Солнечная улыбка убийцы

Хосок все эти дни не очень хорошо спит, совсем не занимается шитьём, лишь читает, чтобы хоть как–то отвлечься в свободное от работы время. Он тоже очень быстро привык к тому, что у него есть возможность писать или звонить Тэхёну каждый день, а к общественному телефону вечно не пробиться просто так, там своя особенная система, хочешь позвонить без повода — плати деньги. У Хосока на руках почти не бывает наличных, ему не деньгами платят за те же подшитые штаны, а сигаретами. А те деньги, которые он зарабатывает в мастерской, падают на счёт, которым тут нельзя воспользоваться. Ну и, в конце концов, он страшно волнуется за соседа. Когда тот возвращается, Хосок постепенно ощущает, как тревога последних дней разжимает тиски на сердце, просто смотрит, как Намджун перемещается по камере, а потом внезапно резко вскакивает, останавливая, и обнимает крепко, сильно стискивает в руках. — Ну как ты, дружище? Тот стоит непривычно напряжённый, взвинченный, но постепенно его плечи расслабляются. Он тянет Хосока на кровать, садится сам и просто молчит. Намджун страшно жалеет сейчас, что он не такой тактильный и непосредственный, как Чимин, он не опустит голову на плечо друга. — Меня отпустили на похороны, — наконец выдавливает он. — Отец умер. И мы виделись с Чимином. Хоби тяжело вздыхает; когда он размышлял о таком внезапном отъезде соседа, эта мысль приходила ему в голову. Но одно дело догадываться о причинах, а другое — узнать о них из первых уст. — Мне очень жаль, — сочувственно говорит он. — Не про Чимина, конечно, — грустно улыбается. — Мне не стоит тебя мучить сейчас, да? Хочешь поспать? — Спасибо, — Намджун кивает, встряхивает головой. Ему очень идёт новая стрижка, первая приличная стрижка за последние годы. С ней даже в тюремной робе он выглядит непривычно стильно. — Всё нормально, ты не мучаешь. Лучше расскажи, как ты здесь? Никто тебя не трогал? Ты тренировался? — Конечно, ни дня не пропустил, — отчитывается Хосок едва ли не с военной выправкой и рукой под козырьком. — Всё, как всегда, кому я нужен, — и смеётся хрипло, негромко. — Волновался только за тебя. Немного. Тут он, конечно, преуменьшает, и не слегка. Когда столько времени проводишь в одной камере, сосед может стать либо заклятым врагом, либо лучшим другом, ближе, чем родственником. Как говорится, в тюрьме и в дороге рождается дружба и ярче проявляются способности человека. — Знаешь, Тэхён, — говорит Чимин через несколько дней, когда снова сидит у него в гостях, но уже не отказывается от ужина. — Я вот думал, думал… И решил, что тебе не надо смотреть материалы с телефона Чану. Он сам просмотрел их несколько раз, в основном — видео, особенно то, что было последним, после которого телефон бывшего друга был разбит. И пусть ему есть, что сказать по этому поводу, особенно, когда первые эмоции улеглись, но смотреть это Тэхёну всё равно лучше не стоит. — Всё… так плохо? — Тэхён, который только что оживлённо пересказывал прочитанную книгу, разом сникает. — Что там, Чимин? — Можно я буду называть вещи своими именами? — вздыхает тот. Смотреть Тэхёну не стоит, но знать самое главное — необходимо и важно. — Там семь упоротых долбоёбов, один из которых — твой друг, но судя по тому, что я видел, он не убивал Инкая. — Что?! — Тэхён подпрыгивает на месте. — Что… ты сказал? Не убивал? Но как это может быть? Кто же тогда его убил? Или почему он умер? Вопросы отражаются в его глазах, сменяя друг друга, как картинки в его комиксе. Чимин кивает, снова вздохнув, откладывает ложку и достаёт свой телефон. Конечно, он перекинул всё себе, надо же как-то переслать это в колонию для Хосока. — Ладно, покажу последнее, но предупреждаю, там ничего приятного… Он садится рядом с другом, находит в галерее нужный файл, включает его и вручает телефон Тэхёну, чуть убавив громкость. Они сейчас в квартире одни, но Чимин не хочет, чтобы Тэхён испугался громких звуков или каких-то слов. Сначала на экране только очертания деревьев, вечернего костра, в котором ещё не потухли угли, и большой палатки. Там внутри какой-то шум, а спустя несколько секунд в кадре появляется Чон Хосок. Узнать его не так-то просто. Он мало похож на себя самого. Глаза стеклянные, лицо злое. Пошатываясь, он вылезает из палатки, свет фонарика на телефоне бьёт по глазам, заставляя его почти бессвязно выругаться и зашипеть. Даже голос кажется почти незнакомым. — Твою… Мать! Убери! — он закрывает лицо ладонью. — Чану, блять… Парень за кадром пьяно смеётся. — Ну у тебя и рожа! — Иди нахуй, — рычит Хоби, ухватившись за ствол дерева рядом с собой, а то его шатает, как тростник на ветру, а потом выворачивает куда-то к корням, согнув пополам. — Что, укачало? — гогочет снимающий. — Хоби? Ну ты чего? — он пытается поймать в кадр его лицо, но снова слепит своим фонарём. Хосок отмахивается от света, как от назойливого насекомого, двумя руками. Его снова выворачивает. — Вот и трахайся с парнями, — потешается Чану, — весело, да? — Нахуй… — уже слабо, но всё ещё рычит Хоби. — Иди, а? — Да ну тебя, — Чану движется со своим телефоном к палатке. Перед тем, как отодвинуть тяжёлую ткань, он выключает фонарик. Там не так темно, в углу стоит походный фонарь на батарейках, полуголые парни валяются на сбитых спальниках — им ужасно жарко. Кто-то уже в отключке. — Охуеть, — шепчет Чану, захватывая в кадр, как Инкай медленно отсасывает одному из них, стоя на четвереньках. Тот лениво перебирает его волосы, глаза закатываются не только от доставляемого чужим ртом удовольствия. Но, видимо, его тоже потихоньку отключает. — Да блядь? — через несколько минут Инкай вскидывает голову и просто теребит его член рукой, толку мало. Чану, почти не дыша, приближает картинку, снимает не только обмякший орган в чужой руке, но и лицо спящего. — Вот они с утра охуеют, конечно, — едва слышно шепчет он. Инкай стонет, кажется, не от удовольствия, отползает в сторону и роется в своей сумке, глотает ещё что-то, запивая из первой попавшейся бутылки, и с новым стоном падает обратно на землю. Его тоже узнать сложно, особенно, когда он так недоволен случившимся. — Да идите вы все… — Чану, ты что, снимаешь? — усмехается ещё один неспящий, речь у него самая внятная. — Угу, — гудит тот. Кадр несколько раз дёргается, парень с телефоном сам садится на землю, ловит картинку ещё двоих, которые, оказывается, без особого энтузиазма, но целуются. Чану снова что-то шепчет. — Заканчивай, — просит тот, что с внятной речью. — Уже ничего интересного. — Погоди, — не слушается Чану. — Извращенец, — хрипло смеётся парень и тянется к Инкаю. — Эй, чувак, у тебя есть ещё закинуться? — На себя посмотри, — отзывается Чану, не слушаясь. — Эй, чувак?.. Он ловит в новом кадре, как старшекурсник трясёт младшего за плечи. — Эй, ты отрубился уже? Слышишь ты меня? Есть ещё? Меня отпустило уже почти! Эй? Даже в свете одного походного фонаря прекрасно видно, какой Инкай белый. Кажется, что он уже мёртв. — Вот ведь блять! — раздражённо выплевывает парень, сам лезет в сумку и внезапно выхватывает телефон Чану с криком: — Заканчивай, я сказал! На этом видео и обрывается. Тэхён всхлипывает. Он почти такой же бледный, как Инкай в последних кадрах, глаза у него тоже остекленевшие. Он хватается за руку Чимина, ещё когда на экране появляется Хосок, и только крепче сжимает пальцы, пока длится видео. — Какая… мерзость, — говорит он после долгого, оглушительного молчания. — Да, не то слово, — соглашается Чимин, приобнимая его другой рукой, словно удерживая от чего-то непоправимого. «Это ты ещё всего остального не видел!», — думает он. — Вообще не очень понятно, что там между ними случилось, кто виноват, что к чему, реально какое-то скопление долбоёбов. Ведут себя, как тупые животные, — добавляет Чимин, недолго помолчав. — Да, на одном ролике Хосок с Инкаем о чём-то спорили. Там вообще какая-то неразбериха. Но никакого насилия я не увидел, а уж тем более — убийства. Что было после, я тоже не знаю, но этих роликов не видел никто, телефон был всё это время у нас. Я должен переслать это всё Хосоку, пусть разбирается, что ему с этим делать. И если он действительно всего этого не помнит, я не удивляюсь, почему, он же просто в хлам! Но какой же идиот… Прости, пожалуйста, что я так нелестно отзываюсь от твоём друге. Чимин говорит мягко, но честно, искренне, всё, что думает. Почти всё. Он не привык судить людей за их глупость, за их способы развлекаться, каждому — своё. Но здесь сложно оставить в стороне собственное мнение. — Там лестно и не скажешь, — Тэхён отпускает его руку и идёт искать баночку с ромашкой. Механически, не видя ничего, перебирает пальцами запасы чая, а потом сметает одну с полки, швыряет на пол. И не оборачиваясь, стоя в стеклянном крошеве, говорит: — Он мне его так описывал! Просто большеглазый невинный олененок! Подойти он к нему боялся! Влюблён был! Злость клокочет внутри, но… Тэхён опускает взгляд и почти спокойно добавляет: — Кажется, я должен Юнги банку его дорогущего улуна. Чимин, не мешкая, достаёт швабру и совок. — Кажется, тебе нужно отойти и сесть на стул, — он сметает осколки, прогоняя Тэхёна к столу, хорошо, что тот в тапках. — Я понимаю, что это такое, — поясняет он, продолжая убирать стёкла. — Я о себе тоже всякое слышал. Был один козёл, который заявил мне после совместной ночи, что он ни за что бы не подумал, что я такая шлюха. Да, может быть я весьма горяч в постели, но мне так обидно было! Никогда не знаешь, что скрывается за внешностью, Тэхён. Вообще никогда не угадаешь. — Может, я просто, — друг вертит запястьем, подбирая слово, — консерватор? Я всегда думал, что это должно быть… для двоих. За закрытыми дверями. — В этом смысле я тебя понимаю, — отзывается Чимин, убирая швабру, и уточняет: — Ты ромашку искал? Я последнюю у Сокджина тогда выпил. Может тебе мяту заварить? — он сам рассматривает баночки на чужой полке, как будто на своей. — Так вот, всё это, конечно, и в моём понимании для двоих. Но если я могу понять какие-то разговоры об этом между близкими людьми, то чего я точно не пойму, так это секса под веществами, да даже под алкоголем. Это как сильно должно быть скучно в обычном сексе, чтобы чем-то ради этого закидываться?! В чём вообще смысл такого секса, если ты его потом просто не помнишь? — Не надо мяту… Посмотри, пожалуйста, гидроксизин в аптечке, — вяло просит Тэхён. — Я не понимаю даже, в чём вообще смысл секса. Как мне забыть всё это? Как мне это забыть, Чимин-а? Он обхватывает голову руками, глядя в одну точку. Тот откладывает аптечку, подходит к Тэхёну и мягко берёт его руки в свои, отнимая от головы. — Сейчас я найду тебе таблетку, подожди секунду, а потом мы продолжим, хорошо? Пока просто сядь, дыши, вдох носом, считай до четырёх, задерживай на семь секунд, выдыхай медленно, считая до восьми, — он на своём примере показывает, как нужно. — Повторяй, пожалуйста… Я могу считать тебе вслух, пока ищу. Давай, один, два… — Всё нормально, — шепчет Тэхён. Но дышит на счёт, это у него уже автоматическая реакция, наверное, столько раз он это делал за последние годы. — Зря я попросил тебя показать… Чимин, наконец, находит транквилизатор и протягивает Тэхёну вместе со стаканом воды. — Прости, пожалуйста, — вздыхает он. — Зря я тебе это показал. — Прекрати, — Тэхён клацает зубами о стекло, но выпивает всё. — Я сам тебя попросил. Не надо себя винить, пожалуйста? Он обнимает Чимина за талию, жмётся к его плечу. — Какие идиоты, господи… — Да не говори, — соглашается Чимин. — Хорошо, что я туда не поехал. Было бы больше жертв, — он пытается пошутить. — Так вот, хочешь я тебе отвечу, какой смысл в сексе для меня? — Расскажи, — соглашается Тэхён. Может быть, в рассказе Чимина это перестанет быть таким отвратительным? — Знаю, что у всех по-разному, но для меня, наверное, самое важное — это единение, когда так ярко, по-настоящему ощущаешь, что ты не один, на физическом и эмоциональном уровне, как будто ты — часть другого человека, а он — часть тебя. Когда в глазах другого читаешь больше, чем он может сказать словами, а в прикосновениях чувствуешь желание и восхищение. Это, если честно, для меня тоже очень важно, я же тактильный. Мама так часто обнимала меня в детстве, что я просто привык к этому уровню гормонов счастья в крови, — Чимин тихо, пусть и немного с грустью улыбается. — Да, на физическом уровне там вообще полный набор этих гормонов, дофамин, эндорфины, серотонин, это такая доза, которую сложно достичь чем-то ещё, даже очень вкусная еда или самое долгое объятие с дорогим человеком этого не дают в том объеме. Наверное, это тоже какой-то наркотик, но он легальный и безвредный, если его правильно употреблять. А ещё, знаешь, даже несмотря на какие-то неудачи, на то, что мне не всегда было хорошо во время или уже после, даже если я жалел, что решился на это с кем-то, кто потом меня обидел, я всё равно не переставал этого хотеть. Не скажу, что постоянно, но бывает такое острое желание… Просто с потолка. Но если сравнить удовлетворение от собственной руки с близостью с партнёром, особенно, который очень нравится, — он, конечно, вспоминает сейчас свой недавний опыт с Намджуном и улыбается уже ярче. — Это как… Отдохнуть месяц на Мальдивах. Или просто пролететь над этими Мальдивами на самолёте. Понимаешь разницу, да? — Про Мальдивы понимаю, — Тэхён успокаивается от таблетки или от ласкового голоса друга. — Но там… там же… Разве это восхищение и желание? Это какое-то… Он проводит рукой по лицу, словно сдирая налипшую паутину, и криво, вымученно улыбается. — То есть это лучше наших объятий? Моё сердце разбито… — Там точно не восхищение, — Чимин качает головой. — Там разврат и содомия. Так бывает, но это ненормально, Тэхён. Пусть это останется там, не думай об этом, не примеряй это на себя, тебе это не нужно. Он прижимается к его волосам щекой. — Я бы очень хотел, чтобы ты тоже однажды узнал, как это бывает, по-настоящему, очень-очень приятно, незабываемо, какие небеса можно увидеть с правильным человеком… — Есть вопросы, в которых я предпочту поверить тебе на слово, — шепчет Тэхён. Где он найдёт этого «правильного человека»? Впрочем, брат нашёл, когда ему уже было за тридцать — и счастлив. У них там точно восхищение и желание, можно даже не спрашивать. Он зевает, прикрываясь ладонью. — Извини, таблетка всегда меня отключает… — Пойдём, я уложу тебя в кровать и поеду домой, — Чимин ласково тянет его в комнату. — Ты отправишь ему это видео? — бормочет Тэхён, послушно переставляя ноги. — Может, он даже что-то вспомнит? — Отправлю, — обещает Чимин. — Всё объясню, откуда это у меня, предупрежу, что он может не узнать самого себя… Я всё сделаю правильно, китёнок. Ложись давай… Тэхён подгребает под себя подушку, тянется было за своим защитником, но его рука безвольно повисает. — Спасибо, Чимин-а… Ты… — он не договаривает, закрывает глаза и затихает. Тот понимает его желание — подкладывает ему тигрёнка под руку, накрывает их обоих одеялом и выходит, тихо прикрыв дверь. Ещё нужно вымыть посуду после ужина, оставить Сокджину записку, что младший лёг спать, а потом уже ехать домой. Наутро Гардиан сидит на письменном столе, а Тэхён — на кухне, с книгой, чашкой кофе перед ним и пустым кофейником. Юнги щурит на него глаза. — Ты сегодня рано. — Не спалось, — Тэхён перелистывает страницу. — Встал пораньше. Юнги неопределённо хмыкает, подхватывает его запястье и советует: — Кофе больше не пей сегодня. Завтракать будешь? — Нет, не хочу. Пойду прилягу, — Тэхён прячет от него воспалённые глаза. — Хорошего дня. Он уходит к себе, но не ложится, а сидит, свернувшись в кресле. Засыпать страшно, снится какая-то дрянь, на чтении тоже не сосредоточиться… Он просто сидит, пытаясь освободить мысли. Ещё вчера вечером Чимин отправил Намджуну самое длинное сообщение, которое ему вообще когда-либо приходилось писать, оно тянет на целую повесть, даже не на рассказ. Он расписал все нюансы: и то, что учился с Инкаем, и то, что дружил с Чану. Постарался ничего не забыть, несколько раз дописывал что-то. Потому что история, откуда у него вообще взялось то, что он прислал следующим, должна быть ясна Хосоку, да и Намджуну тоже, ему — в первую очередь. Наутро Хосок всё ещё ворочается, но никак не может заснуть после прочитанного и увиденного, ведь ему «повезло» успеть увидеть всё до отбоя, хорошо, что только два раза — ролики не такие уж и длинные, но для того, чтобы принять их, осознать, нужно в десятки раз больше времени, чем потребовалось на пару просмотров. Он даже сказать ничего не может, а Намджун — в очередной раз честь ему и хвала! — не тревожит его вопросами, может, он и сам до того в шоке, что слов у него просто нет. Но как только звучит сигнал подъема, Хоби вскакивает с кровати и подтягивает к себе ноутбук, открывает мессенджер и пишет Тэхёну: «Малыш, можно тебе позвонить?». Хосок надеется, что друг уже не спит, у него совсем немного времени до завтрака, но если он не услышит его голос, он может и забыть о своей природной трусости — и наворотить очень серьёзных дел в том состоянии, в котором находится сейчас. Ему очень нужно услышать голос Тэхёна, чтобы остаться в своём уме. А ещё Чимин не стал скрывать, что последнее видео он смотрел с другом. После чего пришлось искать ему таблетку транквилизатора. «Можно», — приходит лаконичный ответ, хотя обычно Тэхён после такого вопроса тут же перезванивает сам. Но тут он только встаёт и очень плотно закрывает дверь в комнату. Хоби устраивает ноутбук на коленях, усевшись на кровати, нажимает на кнопку звонка и нервно кусает губы, ожидая появления Тэхёна на экране. Тот отвечает сразу, растрёпанный и с больными глазами. — Привет, Хоби, — тихо говорит он. — Привет, Тэхён, — произносит заключённый, вглядываясь в его лицо так пристально, будто хочет научиться пересекать пространство путём растворения в картинке. — Пожалуйста, скажи мне, как ты? Ты уже завтракал? Давно проснулся? Как ты себя чувствуешь? — Мерзко, — Тэхён не может заставить себя лгать. По нему всё равно всё видно, даже если он будет уверять, что всё в порядке. — Мне… не спится. А ты? — Я тоже не мог заснуть, — признаётся Хоби. — Вообще глаз не сомкнул этой ночью. Вид у него тоже не очень, мягко говоря, он снова дёргается, как когда-то, при их первой встрече. — Я ненавижу себя, Тэхён, — это признание вырывается даже раньше, чем Хосок может его осознать. — Я тебя уже ругал, повторяться не буду, — ломко говорит парень. — Ты сделал ошибку, но ненависть — плохое чувство, особенно к себе. — Знаю, — коротко отвечает Хосок. — Но я злюсь. И ненавижу. Мои ошибки… Делают хуже не только мне. Тэхён качает головой. — Это была не только твоя ошибка, ты не один в этом участвовал. — Не надо меня оправдывать, — просит Хоби. — Не надо. Я этого не стою… — А что надо? — Тэхён моргает, когда задаёт свой вопрос. — Что я должен сделать? Что ты хочешь, Хоби? — Я… Хотел услышать твой голос, — Хосок очень хочет опустить взгляд, но на Тэхёна всегда так важно смотреть, они не так часто могут видеть друг друга, чтобы так легко отказываться от каждой возможности. — Я просто хотел тебя услышать. Я волновался за тебя. Но… легче мне совсем не стало. Прости… пожалуйста. — Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? — пытается переформулировать Тэхён. — Не надо извиняться, если я не оправдал твоих ожиданий… Просто скажи, что мне надо сделать? — Мои ожидания? — переспрашивает Хоби. — Нет, дело не в этом. Да, я ожидал, что мне станет легче, но ты здесь совсем ни при чём. Это… Всего лишь… Моя проблема. Я понимаю твою реакцию. И я должен был ожидать именно этого. Я отвратительный человек. Не уверен, что с этим можно что-то сделать. Стакан с водой привычно стоит рядом с креслом, Сокджин всегда его приносит на ночь, когда Тэхён не вспоминает об этом сам. Сейчас Тэхён с удовольствием швыряет его в дверь. — С каких пор мы стали делить проблемы на твои и мои? — почти рычит он в камеру. — И с каких пор ты игнорируешь мои вопросы? Что? Мне? Сделать? Вряд ли, конечно, таким способом можно сделать кому-то лучше и легче, но прямо сейчас по-другому у Тэхёна не получается. Хосок вздрагивает так, как будто этот стакан (а по звуку он понимает, что это был именно стакан) прилетает ему в голову. — Успокоиться, — отвечает он, сдерживая всю свою злость в кулаках. — И забыть обо мне. — Что? — голос Тэхёна падает до шёпота. — Что ты сейчас сказал? — Тебе нужно забыть обо мне, Тэхён, — повторяет Хоби словно чужим голосом, не тем, к которому привык его единственный друг на свободе. — Так будет лучше для тебя. — Ты… ты… — Тэхён задыхается, хрипит, дёргает ворот футболки. — Несколько минут видео с твоим Инкаем — и я уже не твой друг? Я тебе уже не нужен?! Новый удар, теперь почти в сердце, ледяным кинжалом, от которого хочется взвыть. Но Хосок всё ещё умеет терпеть даже самую невыносимую боль. — Дело… Не в этом, — Хосок пытается объясниться. Тэхён не заслуживает того, чтобы остаться без объяснений. — Ты — мой единственный друг. Я очень люблю тебя, малыш. Ты — моё солнце, мой… Единственный свет. Ты — воздух, которым я готов дышать до последнего. Ты — целый мир, к которому мне удалось прикоснуться. Ты — магия и волшебство. Но я… Он смотрит вниз, а потом жмурится и ещё сильнее вжимает ногти в ладони. — Я не знаю этого человека, которого увидел вчера. Я просто не могу с ним в себе смириться. И я очень за тебя боюсь. За тебя я боюсь больше, чем за себя, малыш… Ты можешь понять это? — Так что ты несёшь херню, Хоби? — спрашивает Тэхён, успокаиваясь от его слов лучше и быстрее, чем от любой таблетки. — Ты его не знаешь. Я его не знаю. При чём тут наша дружба? Я знаю, что ты не будешь рядом со мной принимать никаких наркотиков. Я никогда этого не увижу. Чего мне бояться? — Ты думаешь, дело только в наркотиках? — Хоби снова смотрит на экран. — Этот человек — всё ещё я. — А с кем я общался всё это время? — Тэхён откидывает чёлку с лица. — Тот человек, которого я знаю, добрый и заботливый. Он — тот, к кому я не боюсь прикоснуться, кого я не боюсь обнять. Вас трое парней на свете, ты, мой брат и Чимин. Ты хочешь сказать, ты среди них оказался случайно? Что мой инстинкт самосохранения меня подвёл? Я знаю человека, который шьёт самые милые на свете игрушки. Который придумывает добрые сказки. Разве это не ты, Хоби? — Ты забываешь о том, что я нахожусь в колонии, — Хосок звучит глухо, подбито, но серьёзно. — Игрушки и сказки — это мой способ стать хорошим, мой способ скоротать время. Если бы я остался на воле, я бы продолжил быть таким же. Я бы… Я бы ничего так и не понял. Я идиот, малыш, я лишь пытаюсь быть хорошим. Но я всё ещё убийца, хотя в том, что я изнасиловал Инкая, я уже сомневаюсь после увиденного. Но я помню то, что я видел раньше, на другом телефоне. Помню то утро, когда я проснулся там, а на его шее был мой собственный ремень. Я помню… И это был я, хочу я этого или нет. Знаешь, говорят, что люди не меняются. Я хотел бы стать таким, каким ты меня видишь, но я не могу забыть обо всём, что я сделал. И твой инстинкт… — он сглатывает, но всё-таки говорит то, что будет очень жестоко: — Однажды он тебя уже подвёл, малыш… Сокджин у приоткрытой двери в комнату брата тихонько шипит на Юнги, который подходит ближе и уже почти спрашивает, чего он там встал. Да, очень нехорошо подслушивать, но вмешаться в этот разговор он тоже не может. Тэхён несколько раз порывается перебить Хоби: сказать, что тот идиот, конечно, но его идиот, сказать, что он знал, что пишет убийце, но они всё равно подружились, напомнить, что они стараются, и они оба должны стать лучше. Но последняя фраза бьёт его наотмашь. Она убивает его. Когда-то он сказал брату, что разочарование его уничтожит. Сейчас Тэхён чувствует именно это, как он рассыпается на куски. Как будто не было последних лет со всеми их улучшениями. Как будто он снова в канаве, а на него падают влажные комья земли. Он даже не может прервать этот звонок. Он только смотрит в экран огромными мёртвыми глазами. Сокджин вытаскивает из его руки телефон — там уже чернота. — Так, вставай, мы прямо сейчас поедем к доктору. — Я… Зачем? — Тэхён подчиняется безвольной куклой. Зачем ему доктор? Зачем ему вообще что-то? Зачем ему жить, когда у него нет Хоби? — Затем, что ты нужен мне живым, — отзывается Сокджин. — Юнги, милый, помоги, пожалуйста, найди его пальто? Юнги находит пальто обоим, засовывает ноги Тэхёна в кроссовки, закрывает дверь и сам садится за руль, пока Сокджин обнимает брата. — Куда ехать? — уточняет он, вбивая адрес в навигатор. Хороши же они будут у врача, в пижамах и встрёпанные. Если бы это оказалось главной проблемой дня… — Больница Святой Марии, — отзывается Сокджин. Конечно, никаким простым приёмом у психотерапевта сегодня не отделаешься. Возможно, Сокджин ляжет туда рядом с братом, потому что его внутренне колотит дичайшей яростью и злостью на самого себя, Хосока и всю эту ситуацию, которую он допустил. Думал, что обойдётся. С каких пор он вообще стал так наивен?.. — К Чимину… Отвезите меня к Чимину, — шепчет Тэхён на полпути. — Мне нужно… Он не хочет белых стен, вопросов о том, как он себя чувствует, что ощущает… Он чувствует себя мёртвым, и ему нужно к Чимину. Если у Тэхёна и есть инстинкт самосохранения, он скулит об этом. — Тебе нужно в больницу, — говорит Сокджин, удерживая его. — И мне тоже, потому что сейчас я начну крушить всё подряд! Ты просто ляжешь, тебе просто дадут успокоительное, а Чимина мы привезём, я обещаю. Ну, Юнги привезёт. Потому что я лягу рядом. Последняя осмысленная вспышка «я не хочу» тоже умирает. Сегодня плохой день, сегодня всё умирает. Тэхён задыхается под тяжестью батистового платка на своём лице. Зачем было беречь его, если Тэхён никогда не был красивым? И никогда не будет…