Солнечная улыбка убийцы

Когда Сокджин возвращается в их с Юнги спальню, тот откладывает планшет и потягивается всем телом. — Думал, не дождусь тебя, — улыбается он. — Фильм запустил какой-то… Как поговорили, милый? — Продуктивно, — Сокджин укладывается рядом и обнимает поперёк груди. — Узнал очень много нового. Например то, что Чимину не стоит так уж доверять. Тэхён спал не у него, а в колонии… А ведь как убедительно он врал! Ну и как с этим бороться, а? — Не знаю, — Юнги целует его волосы. — Оба они хороши, конечно, со своими секретами. Но хоть признался. — Да, если бы я узнал об этом как-то иначе, было бы хуже, — фырчит Сокджин. — Представляешь, он настолько боялся даже меня, что подозревал меня в убийстве той твари… — тихонько говорит он. — Вот это у меня в голове вообще пока не укладывается. Юнги нежно гладит его лицо кончиками пальцев, и успокаивая, и в который раз за то время, что они вместе, удивляясь красоте. — Хорошо, что вы так откровенно поговорили, — шепчет он. — Не все открытия приятны, конечно, но то, что он смог тебе об этом рассказать, очень хорошо. Мне тоже нужно тебе кое в чём признаться. Его взгляд становится серьёзным и виноватым разом, когда он произносит: — Я знал, что Тэхён не у Чимина. Понял это поздним вечером. На фотографии были его часы, а он уехал в больницу без них. Я позвонил Чимину и он признался, где они. — Что? — Сокджин медленно поднимает голову с его плеча. — Ты знал? Но почему… Ты не сказал мне? В его красивых глазах плещется беспокойство. — Я не хотел тебя волновать, ты только начал успокаиваться, ушёл в ванную, — Юнги говорит очень быстро, когда нервничает. — Я поговорил с Чимином и решил, что они вдвоём контролируют ситуацию. Сокджин, даже если бы мы выехали немедленно, к концу пути ты бы взвинтил себя настолько, что разнёс бы там всё. И это было бы глубокой ночью. Никто бы нас не пустил, никто бы не ответил на наши вопросы. — Мин Юнги, ты… — Сокджин роняет голову обратно и замирает, глубоко дыша, заставляет себя не произносить каких-то обидных слов на эмоциях. — Не делай так больше, пожалуйста. Говори мне сразу. Не нужно держать меня в неведении. В твоей власти успокоить меня в любой ситуации: объятиями, поцелуями и словами. Ты очень хорошо это умеешь. Но, прошу тебя, всё, что касается Тэхёна или наших отношений, я хочу знать сразу. Без оправданий. — Да, я обещаю, — Юнги ловит его руки и целует, извиняясь. — Прости, пожалуйста, за это. Я знаю, как важен для тебя Тэхён, я не должен был сам принимать это решение… Прости… Он ведь даже в серьёзные разговоры между братьями никогда не вмешивается. Только иногда парой слов останавливает, если братья увлекаются. — Надо же, — Сокджин жмурится от его поцелуев. — Первый промах за всё время наших отношений. А я всё думал, ну когда же это случится, а сейчас даже скандал закатить не могу! Он прижимает Юнги к себе крепко-крепко. — Всё в порядке, не переживай. Я понимаю твои мотивы и не могу сердиться. Но, наверное, мне стоит купить какие-то витамины для нервной системы, чтобы ты не боялся за неё. — Нам обоим, они нам ещё точно понадобятся, — соглашается Юнги. Напряжение от собственного молчания, что он сам приравнивает ко лжи, мучавшее его почти сутки, наконец отпускает. Даже благополучное возвращение Тэхёна и прогулка с Сокджином не помогли до конца от него избавиться, а сейчас оно истаивает по капле, расслабляет напряжённые пальцы, сведённую шею. — Милый, — губы Сокджина скользят по шее. — Скажи, а моё… Волнение за младшего брата — это достоинство или недостаток? — поцелуи тёплые, лёгкие, но чувственные, особенно под ухом, в том местечке, где слегка щекотно, но так приятно. Где под светлой кожей бьётся тонкая жилка, которую обязательно надо «послушать» губами. — Достоинство, — не задумываясь, отвечает Юнги. — Я с самого начала был тронут тем, как нежно ты любишь брата, как заботишься о нём… Это всегда мне очень импонировало, ваши тёплые чувства, ваша связь. А то, что ты волнуешься, это объяснимо и понятно. Он тихонько стонет, изгибая шею, подставляясь под поцелуй. — Но рано или поздно тебе придётся ослабить контроль, любимый. Тэхён растёт, он уже не мальчик. — Да уж, — фырчит Сокджин, стягивая с него одеяло, планируя не ограничиться одной лишь шеей в процессе этих тёплых ласк, сопровождающих разговор. — Целуется с заключенным в колонии, встречаться с ним начал… Растёт. Наверное, он так легко и без скандала воспринял ситуацию с Юнги и его молчанием насчёт вчерашнего, потому что сам поступает точно так же с родителями, держа их в блаженном неведении о том, что случилось с их младшим сыном, как он живёт и с кем дружит. — Даже целуется? — изумляется Юнги и прикусывает губу, удерживая полный предвкушения стон. Сколько ночей уже проведено вместе, сколько ласк было меж ними, а он всё ещё сразу же вспыхивает, стоит Сокджину начать его целовать. — Да, это даже хорошо, пусть целуется, это важно, — тот спускается губами по телу, задирая футболку Юнги до самого подбородка, удерживает её рукой, лаская языком тёмные соски, вылизывая медленно, неторопливо, с наслаждением. Животу Юнги тоже достаётся хорошая порция ласк, его бёдрам и выступающим косточкам, а потом Сокджину всё сложнее продолжать разговор, потому что с явным возбуждением любимого обязательно нужно встретиться губами и языком, обхватить головку с тихим довольным мычанием и запустить глубже, плотно обняв губами. Это Сокджина успокаивает не меньше, чем долгие поездки на Kawasaki. Ощущения, конечно, очень разные, но эффект точно одинаковый. Юнги всегда спокоен, уверен, точен, он никогда не повышает голос, но в постели разрешает себе быть громким. Он всегда кусает губы в начале, но потом отвечает на каждое прикосновение рождающимися в груди звуками, восхищенно стонет и шипит под губами Сокджина, комкает простынь рукой, пока второй невесомо нежно перебирает его волосы, отводя их от лица. Когда они закончили с ремонтом в этой квартире, то даже проводили эксперименты, проверяя звукоизоляцию на «прочность», клали телефон по всем углам, включая запись — и не слышали ни звука из спальни, в которой очень старались быть максимально громкими. Для Сокджина очень важно, чтобы младший брат спокойно отдыхал в своей комнате, не имея представления о том, что происходит за дверью спальни старших. И не менее важно слышать такие звуки от Юнги, упиваться ими, наслаждаться, как самой гармоничной и прекрасной музыкой на свете. Сокджин умело и жадно ласкает его ртом, забывая обо всём в процессе; один из самых неприятных ранее, до знакомства с этим человеком, способов дарить ласку стал с Юнги одним из самых любимых, желанных и ни разу не надоевших. Наверное, однажды Сокджин всё-таки решится на маленькое безумие и сделает это прямо в кабинете Юнги посреди рабочего дня. Так быстро и так незабываемо, что они ещё долго не смогут без улыбки смотреть на стол, под которым Сокджин очень постарается устроиться с комфортом и не биться головой о столешницу. Но он уверен, что заботливые руки Юнги не дадут ему удариться, как бы упоительно он при этом не ублажал его. Но пока Юнги гладит его щёку, привлекая внимание, и хрипло спрашивает, облизывая пересохшие губы: — Возьмёшь сегодня? Он любит долго нежить Сокджина в объятиях, пить его стоны, смотреть, как светится его лицо, когда Юнги неотвратимо подводит его к пику удовольствия — но не меньше любит отдаваться ему. Это не уступка мужественности партнёра, это потребность, столь же сильная, как и любить его. Сокджин не может отказаться от этого предложения. С Юнги любое положение вещей желанно и правильно, любая просьба воспринимается как-то естественно. Когда-то они договорились о том, что в постели всегда будут прямо говорить о своих желаниях, поэтому Сокджин сейчас приподнимает голову и продолжает ласкать его член рукой, говоря: — С удовольствием, дорогой, но ты позволишь мне сегодня сделать это стоя? — Да, — шепчет Юнги, — пожалуйста, да… Сокджин тянет его к себе, попутно избавляя от всей одежды. Не может отказаться от поцелуев, рассыпая их по ногам Юнги, как драгоценности, к этим ногам стоит положить весь мир. Сокджин раздевается и сам, откидывая домашние штаны и футболку, тянется к ящику комода, в котором всегда несколько флаконов со смазкой на любой вкус, снова обнимает Юнги и просит держаться за шею, обхватить его ногами. А потом несёт в сторону уютного низкого кресла у окна. Юнги так часто сидит там с книгой по вечерам, но сегодня ему предстоит сесть прямо на его широкую спинку, ногами на сиденье — непривычно, но очень удобно, потому что позади надежные широкие плечи Сокджина, а его левая рука крепко удерживает поперёк груди. Губы ласкают плечи, обжигают шею под волосами, Сокджин тянет Юнги ещё ближе, прижимая спиной к груди, а бёдрами к ягодицам, дразняще двигая ими, оценивая, будет ли им обоим удобно в таком положении, ведь такого они ещё не вытворяли в этой спальне, но Сокджину уже приходило в голову испытать на прочность это кресло. — Милый, тебе так комфортно? — уточняет Сокджин. — Можешь сильнее опереться на меня… — Необычно, но вполне удобно, — решает тот, сильнее откидываясь назад, прижимаясь к любимому. Да, положение несколько ограничивает его, но у этого есть свои преимущества. — А я-то думал, зачем нам столько мебели? — с мягким смешком выдыхает он и тут же снова срывается на низкий стон. Первые минуты их единения всегда его потрясают; Юнги никогда не готов к тому, какими яркими и острыми оказываются ощущения. Он вцепляется в спинку кресла и благодарно мычит куда-то в шею Сокджину, запрокинув голову. Когда тот рассказывал брату о желании и близости, то имел в виду именно это: Сокджин жаждет доставить любимому человеку удовольствие. Это можно сделать тысячей разных способов — приготовить ему вкусный завтрак, размять его тело после напряжённого дня, набрать горячую ванну с ароматной пеной, включить любимую музыку или хороший фильм, неожиданно и без повода подарить что-нибудь полезное, удобное, красивое, рассмешить какой-нибудь шуткой, признаться в своих глубоких чувствах, подать пальто перед выходом из дома… Всё это доставляет удовольствие и самому Сокджину, равно как и то, что Юнги делает для него в ответ, как он заботится о нём. Но в моменты их физической близости удовольствие является цельным, взаимным, общим. Сокджин так любит чувствовать Юнги всем телом, обнимать его, сливаясь с ним, вкушать дрожь наслаждения и слышать стоны… Сокджин и сам на них не скупится, когда крепко держит Юнги, ритмично вбиваясь в него, перед этим, конечно, хорошенько подготовив и не жалея смазки, так что она едва не стекает на пол. Его желание добавить в их сексуальную жизнь что-то новое: позы, места, ощущения — сродни фирменному домашнему рецепту, который сложно испортить новой приправой или добавкой, но всегда можно сделать ещё лучше. Должно же быть что-то новое, необычное, ещё более приятное на вкус. А если не понравится, всегда можно приготовить что-то ещё. Сокджину хочется, чтобы в их отношениях ещё долго не появилось чувства обыденности, и он будет стараться, сколько может, чтобы не впустить его в их дом. Он удерживает Юнги поперёк груди, фиксирует его на своей, берёт чуть ли не на весу, лаская его свободной рукой в такт своим движениям; кресло становится лишь формальной опорой для ног партнёра, Сокджин бы даже удивился, если бы мог сейчас о чём-то думать, насколько оно идеально по высоте. Ему даже не приходится приседать на напряжённых ногах, а то колени спасибо не скажут, всё-таки он уже не молод (но ещё очень даже горяч). Задавая всё более чёткий ритм, шумно дыша над ухом любимого и глотая стоны, Сокджин шепчет что-то почти не романтичное, но очень приятное, честное, настоящее... Шепчет о том, какой Юнги чертовски сексуальный, как в нём жарко, как с ним хорошо, как он божественно принимает его, как правильно отдаётся. Сокджин не выбирает выражений, но ему это и не нужно. Он знает, что не скажет ничего, что как-то возмутит Юнги. Говоря с Тэхёном о своих чувствах, Сокджин забыл уточнить одну из самых важных вещей. Он сразу ощутил это с Юнги и продолжает ощущать по сей день. Тот принимает Сокджина таким, какой он есть, видит его и принимает, не приносит в их отношения какую-то гетеронормативность, что случается слишком часто даже у гомосексуальных пар. В их союзе нет «актива» и «пассива», они равны друг другу и вовсе не важно, кто и кем владеет в такие моменты. Юнги уважает в Сокджине мужчину: да, заботливого, порой очень нежного, красивого, с длинными ногами и широким спектром эмоций, но всё-таки мужчину. Но это очень важно для Сокджина, красивой «куколкой» для партнёра он никогда не будет. Каждый раз с Сокджином, в нём, под ним, Юнги умирает. Вырывается из слишком тесной телесной оболочки и парит в невесомости, чтобы после глотнуть воздуха изо рта любимого и начать дышать, чтобы сердце, замерев, снова мощно забилось, посылая кровь по телу. Он каждый раз чувствует, как собирается заново: каждая косточка, мышца, нерв — всё встает на своё место. Они долго расслабленно целуются после, Юнги немного ведёт и он цепляется за кресло и плечо Сокджина, когда достаёт влажные салфетки, и обтирает ими обоих. — Не дойду до ванной, — севшим голосом урчит он. — Это определённо было твоей лучшей идеей на этой неделе, любимый. — А я думал, это были блинчики с клубникой сегодня утром за завтраком, — тихонько, потому что сил никаких уже нет, смеётся Сокджин. Он относит Юнги в постель — это его последний подвиг на сегодня — и не спешит натягивать одеяло, но прижимает к себе своего доктора. — Всё, я больше никуда не встану и завтрак утром уже с тебя, — снова смеётся, поцеловав в плечо. — Отдыхай, любимый. — Сделаю, — обещает тот, переставляя свой будильник на час раньше. — Поспишь подольше. Они ещё немного лежат, а потом Юнги ласково бодает Сокджина в плечо, чтобы тот перевернулся на бок. Больше всего он любит засыпать именно так, прижавшись грудью к спине, крепко обнимая рукой, тихо дышать Сокджину в шею, сонно касаясь губами позвонков. Даже во сне защищать его своими объятиями. В этой квартире ночью всем снятся хорошие сны: Юнги — Сокджин, лакомящийся клубникой, Сокджину — Юнги, лакомящийся клубникой, а Тэхёну — огромные красивые тигры, которые подставляют им с Хоби усатые совсем нестрашные морды.