Солнечная улыбка убийцы

Чимину кажется, что эта неделя тянется просто бесконечно долго. Учёба сжирает его почти целиком, даже на каток с Тэхёном некогда выбраться, но пару раз на неделе после занятий он заскакивает к другу и ужинает вместе, после чего остаётся допоздна, чтобы позаниматься в комнате, тоже вместе. Второй семестр третьего курса — это какой-то лютый ад, полное погружение в профильные дисциплины и тонны нового материала, который ни в коем случае нельзя просто проскочить, не уяснив. Зачёты и экзамены в конце семестра тоже обещают быть жаркими. Но всю неделю Чимин готовится не только к зачётам. Он выясняет, что можно брать с собой на длительное свидание, узнаёт, что из продуктов — почти всё, кроме алкоголя или напитков в стеклянной таре. Можно взять еду, одежду, предметы гигиены. Это просто праздник какой-то! Узнав, что в комнате есть ещё и мини-кухня, Чимин тщательно упаковывает заготовки на три дня, а в пятницу, во второй половине дня перед выездом готовит огромный контейнер лапши с гребешком и креветками. Стейк довезти сложнее, но большой кусок мяса в вакуумной упаковке он тоже с собой берёт. В крайнем случае, его можно просто хорошенько прожарить на сковороде. «Скоро увидимся! ^^», — пишет он Намджуну, выезжая, выдерживает долгую дорогу и не менее долгий досмотр. Его уже знают в лицо, ему улыбаются и спрашивают, как жизнь, но продукты и прочие вещи всё равно досматривают очень тщательно, даже лапшу заставляют открыть и перемешать. — Это вкусно, можете немного попробовать, — улыбается Чимин. Приветливый охранник воздерживается от щедрого предложения, лишь посмеявшись. Комната, в которую приводят посетителя, отличается от той, в которой был Тэхён, Чимин ведь выяснил у него все подробности, что там было. Видимо, официальное свидание (пусть и за определенную сумму, потому что по документам Чимин приезжает, как младший кузен Намджуна), всё-таки гораздо продуманнее и удобнее. Дожидаясь своего мужчину, Чимин с любопытством осматривается, заглядывает в душевую, расставляет на полочке шампунь и гель для душа, проверяет, есть ли вся необходимая посуда на мини-кухне, находит всё, что нужно, успевает разложить большую часть еды на полках в небольшом холодильнике и накрыть на стол у окна, разогрев лапшу в микроволновке. Да, здесь есть и окно. Пусть на нём решётка, но плотные шторы скрадывают этот суровый факт. Чимин не хотел брать с собой учебники и конспекты, но всё-таки взял, вдруг появится желание позаниматься с Намджуном, тот ведь так интересно и доступно объясняет сложные вещи! Взял он и книги: ту самую, которая так понравилась Намджуну у него, но он не успел дочитать. И ту, которую читает сам, толстенный «Шантарам», до которого всё никак не доходили руки. Читать её оказалось интересно, но местами — очень тяжело, потому что описания заключения главного героя вынимают из Чимина всю душу. В этой комнате есть телевизор, пусть и маленький, но Чимин включает его, пока ожидает Намджуна, находит музыкальный канал и чувствует себя почти как дома. Лязг двери в этой обстановке звучит инородно, слишком резко. Но улыбка Намджуна — родная, привычная, как и его руки. Он притягивает к себе Чимина, утыкается носом в его макушку и ласково шепчет: — Здравствуй, кузен. — Охранник сказал, что я больше тяну на твоего племянника, — тихонько смеётся Чимин, обвивая руками за талию. Жмётся к широкой груди, но скоро поднимает голову и сияет глазами. — Здравствуй, Намджунни… Приподнимается на носочках, целует в губы как-то игриво, а потом раздевает мужчину, начиная с рубашки. Сразу. Он же узнал, что сюда можно принести ещё и одежду, вот и озаботился отличной футболкой (в которой поместится вместе с Намджуном, да ещё и место останется), и лёгкими льняными брюками. — Какое блаженство, — Намджун в обычной одежде даже спину иначе держит, словно на плечи не давит тяжкий груз. — Спасибо, родной. Он тянет Чимина на диван, это самое первое, самое важное, что нужно сделать прямо сейчас — подержать в руках, обнять, вспомнить, как надо прикасаться — это куда важнее, чем щекочущий ноздри запах вкусной еды. — Тебе очень идёт, — мурлычет Чимин, устраиваясь на его коленях со всем комфортом и водя ладонями по плечам. — Я думал, эта неделя никогда не закончится, так соскучился! На нём самом тоже футболка, той же фирмы, что на Намджуне, правда, поменьше размером и белая, как и хлопковые шорты, в которых совсем не жарко и удобно. Переоделся сразу, как пришёл. — Я тоже, время тянулось очень долго, — соглашается тот, трогая губами веки Чимина. — Но самым долгим было сегодняшнее утро, когда приходилось отсчитывать часы и минуты... — А теперь хочется, чтобы время остановилось, — парень жмурится, жмётся плотнее, обнимая за шею, скрещивая руки за сильной спиной. — Поцелуй меня! — не просит, требует, дразняще облизнувшись. Намджун целует раньше, чем Чимин договаривает, неторопливо, но настойчиво, уверенно, вспоминает губами и языком вкус чужого, но уже такого родного рта. Намджун любит поцелуи; эти прикосновения, которые в его глазах ценны и как прелюдия к чему-то большему, и как самостоятельное, отдельное удовольствие. Целовать Чимина — удовольствие особое, оно сразу побуждает сердце биться громче и сильнее, а руки — сжаться за гибкой спиной. Губы податливо приоткрываются под чужим напором, по спине под руками Намджуна бегут мурашки, отчего Чимин изгибается сильнее, прижимается грудью к груди, так, что даже дышать сложновато. Чимин целуется долго, игриво, сладко. Он взял с собой и книги, и учебники, и даже настольные игры, им тут предстоит провести вместе целых два полных дня и две ночи, но если большую часть времени они просто будут вот так целоваться, Чимин ничего не скажет против, даже не подумает сказать. Возможно, не будь у них того утра в его квартире, всё было бы более прилично, может быть, парень смущался бы, боялся, что два дня — это слишком много. Но когда он знает, какой Намджун на вкус, как он пахнет, как приятно быть с ним на самом пределе близости, два дня — это чертовски мало. Один он бы точно оставил под такие поцелуи. — Да, вот так, — Чимин прижимается лбом ко лбу и облизывается в послевкусии, когда поцелуй заканчивается. — Давай поужинаем? Ты, наверное, голодный? — Очень, — соглашается Намджун, глядя на него тёмными глазами. И встряхивает головой — Чимин же его не о том спрашивает. — Ты прав, давай поужинаем. Хорошие манеры в него вбивали с детства. Невежливо тащить человека в постель, не покормив его. Хотя даже ужин организовал Чимин. — Очень хочется съесть меня? — дразняще смеётся тот, слезая с колен, за руки утягивая за собой к накрытому столу. Хорошо, что он додумался накрыть миску лапши тарелкой — та ещё не успела остыть. — Хотя бы немного попробуй, я старался. Чимин усаживает Намджуна за стол, подаёт ему тарелку, наполнив её ароматным домашним блюдом, садится напротив и тут же вскакивает — он же взял с собой ещё и безалкогольное пиво в банках, поставил охладиться. Разрешили пронести, конечно, оно же безалкогольное. — Вот, держи, — протягивает банку, вернувшись на место. — Приятного аппетита? — А сам? Тебе тоже нужно поесть, — Намджун не начинает есть, пока Чимин и себе не наполняет тарелку. — Приятного аппетита. Он пробует и прикрывает глаза от удовольствия, дело ведь и не в том, что домашняя еда не сравнится с тюремной даже в те дни, когда последняя вполне съедобна. Еда, приготовленная не для кого-то абстрактного, а для тебя — самая вкусная. Намджуну нравится всё: запах, вкус, баланс специй — и больше всего Чимин напротив. — Как там Хоби? — интересуется парень, собираясь за ужином рассказать о том, что страшно рад за них с Тэхёном, что они помирились и даже решили встречаться. — Усердно тренируется, чтобы носить Тэхёна на руках, — улыбается Намджун. И признаётся: — Волнуюсь за него. Не знаю, что у них получится, они оба такие… травмированные. Но, мне кажется, если с кем-то у них что-то и выйдет, то друг с другом. А как семья Тэхёна пережила его побег сюда? — Старший брат ничего не знал, пока Тэхён ему не признался, уже после того, как приехал домой. Но даже до этого признания Сокджин так злился, что чуть не запретил им видеться. Ты прав, они оба травмированные, но Тэхён… — Чимин вздыхает в сторону. — Он быстрее откажется от родного брата, чем от Хоби, как мне кажется. Вроде бы они поговорили, тот перестал злиться, но я сам не знаю, что из этого выйдет. Я бы очень хотел, чтобы они с Хоби больше не ругались так, но сам понимаешь, повлиять на это нельзя, только поддерживать в трудную минуту. Чимин наматывает лапшу на вилку и добавляет, прожевав: — Слушай, Намджун, ты же тоже видел то, что я присылал тогда? Что ты думаешь? Я знаю Хосока только по рассказам Тэхёна и пару раз видел его на экране. Но ты-то с ним живёшь уже столько времени! Мне кажется, что он вообще не виноват… Ну, может быть, частично, в том, что… Они просто закопали тело и решили, что их не найдут. — Видел, — кивает тот. — Только мы с Хоби об этом ещё не говорили. Мне кажется, ему нужно время, чтобы это осознать, а он сейчас пытается спрятаться от этих кадров в своих новых ощущениях. Знаешь, если бы он не рассказывал, что этого парня нашли с его ремнем на шее, я бы решил, что тот просто умер от передозировки. Там как-то всё этому способствовало. Но в изнасилование я не верю. — Вот и я не верю, — поддерживает Чимин. — Мы же с Инкаем вместе учились, пусть и не особо общались, но я слышал, как о нём отзывались ребята. Я никогда не афишировал того, что мне самому нравятся мужчины, поэтому приходилось делать круглые глаза и принимать такой вид, будто я страшно удивлён тому, что кто-то в нашей группе с ними спит. А ведь он этого вообще не стеснялся. Понятия не имею, почему Хосок со слов Тэхёна видел в нём эдакую невинность, ей там совсем не пахло! Ну да, маленький, даже меньше меня, необычный, но к девушкам переночевать он точно не просился. И я всё никак понять не могу, даже если Хосок его задушил, то за что? Понимаю, что он не помнит, что наркотики — зло, но мотив какой? У всякого убийства есть мотив… Ты, кстати, никогда ничего не пробовал? Это просто любопытство. — Ничего крепче марихуаны, — признаётся Намджун, потому что врать Чимину невозможно. — Это был выпускной класс. Мне казалось, она на меня вообще не подействовала, но отец сразу понял. Через пару дней он отвёз меня в наркологическую клинику и спросил, хочу ли я закончить так же. Наверное, психологи бы сказали, что это была ужасная травма для ребёнка, мне потом увиденное снилось несколько месяцев, но больше я даже не думал о таком. Он усмехается своим воспоминаниям и возвращается к основной теме беседы. — Никогда не знаешь, что в чужой голове, и я всегда далёк от того, чтобы вешать на людей ярлыки. Может быть, он был просто очень раскованный, может быть, его внутреннее чувство свободы не терпело молчания в таком вопросе как самоидентификация и восприятие окружающими. Но я почитал в интернете об этом деле, журналисты настроили и общественное мнение, и, полагаю, суд присяжных, таким образом, что убитый в их глазах выглядел нежным нетронутым цветком. А вот по поводу мотива… Ты не прав. Мотива вполне может и не быть. — Я не рассматриваю состояние аффекта или убийство по неосторожности, — отзывается Чимин, вынимая под столом ноги из мягких тапочек, которые тоже привёз из дома. А потом скользит ступней по колену Намджуна и внутренней части бедра. Он ничего не может поделать со своими ногами. Когда этот мужчина так логично, чётко и красиво говорит, Чимин заводится только от этого. Во время телефонных разговоров приходилось лишь вздыхать, но сейчас у него есть возможность прикоснуться — и он не собирается ей пренебрегать, даже несмотря на то, что они всё ещё едят. — Или ты подразумеваешь что-то другое? У него даже голос меняется при этом, но лицо едва ли выглядит как-то иначе, разве что глаза — в них блестят озорные искорки, пока пальцы ноги подбираются всё ближе к паху. — Разные наркотики дают разные эффекты, — объясняет Намджун, шире расставляя ноги и не препятствуя. — Они могут, в том числе, вызывать бесконтрольную агрессию. Или галлюцинации. Кто знает, кого или что Хосок мог видеть на месте Инкая? Может быть, чудище из детских кошмаров? Это сейчас уже не выяснить, да и для суда это не имеет значения. — О, — Чимин делает глоток из своей банки, — об этом я совсем не подумал! Наверное, я никогда всерьёз не изучал тему влияния наркотиков на человека. Все мои познания в этом сплошь поверхностные, меня никто никогда не водил в клинику, у меня не было друзей, кто бы этим занимался, просто всегда был какой-то внутренний иррациональный страх… Я просто избегал этой темы, боялся и избегал. Он поднимает и вторую ногу — так удобнее приподнять край футболки Намджуна, не глядя, зацепить пальцами и пощекотать низ его живота. Эту ногу Намджун ловит, также не глядя, обнимает ладонью за пятку, поглаживает длинными пальцами свод ступни. — Не щекотно? — на всякий случай уточняет, потому что совсем не хочет причинять дискомфорт. А вот размять эти прекрасные ловкие ступни очень хочет. — Я тоже не то чтобы специалист, просто читал об этом, — продолжает он. — Только я вот ещё о чём подумал… На том видео, где Хоби выходит из палатки, ремня на нём уже, кажется, нет. Видео не слишком чёткое, но мне кажется, что он выходит без него. То есть, его мог взять любой из присутствовавших. Чимин откидывается на спинку стула, делая ещё один глоток и выдыхает тихий стон, прижмурившись. — Очень приятно, Намджунни… Совсем не щекотно… Так приятно! — нужно сделать ещё пару глотков, чтобы собраться с мыслями. — На том видео он вообще в одних шортах, — вспоминает Чимин. — Какой уж там ремень! — Да, и шорты не того кроя, чтобы ремень там мог бы быть, — соглашается Намджун. Он ведёт пальцами по ступне, ласково сжимает её с боков, разминает пальцы и сам едва не урчит от удовольствия. — Я не утверждаю, что это сделал кто-то другой, но такой вероятности вообще нельзя исключать. — Может, тебе стоит поговорить с ним об этом? Что было утром? — Чимин смотрит на него через стол, не отрываясь, тот мешает и Чимину очень хочется, чтобы они переместились куда-нибудь на диван, а лучше — на кровать, чтобы продолжить этот разговор уже там. Он смотрит пристально, просяще, а на каком-то прикосновении сладко охает, запрокидывая голову. Намджун быстро отправляет в рот последнюю лапшу и соглашается: — Обязательно поговорю. Вся эта ситуация вызывает много вопросов. Но сейчас давай сделаем так… Он встаёт из-за стола, подхватывает Чимина на руки и несёт его на кровать. А там снова ловит его ступню и подносит к своим губам, обнимая ими маленькие пальцы. От этого Чимин стонет в голос, распластываясь по кровати, по той ноге пробегает сладкая судорога, а чуть позже с губ срывается весьма неожиданное заявление: — Нифига себе, как я… Сейчас… Чуть не… — он распахивает глаза и смотрит на Намджуна. — Родной, я тут… Решил тебя удивить… Но это… Слишком сильно. Можешь снять с меня шорты? Пожалуйста? — Могу снять с тебя всё, — щурясь, обещает мужчина, и делает: у него слова не расходятся с делом. Отпускает ногу ненадолго, стягивает футболку, целуя ключицы, и тут же снимает шорты, оглаживая стройные ноги. На губах Чимина застывает новый стон, а на лице почти что смущение, когда закидывая на плечо Намджуна левую ногу и максимально приподнимая бёдра, он просит: — Вытащи, пожалуйста, слишком много ощущений… Конечно, он не ехал сюда с анальной пробкой, не доехал бы, но пока ждал Намджуна — вовсю готовился. На губах Намджуна затихает восклицание, когда он смотрит на это. — Ты… Тебе удалось, — хрипло шепчет он, — меня удивить. Он бы полюбовался ещё, но осторожно, бережно — признаться, Намджун впервые сталкивается с такой игрушкой так близко — вытаскивает пробку, чтобы тут же заменить её своими пальцами. — Господи, Чиминни, какой ты горячий… — Не… Знаю, как мне это вообще… В голову пришло! — словно оправдывается тот, выгибаясь дугой. — Но… если получилось… Удивить… Значит, не зря? — и хрипло смеётся, а потом вновь запрокидывает голову — этот стон полон какого-то облегчения, потому что Намджун не счёл, что Чимин сошёл с ума, приготовив ему подобный сюрприз. И пальцы внутри ощущаются гораздо приятнее, чем тяжёлый металл. — Расскажи, что ты при этом чувствовал? — низко спрашивает Намджун, глядя потемневшими глазами, зрачки совсем затопили радужку. — Что ты чувствовал, сидя напротив меня и лаская меня своими ногами? Он целует колено Чимина почти невинно, но внутренней стороне бедра достаётся уже жгучий быстрый поцелуй, целая россыпь таких поцелуев. — Что ты… уже… Во мне? — выдыхает тот, жмурится, действительно смущается, розовея щеками. Как в нём это сочетается — большая загадка. Чимин приподнимается на локте, тянется к свободной руке Намджуна, его затапливает желанием ощутить пальцы везде, насладиться ими за всё то время долгого, томительного ожидания этой встречи. — Сидеть у тебя на коленях и целоваться тоже было очень… Интересно, — успевает сказать Чимин перед тем, как обхватывает указательный и средний своим жадным ртом. — Маленький чертёнок, лис ты хвостатый, — ласково ворчит Намджун. — Я его глазами пожираю, а он уже начал удовольствие получать! Но в его голосе — ничего, кроме весёлой ласки, отчего Чимин игриво хихикает в его ладонь, отрываясь от своего занятия, потому что невозможно же ласкать языком пальцы и смеяться одновременно. — Наконец-то ты понял, с кем связался, да, родной? — урчит он, отсмеявшись. А затем размашисто вылизывает ладонь и все пальцы Намджуна — там есть, где развернуться. — Что уж поделать? Время вспять не вернуть, — сокрушается Намджун, но ямочки сводят на нет все слова. А тихий сладостный выдох говорит о его удовольствии от происходящего куда красноречивее. Чимин что-то урчит ему в ладонь, там что-то про смазку, которая даже не под подушкой, а рядом с ними, выпавшая из кармана шорт. Тянет Намджуна к себе, на себя, нетерпеливо расстегивая пуговицу на льняных брюках, а потом запускает туда руки, обхватывает член ладонями и скулит: — Как же я соскучился!.. У Чимина нет какой-то нездоровой привязанности к членам, у него дома даже игрушек нет подобной формы, ему вовсе не нужна эта часть тела без весомого приложения в виде всего остального мужчины (когда он снимает сексуальное напряжение сам, то ему достаточно лишь собственных рук). Но с Намджуном его явно уносит, он признаёт эту зависимость, пропадает в ней. Чимин ласкает его руками и упивается этим, впитывает каждый вздох Намджуна, каждую эмоцию на его лице, а когда ему становится мало, ныряет вниз, как в море, проезжаясь спиной по кровати и тормозя губами прямо в бедро. Возбуждённый член Намджуна он тоже хочет взять сегодня всем, чем только может. Сейчас — уже ртом, удивляя способностью захватить сразу и целиком, глубоко в горло, до предела, не закашлявшись. Смазка, в конце концов, подождёт, Чимин достаточно растянут, чтобы ему потом не было больно. Намджун едва не воет, оказавшись в плену его рта. Какие боги создали это совершенство, неужели Чимин родился обычным человеческим ребёнком? Как вообще можно выдержать, когда от его ласк кровь магмой плавится, норовя сжечь Намджуна дотла? Он едва сдерживается, чтобы не быть грубым, удержать всё животное, неистовое в себе, внутри. Страсть никогда не равнялась грубости. Чимин умело и горячо доводит его почти до предела, но вовремя останавливается и дразняще, почти невесомо целует бёдра и живот, ласкает кожу выдохами, кончиками пальцев, заигрывает с головкой языком, мурча от возбуждения, а потом ползёт обратно, медленно, покрывая поцелуями всё тело, докуда дотягивается, оставляя при этом Намджуна без футболки. — Пожалуйста, возьми меня, как ты хочешь? — просит, ухватившись за его шею и едва не повиснув на ней. — Возьми, Намджунни… Тот целует, жарко и настойчиво, а потом опрокидывает Чимина на подушки, чтобы склониться к его бёдрам, мазнуть губами по члену и выцеловать, вылизать каждое щупальце медузы. Намджун ласкает каждую линию татуировки, длит эту ласку, сладко жмурясь и от бархата кожи под губами, и от реакции Чимина. До смазки он всё же добирается, щедро льёт её на пальцы, не глядя, и продолжает ласкать внутри, не останавливая нежных и жгучих поцелуев на бёдрах. У Намджуна, кажется, тоже появилась зависимость — от Чимина, что настолько страстно его хочет, не стесняясь этого показать. Тот и податлив, и неистов одновременно. Поцелуи Намджуна едва не выбивают искры, Чимин еле сдерживается, чтобы не разлететься вспыхнувшим феерверком. Пальцы внутри не встречают сопротивления и не приносят никакого дискомфорта. Чимин страстно желает Намджуна, но и сам купается в его желании. Ему всегда нравилось быть желанным, видеть тёмное пламя в чужих глазах и являться его причиной. Наверное, с кем-то прочим это не было так волшебно и правильно. Намджун — чертовски умный, рассудительный, человек с сильными руками, но добрым сердцем. Он действительно думает о других порой больше, чем о себе, это Чимину и понятно, и близко, но всё равно это восхищает. В том, что Чимин приезжает к нему, готовит для него, отдаётся ему так искренне и безответно, много причин, одна из которых — яркая влюблённость Чимина в этого человека, яркая и живая. Но ещё Чимину страстно хочется, чтобы Намджун забывал с ним о своём заключении, забывал, как о странном сне, растворяясь в их чувствах, возвращаясь к себе живому и свободному. Чтобы он не чувствовал одиночество — яд для всякой тонкой душевной организации. Чтобы он чувствовал, какой он на самом деле: сильный, желанный и свободный. Даже если это всего пара дней несколько раз в год, не беда, жизнь многих людей на воле скучна и однообразна, в ней не так много ярких моментов. Чимин очень хочет, чтобы в их с Намджуном бытии они были. Он будет раскрашивать их всей доступной палитрой. Он сам благодарно забирает всё, что Намджун отдаёт ему — и возвращает больше, с лихвой. Стоны то нежные, то высокие, просящие, то надрывные, то тихие, почти умоляющие о большем. Чимин просит о большем: шёпотом, взглядом, руками. Он хочет захлебнуться удовольствием под тяжестью чужого тела. Ласкает волосы Намджуна, прихватывает, сжимает и тут же ослабляет хватку. Его бёдра — чувствительные, мягкие, округлые — созданы, чтобы их целовали, не пропуская ни одного сантиметра, чтобы сжимали руками, оставляя отпечатки страсти на нежной коже. Они созданы дрожать от удовольствия, как и созданы его дарить. Чимин — ласковый и тёплый, он солнечный и заботливый, в большинстве случаев он идёт по жизни с лёгкостью, с улыбкой на губах и завидной стойкостью к любым неурядицам. Но в постели он действительно чертёнок, провоцирующий, дерзкий, раскованный. — Родной… Подожди, подожди секунду, — просит он короткую паузу. А когда переворачивается на постели, сам, без помощи Намджуна, тот, наверное, снова слегка удивлён. Чимин поднимается на колени и сам же разводит свои ягодицы, открывая взору самое интимное, готовое ко всему. И тогда у Намджуна вряд ли остаётся хоть какое-то сомнение в том, что для Чимина в их отношениях будет что-то неприемлемое. Тот покажет Намджуну всё, что может. Отдаст ему всё. И с наслаждением вытянет из него всю душу, чтобы обладать ей единолично и никому никогда не показывать, как единственно ценное в этом мире сокровище. Когда Чимин жмурится — перед его глазами пляшут огненные звёздочки, а под взглядом Намджуна он и сам пылает, как та звезда, что действительно очень горячая, если подлететь к ней слишком близко. — Пожалуйста, пожалуйста, — шепчет этот чертёнок, удерживаясь, чтобы не сгореть от того, что творит. И терпеливо ждёт проникновения. Намджун размашисто проводит языком меж ягодиц и снова укладывает его на спину — он хочет, чтобы Чимин обнимал его всем собой. Он ещё сдерживается, когда входит в него, придерживая рукой бедро, когда слепо жмётся губами к морскому коньку, когда жарко дышит в шею. — Обними меня, — просит он за мгновение до того, как эта сдержанность опадает шелухой. С Чимином можно только так — искренне, с ним нет места недомолвкам, молчанию или каким-то негласным табу. Намджуну с ним хочется всего и сразу, нырять с ним в океан удовольствия, парить над облаками, сплестись воедино на этой кровати… — Целый мир в тебе, Чиминни, — шепчет Намджун и целует, словно лёгким прикосновением пёрышка к губам, в противовес чётким ритмичным движениям бедёр. Искры в ярких глазах лишают разума, жажда обладать и вознести к звёздам — единственное, что заставляет дышать. Он удерживается на одном предплечье, пальцами этой же руки лаская загривок Чимина, второй придерживает под бёдра. Они сплетены друг с другом, как две лозы, слиты, соединены; ритм сердца — и тот общий. Жаль, что нельзя отрезать хоть маленький кусочек от этого пропитанного взаимным удовольствием воздуха, чтобы сложить куда-нибудь в баночку и дышать им, когда вдруг станет грустно. Чимин глубоко дышит сейчас, наполняя себя, как сосуд, не отрывая от Намджуна взгляда. Как же он любит этот момент, когда в глазах видно всё, до самых глубин. Говорить при этом сложно, будто словом можно нарушить какой-то магический ритуал. Но Чимин всё равно тихо признаётся на длинном выдохе: — Я люблю тебя, Джунни!.. Его ноги крепко скрещены за спиной, а руки удерживаются за шею; если Намджун приподнимется, Чимин будет висеть на нем, как маленькая обезьянка. Ему так хорошо: от их близости, от признания, ему так легко и хорошо, что Чимин улыбается, да почти смеётся от удовольствия. Намджуна пронзает этими словами навылет. Он не может произнести ни слова, он отвечает долгим взглядом, в котором любви хватит на средних размеров провинцию. Он отвечает отчаянным поцелуем. Отвечает восхищённым и благодарным стоном. И Чимин вторит ему, вторит в самые губы, подмахивая бёдрами, затягивая в самый долгий поцелуй, в конце которого их обоих омывает одновременной, огромной волной наслаждения, от которой так жарко, что хочется снять с себя кожу, от которой ещё долго не получается отдышаться, и которую точно не назвать обычной разрядкой — Чимин знает разницу, с тем, кого так любишь, это уже не Мальдивы. Это настоящий рай, на земле есть красивые, райские места, но с настоящим им всё же не сравниться. — И я тебя люблю, — ласково шепчет Намджун, падая на спину и перекатывая парня на себя. — Чиминни, мой прекрасный чертёнок, душа моя… Тот нежно жмётся к сильному плечу и снова улыбается, обнимает Намджуна и рукой, и ногой, по большей части лёжа на нём, а не на кровати — и отлично помещается, ему очень удобно. — Мне так хорошо с тобой, — мурчит он, не собираясь пока никуда вставать, мыться, убирать еду, искать телефон, чтобы показать Намджуну пару красивых роликов, которые снял для него, пока никуда вставать вообще не хочется. Это безумно приятно — лежать, обессилев, на любимом человеке и наслаждаться его близостью. Намджун слепо вырисовывает узоры подушечками пальцев на его спине — то ли формулы пишет, то ли стихи; эти ласкающие прикосновения расслабляют, почти гипнотизируют, останавливают мгновение. — Мне тоже, — выдыхает он. — Хорошо и счастливо. Это такое яркое, чистое ощущение. — Моя мама в первый год моей жизни посадила на нашем участке сакуру, — негромко рассказывает Чимин. — Она очень долго приживалась и почти не цвела, только когда мне было лет семь, она наконец порадовала нас буйным цветом. Тебе нравится сакура, Джунни? Я бы хотел однажды посмотреть на неё с тобой… — Нравится, — улыбается тот. — Я люблю цветение деревьев: и сакуры, и сливы, и яблони. Нежные лепестки и столь же нежный аромат в ещё прохладном, но полном синевы небе. Краткий миг утончённой красоты перед грядущим буйством зелени и запахов. Мы обязательно посмотрим на неё вместе, — обещает он. — А горы? Ты любишь горы? — продолжает Чимин. — Давай как-нибудь сходим с палаткой и встретим рассвет в горах? — Сходим, — уверенно говорит Намджун. — И съездим к морю, где ты будешь плавать ловкой рыбкой. И в Японию тоже, полюбуемся на красные клёны. — Обязательно, — соглашается Чимин. — Кстати, родной, а что значит твоя татуировка? — он ведёт кончиками пальцев по цифрам на рёбрах. — Номер моего батальона в армии, — тот улыбается от щекотки. — Его можно было дополнить номером группы и собственным. Но я решил остановиться на этом. Нас там было не так много… Знаешь, для опознания может пригодиться. — Не надо, чтобы пригождалось, — фырчит Чимин, но тут же предлагает: — А давай как-нибудь сделаем парные татуировки? Можно совсем маленькие? У меня ещё много на мест на теле, где можно было бы что-нибудь набить. — Так уже и не пригодится, а во время службы всякое могло случиться, — усмехается Намджун. — Может, попробуем начать с парных браслетов? Или других украшений? Но он согласится, конечно, мысль об этом уже греет сердце. — Это ведь делал Хоби, да? — Чимин тянется к его запястью и браслету на нём. — Можно попросить его сделать нам парные, я с удовольствием буду носить. Мне нравится фактура дерева, его очень приятно трогать. Он перебирает синие бусины и довольно жмурится, лаская и руку Намджуна, тыльную сторону ладони, его красивые длинные пальцы. И почти незаметно для себя самого погружается в мягкий, сладкий сон, где держит Намджуна за руку, так что их запястья соприкасаются. Во сне Чимин знает, что там у них уже есть одинаковые татуировки. Он знает, что они долго выбирали их вместе — и остались довольны результатом. Казалось бы, это просто чернила, нанесённые под кожу иглой, но даже в простых чернилах может быть особенный смысл. Чимин старается проживать свою жизнь легко и счастливо, но когда ему так хорошо не только с самим собой, но и с другим человеком — это настоящее чудо. С Намджуном ему тепло, безопасно и легко. С Намджуном хочется быть рядом. Открывать вместе с ним что-то новое, наслаждаться простыми вещами, обсуждать книги, любоваться цветами, засыпать в одной постели в его руках, встречать рассветы, считать звёзды, плавать в море, смеяться над забавными фильмами, целоваться и любить друг друга до изнеможения. Чимин пахнет всем этим: лёгкостью, желаниями, планами. И свободой. Намджун слушает его тихое дыхание на своей коже, медленно поглаживая по спине. Чувство умиротворения накрывает его как одеялом. Чувствовать себя живым, нужным и строить совместные планы с Чимином оказывается невыразимо приятно, и Намджун верит, что они сделают всё из намеченного — и многое другое, о чём пока даже не задумываются. Он выйдет отсюда и они будут вместе. Намджун уже не так молод, чтобы обещать себе «навсегда», но очень надеется, что надолго. Но пока у него впереди ещё долгие тоскливые дни, недели, месяцы здесь, когда они будут скучать, писать друг другу, обмениваться сообщениями, звонить… Намджун обрывает эти мысли. Сейчас у них впереди два прекрасных дня и один вечер, когда они рядом — и они посвятят это время друг другу. Будут любить друг друга, разговаривать, играть в го, читать вместе книги и держаться за руки. Прямо сейчас Чимин с ним — и Намджун наслаждается каждым моментом.