивым языком уже между ними, вылизывая и раздвигая податливые мышцы. Он и правда с ума сходит рядом с Чимином, его съесть хочется, вылизать всего, упиваться и его вкусом, и стонами, и тем, как Чимин это принимает. Как он хочет Намджуна. Это кружит голову куда больше чем его красота. — Намджунни! — в этом имени на всхлипе и восторг, и упоение, и благодарность, приправленная беззащитной податливостью и смирением. Обе руки Чимин кладёт ему на голову, хотя просили одну, захватывает пряди пальцами, ощутимо, но не болезненно и тут же пропускает сквозь — в блаженной неге. Белый парус трепыхается на ветру, раздувается и едва не трещит, тонкая мачта раскачивается, но не ломается — она гибкая, но прочная; волны разбиваются о борт и хлещут по лицу сотнями брызг. Чимин улыбается, жмурится от счастья, он готов нырнуть в эти глубины с головой и отдаться им полностью, не дожидаясь момента, когда его парусник перевернётся под властью стихии. — Ещё… Пожалуйста! — не просит, требует Чимин, запрокидывая голову, подставляя лицо этим брызгам. От того, как звучит его имя в этих устах, у Намджуна в груди полыхает пожар, он утишает его в сладкой персиковой прохладе, во вкусе Чимина, что ярче любого персика. Губы тоже горят, и сдерживать стоны не получается — слишком это хорошо, правильно, так, как подспудно всегда хотелось, как мечталось. Намджуну уже даже вечность не нужна, время останавливается, пока он слышит наслаждение в голосе Чимина. Он гладит ладонями упругие бёдра и не может отказать им в ещё одном удовольствии — отвлекается, чтобы поцеловать медузу. Её он тоже трогает языком, прослеживает губами нежное щупальце. Ноги с плеч Намджуна приходится опустить, чтобы подставляться, трепеща; Чимин изгибается под ним лозой, почти переворачиваясь на бок нижней частью своего тела. Кусает губы, выдыхает жалобные просьбы продолжать. Руки только убрать не может, потому что голова Намджуна под ними сейчас — это и точка опоры, и спасательный круг, слишком сильные волны, слишком жестокий ветер. Но Чимину не страшно, он всегда любил море. — Иди ко мне, — зовёт он, тянет на себя прямо за волосы. — Поцелуй… Пожалуйста! А может он сам тут русалка? Намджун и слышит его словно через толщу воды, но слушается рук, обнимает — ныряет в этот поцелуй, как в дивный мир — и в поцелуе перекатывается на спину, укладывает парня себе на грудь — и эта тяжесть тоже так сладостно–правильна, так желанна. Чимина разрывает от желаний: целовать Намджуна до онемевших губ, изводить его своими губами до исступления, ласкать его руками, ногами, всем собой, всем, что у него есть. Но они рискуют остаться в этой постели на несколько дней, если Чимин будет делать всё, что он хочет, по списку, упиваясь каждым моментом. Так что он подтягивается чуть выше — какая прекрасная разница в росте! — удерживается за плечо Намджуна, а второй рукой щедро смазывает собственные бёдра ароматной смазкой, теперь в комнате пахнет только ей, вся постель в ней, весь Чимин в ней, но он её не жалеет, крепко сжимая член Намджуна между своих ног. Пальцы Намджуна тоже скоро все в смазке. Как же хорошо, что у него такие длинные руки — он без труда дотянется до зацелованных ягодиц, Чимин помогает ему своей рукой и опирается уже на обе, оставляя ему эту возможность. А сам начинает танцевать — иначе и не скажешь, двигая бёдрами ритмично и плавно, но так крепко их сжимая, что это самый страстный танец в его жизни. Намджун почти воет, когда его пальцы погружаются в Чимина, это слишком сладостно, слишком хорошо, он полюбит персики до конца жизни, на смертном одре будет о них мечтать. Его разрывает от желания увидеть этот танец, запомнить его, вспоминать о нём долгими пустыми ночами, когда в душе пасмурно и одиноко, выжечь на изнанке век эту гибкую грацию, но он смотрит в глаза — сияющие глаза, которые сами — как море в солнечный день, полное бликов — и тонет в них. Ким Намджун может плавать где угодно, при любой температуре, его этому учили, но из этой лучистой глубины он и не пытается выплыть. — Пожалуйста, — просит он, когда пальцев внутри Чимина уже два и они явно не причиняют ему неудобств. — Пожалуйста, иди ко мне? — Держи, — просит Чимин в ответ, едва находя у себя голос, будто он и правда русалка, променявшая его на возможность ходить. — Держи меня, Намджунни… Он сам держится за него, за его сильные плечи, те теперь тоже в смазке, аж блестят. Чимин держится и прижимается носом к щеке Намджуна, он хочет, чтобы их обоих оглушило его стоном, когда Намджун окажется в нём уже членом. Чувствуя его крепкие руки на своих бёдрах, Чимин уже готов стонать в голос лишь от этого… Но когда садится на него в полной мере, то едва не вскрикивает, жмурится и почти не дышит — на такой глубине нет возможности дышать. В очередном поцелуе — медленном, но развязном и жгучем — Чимин как та же рыба в воде — привыкает жить без воздуха, опускаясь на самое дно и поднимаясь обратно к поверхности. А когда отталкивается и выпрямляется, Намджун может видеть весь его танец во всей красе. Он держит Чимина очень крепко... крепко, но бережно в этом страстном танце. В таком танце должны участвовать двое — Намджун точно это знает, уверен: там, где есть двое, важен каждый. И пусть он так себе танцор, но его бёдра движутся вместе с Чимином, руки крепко удерживают его, а губы издают восхищенно–ласковую бессмыслицу вперемешку со стонами — может, и сойдёт за музыку, особенно, когда Чимин ему вторит, высоко и нежно. Намджуну другой музыки не нужно. А Чимин держит Намджуна: и за предплечья чуть повыше запястий, словно они созданы для того, чтобы за них держаться, и взглядом, затуманенным, полным наслаждения, направленным прямо в глаза. Как будто кто–то из них кого–то гипнотизирует, но на деле Чимину важно смотреть в эти глаза, упиваясь их единением. Он сам боится себя коснуться сейчас, потому что улетит к звёздам первым, он не хочет улетать никуда один, с Намджуном, только с ним, улететь с ним и искать там край вселенной и целоваться на её грани. Намджун сам касается его, когда чувствует, что на грани, — и они летят вместе, космос вокруг бликует солнечными пятнами, как вода в погожий день в изгибах волн, а в поцелуе столько влюблённой нежности, что она ложится на них как облако, как теплое одеяло. Как вчера в баре Чимин обнимает Намджуна, прижимаясь щекой к его груди, но на этот раз вокруг никого нет, нет и мешающей одежды, так что тёплое дыхание забирается глубоко под кожу, в самую душу. — Мы хотели сделать фотографии, — наконец вспоминает парень, едва не уснув в этом покое, тепле и нежном умиротворении. — Да… — бездумно соглашается Намджун, поглаживая кончиками пальцев его лопатки. — Да, фотографии… Но Чимин не уходит за фотоаппаратом, оставленном на кухонном подоконнике, это слишком далеко, это слишком невыполнимо. Он подтягивается выше и тычется носом в шею Намджуна, жмётся к ней лицом и ещё крепче обнимает. — Мы можем поспать хотя бы час? — шепчет тот, подтягивая ногой сбитое одеяло и накрывая их обоих. — Мне очень хочется уснуть рядом с тобой. И проснуться рядом. Когда тебе на учёбу? — Сегодня я туда уже точно не пойду, — отзывается Чимин, не меняя положения, отчего звучит глухо. — Не смогу вообще об учёбе думать… Но на часы всё же смотрит, слегка повернув голову к стене. — Сейчас одиннадцать утра, — оповещает он. — Во сколько нам нужно проснуться? Намджун вздыхает, у него ещё столько дел сегодня, о которых не хочется думать. Ни о чём не хочется думать рядом с Чимином. — В полдень, — решает он. И проваливается в глубокий сон тут же, так и оставив руку на спине, но не доведя воображаемый рисунок до конца. В спальне есть «умная» колонка, которую парень тихо и нежно просит поставить будильник на полдень, никуда не вставая и не разбудив при этом Намджуна. Потом устраивается поудобнее, подтягивая одеяло повыше — и лежит на своём мужчине, как кот, задремав от усталости.