Солнечная улыбка убийцы

Хоби отдаёт свой разбитый телефон одному из заключённых — тот не просто так носит прозвище «Техник», он обещает посмотреть, починить, если получится. Конечно, Хосок ни на что особенно не надеется, всё-таки возможности в этих стенах ограничены, если какую-то деталь нужно будет менять, о телефоне он может забыть. И винит себя за это, не стоило так психовать. Теперь связаться с Тэхёном хотя бы раз в день крайне проблематично. Сейчас дело даже не в том, что Хосок привык общаться с ним каждый день. Сейчас он не может прожить и дня без того, чтобы не волноваться за своего парня. Он переживает о нём почти каждую минуту, это уже похоже на психоз. Спать в таком состоянии вообще невозможно — никому не стоит знать, что снится Хоби в то время. По вечерам Намджун изматывает его в камере тренировками до седьмого пота, но это слабо помогает. Он хмурится, но ничего не может поделать, здесь поможет либо Тэхён, либо хорошие успокоительные — но ни того, ни другого у них нет. Адвокат Чхве приезжает вместе со следователем — не тем, что вёл дело в первый раз. У этого цепкий взгляд и нет скучающей брезгливости на лице. — Здравствуйте, господин Чон, — приветствует он. Перед ним на столе в комнате для свиданий разложены документы из дела пятилетней давности. — Ответите на несколько вопросов? — Конечно, господин следователь, — сейчас Хоби относительно спокоен, потому что буквально несколько часов назад удалось позвонить Тэхёну, услышать его ласковый голос, узнать, что всё по-прежнему в порядке, он в безопасности. — Я отвечу. — Расскажите всё, что помните о дне, когда вы нашли Инкая мёртвым. Адвокат улыбается в аккуратные усы. Сама формулировка вопроса уже не содержит обвинения и давления. — Я проснулся с больной головой и тяжестью в желудке, — начинает Хосок. — Сначала мне показалось, что я, скорее всего, не смогу даже встать. Меня словно придавило к земле. Было прохладно, но не из-за раннего утра, это был озноб. Я почувствовал холод и под собой, и внутри, и рядом. Когда разглядел Инкая, то не сразу понял, что он уже мёртв. На его шее был мой ремень, а сам он был совершенно белый. И не дышал. С открытыми стеклянными глазами. Меня окатило ледяным ужасом, я стал его будить, ещё не осознавая ситуацию. Казалось, что встать не мог, но в итоге подскочил, о своей боли я уже не помнил. Было чувство, что всё это сон, хотя таких реалистичных снов я раньше не видел. Хоби прикрывает глаза, ему снова становится холодно. Но в прошлый раз он рассказывал всё это более сбивчиво, скомканно, рвано. — Простите, наверное, мои ощущения не столь полезны следствию. Я постараюсь не концентрироваться на них. Он глубоко вдыхает и продолжает: — Ребята стали просыпаться. Никто ничего не понимал. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я осознал, что Инкай мёртв. Самый младший парень забился в угол, его трясло сильнее, чем меня. Чану с Инкаем приехали вместе, они были знакомы и учились на одном курсе. Сам я не был близко знаком с Инкаем до той вечеринки. Но признаю, что хотел познакомиться. Он мне нравился, интересовал меня… Как парень. Мы часто ездили на такие вечеринки, обычно нас было больше, девушки тоже были, а перед последним годом многие отказались ехать, кто-то не успел вернуться с каникул, кто-то просто передумал… Всё вообще могло отмениться. Нас было всего трое, да и я сам раздумывал, ехать или нет, втроём мы могли остаться и дома, сходить в клуб и повеселиться там… Потом Джинхван позвонил и сказал, что у него есть пара знакомых ребят, они весёлые. Привезут наркоты, будет круто. И он же пригласил Инкая. Знал ведь, что тот мне нравился. Знал, что в таком случае я точно поеду. Чану поехал с ним за компанию. Вчерашние первокурсники с нами точно отдыхали впервые. Сначала было даже неловко, пока не выпили. Но всё шло нормально. До того утра. Так я думал, большую часть ночи я просто не помнил. Хоби смотрит на диктофон на столе и очень старается рассказывать покороче. — Простите, коротко не получается. Так вот, Чану очень испугался. Сухёк стал его успокаивать. Сел рядом с ним, обнял и что-то шептал. Пока я сам вообще не знал, что делать. Я предложил вызвать полицию, на что Сухёк сразу заявил, что это плохая идея. Для меня. Да и для всех нас. Мы всю ночь употребляли наркотики, не только алкоголь. Нам всем за это придётся отвечать. А этого никто не хотел. Веселиться, развлекаться, расслабляться — этого хотели все. Но не нести за это ответственности. Ни в коем случае. А когда мы стали думать, что же нам делать с телом, Сухёк сказал — ты его убил, ты и решай. Я проснулся, держа свой ремень туго затянутым на его шее. Но я не помню, что я его убивал. Конечно, я стал это отрицать, поверить в это было невозможно. Мне… Не за что было его убивать. У меня не было на это причин. Но провалы в памяти, ремень и то, что я испытывал к нему желание… И ребята, которые были в ужасе… Я поверил в слова Сухёка. Поверил в то, что это действительно был я. Особенно, когда он показал мне видео, где мы с Инкаем занимались сексом, довольно жёстко, если сказать прямо. Ты трахал, ты и убил, — так сказал Сухёк. Но обещал, что это останется нашей общей тайной. Если мы избавимся от тела, никто об этом не узнает. Это было моей самой главной ошибкой тем утром. Хоби опускает голову, разглядывая свои сейчас вовсе не трясущиеся, спокойные руки. Следователь внимательно слушает и не перебивает. — Я поверил не только в свою виновность, но и в безнаказанность. В то, что самая хорошая идея — закопать тело и сделать вид, что Инкая мы потеряли в нашем походе. Что он напился и ушёл куда-то сам. Пропал в лесу. Чёрт, да мы даже договорились, что отдыхали якобы совсем в другом месте! Чтобы его точно не нашли. А его и не искали какое-то время. У него была не самая заботливая семья, только отец, и тот редкостный пропойца, он заметил, что сына нет дома спустя месяц, не раньше. Кажется, только благодаря каким-то дальним родственникам вспомнил, что у него вообще есть сын. Но этого я уже не знаю точно… Джинхван помогал мне копать могилу, но со мной больше не разговаривал. Никто ни с кем не разговаривал, пока хоронили Инкая. Смутно помню, что я вообще испытывал в те часы. Но когда мы заговорили снова, то уже ехали домой. За рулём был Джинхван. Он пытался отвлечься, строил планы на год… Чану поехал в машине тех двоих ребят. Сухёка и Чжунхо. Мне хотелось с ним поговорить, ему было хуже всех, он постоянно плакал. Ему ведь было всего восемнадцать… Инкай был его другом. — Чану сам хотел поехать с ними? — уточняет следователь. — Не помню, чтобы его кто-то об этом по-человечески спрашивал. Ребята спросили, куда его отвезти, он толком не ответил. Я подумал, что не только мне его жаль. Больше я не видел ни Сухёка, ни Чану до суда. Хоби рассказывает и про ремень. Про то, что у Чжунхо был точно такой же. И как парень отреагировал на вопрос, чей ремень на шее Инкая. — Тогда я подумал, да, какая разница чей. Он же был в моих руках. Инкай был рядом со мной. Наверное, я отрубился, завершив дело. Мы оба были совершенно голые. Потом Джинхван вспоминал, что ночью было очень жарко. С ним я ещё переписывался, уже оказавшись дома, когда пытался понять, что случилось. Как это случилось. И как мне теперь жить дальше. — Вы раньше практиковали асфиксию в сексе? — следователь спрашивает спокойно, никаких оценок услышанного не звучит в его голосе. — Думали об этом? — Нет, — Хоби смотрит ему в глаза. — Я не думал и не практиковал этого. Но на том видео, которое показал мне Сухёк, в моих руках тоже был ремень. Я бил им Инкая, помню я этого или нет. Не душил, но шлёпал, если не сказать — хлестал, как ребёнка. И этого я тоже никогда не делал. Следователь на мгновение хмурится. — Одновременно? Вы занимались сексом и били его? — Нет, — отвечает Хосок. — Это два разных ролика. Они должны быть в материалах прошлого дела, вы можете поискать их. — Давайте ещё раз попробуем восстановить последовательность, — просит следователь. — Вы занимались сексом, потом покинули палатку, как следует из видео, предоставленного Чану. После чего вернулись и уснули. Я верно понимаю? — Да, всё верно, — подтверждает заключённый. — Я тоже смотрел это видео, господин следователь. И только после очередного просмотра я вспомнил, как вернулся туда, когда все уже спали. Мне было плохо, я это вспомнил. Свет очень резал глаза. И я забился в угол, отвернувшись к стене палатки, надеясь, что не сдохну от тошноты и головокружения. Но Инкай спал в другом углу, рядом с Чану. А проснулся я там же, где засыпал. — Благодарю вас за подробные ответы, — следователь выключает диктофон и собирает бумаги. — Мы внимательно расследуем все обстоятельства. Господин Чхве, вам нужно поговорить со своим подзащитным? Я могу подождать вас снаружи. Адвокат остаётся буквально на несколько минут, спрашивает у Хосока, как обстоят его дела в колонии, говорит, что любые факты воздействия на Чану и близких Хосока тщательно фиксируются, что все в безопасности. — Мой местный номер телефона известен только Тэхёну, к тому же, он новый, — говорит Хоби. — Буквально несколько дней прошло после того, как он появился у меня. А в день обыска в камере его нашли. Надзиратель держал его в руках, рассматривал, но не конфисковал, хотя пользоваться мобильным здесь запрещено. Меня даже не наказали за это, хотя я ожидал наказания. А вечером того же дня поступил звонок от Сухёка. Об остальном вам, наверное, уже известно. Хосок смотрит на свои руки. — Господин Чхве, поймите меня правильно, пожалуйста, но несмотря на то, что я не считаю себя виновным, моё заключение или освобождение — это сейчас не столь важно. Жизнь и безопасность Ким Тэхёна куда важнее. Я хочу, чтобы виновного посадили не ради мести или справедливости. Только ради безопасности Тэхёна или кого-то ещё, кто может стать следующей жертвой. Если этого не случится… — он трясёт головой и не договаривает, сцепив зубы. — Господин Мин уверил меня, что семья Ким находится под охраной бывших армейских лиц. К сожалению, их невозможно провести по программе защиты свидетелей. У Ли Сухёка очень хороший адвокат, добившийся в качестве меры пресечения не ареста, а подписки о невыезде. Но мы постоянно контролируем ситуацию. — Спасибо, — кланяется Хоби, но лицо у него крайне мрачное. В ожидании результатов анализа крови Чимин, кажется, проводит не пару дней, а целую вечность. Намджуна проще дождаться, чем этих результатов. Сокджин просит не волноваться. Юнги просит не волноваться. Тэхён просит не волноваться. А Чимин всё равно волнуется. С ним не может случиться рецидива, не сейчас, когда он только нашёл своего идеального мужчину и планирует радовать его собой, согревать его своей любовью, дарить ему ощущение жизни, свободы и лёгкости — делиться этим. Мурчать с ним по телефону, приезжать на свидания, делиться книгами, заслушиваться его объяснениями сложных экономических понятий и законов… Но уж никак не заставлять Намджуна переживать, тем более, что поводов хватает и без самого Чимина. Он признаётся Намджуну в своей болезни только в тот день, когда узнаёт, что это просто ОРВИ, даже не ангина, не грипп, ничего серьёзного. Да и к тому времени стараниями семьи Ким-Мин (так Чимин называет их про себя, сокращённо КМ), ему уже действительно гораздо легче. Сокджин пичкает его витаминами в ударных дозах, говорит, что Чимину стоит побольше находиться на солнышке, которое всё теплее и теплее с каждым днём, Юнги постоянно слушает его сердце, но ничего толком не говорит, а Тэхён рисует ему красивые сцены из книги. Даже несмотря на то, что с Намджуном теперь гораздо труднее связаться и что никуда пока толком выйти нельзя, никакой рецидив не может пробиться к Чимину сквозь заботу окружающих его людей. Ему это не по зубам. Выходить из дома без особых причин по-прежнему не стоит, но скоро Чимин находит решение. Он сидит на балконе, выходящем во двор, солнце там бывает всю первую половину дня. Тэхён, конечно, кутает друга, как путешественника на северный полюс, отчего Чимин ворчит — тепло же! — но ему очень приятна такая забота. Так делала только мама, когда он был ещё совсем ребёнком. Там-то Чимин и берётся за написание новой книги. Надо же как-то отвлечься от своих волнений, которые не сразу успокаиваются даже после вердикта врача, от этих учебников, которые становятся всё скучнее, от тоски по лицу Намджуна на экране мобильного и от того, что неизвестно, когда им, наконец, можно будет снова начать свободно жить, не боясь никаких преследований. Чимин не знает, когда он закончит эту книгу, когда получится её издать, даже какой она в итоге будет, тоже не знает. Но пишет он увлечённо, запойно и более вдумчиво, чем в восемнадцать. Балкон у них большой, удобный, часто они сидят вдвоём с Тэхёном, каждый за своим делом. Тэхён рисует, у него много учебных заданий и иллюстрации к книге Хоби, в них он черпает силы. Где-то в это же время Юнги удивлённо говорит Сокджину: — Мне кажется, или дома непривычно тихо? Там всегда звучат голоса, частенько смех, но фоновой тихой музыки, которая круглосуточно доносилась из спальни Тэхёна всё время их знакомства, больше не слышно. — Как-то даже не по себе, да? — удивляется и Сокджин. — Как будто мы не у себя дома. — Видимо, несмотря на все последние волнения, Тэхён спокоен настолько, что смог отказаться от неё. Это очень хорошо, он становится сильнее, — Юнги гордится им, как собственным ребёнком или младшим братом. В его отношении к Тэхёну смыкаются и желание его защитить, и побаловать, как маленького, и уважение к взрослеющему парню, обретающему силу и самостоятельность. — Может, это близость Чимина на него так влияет, — предполагает Сокджин и улыбается. — Всё-таки он очень хороший мальчик, от него исходит тепло, даже когда у него нет температуры. И сила, сила от него тоже исходит. Пусть мягкая, но сила. — Он очень хороший друг нашему Тэхённи, — соглашается Юнги. — Тёплый, светлый и умный. Но хитрец тот ещё, — он усмехается, но в его усмешке только одобрение. Намджун старается держать Хоби в поле зрения, но именно в тот вечер он задерживается и Хоби идёт в столовую один. Там шумно, как и все последние вечера после перевода Зиро. В очереди он молчит, не заговаривая ни с кем. За ним, выдерживая расстояние, становится Мингю, он здесь года полтора, жилистый худощавый мужчина лет сорока с бегающим взглядом. Когда Хосок забирает поднос с едой и делает шаг в сторону, они с Мингю неожиданно сталкиваются, миска подпрыгивает и жидкий соус брызгает на робу Мингю. Это столкновение само по себе неожиданно, а уж последовавший за ним резкий удар куда-то в ухо и вовсе внезапен. — Чё, совсем ослеп? Куда прёшь? — рычит Мингю. — Да ты сам на меня налетел! — удар такой сильный, что в ухе до сих пор звенит. Прежний Хоби, наверное, принялся бы извиняться, прямо здесь оттирал бы пятна соуса с чужой робы, обещал постирать, но прежнего Хоби больше нет. Точнее — Хоупа. От него осталась только уродливая татуировка синими тюремными чернилами, как надпись на надгробной плите. Возможно, стоит добавить дату рождения и смерти. И последняя будет сегодня. Чон Хосок резко ставит поднос обратно на стойку, хватает миску с соусом и выплёскивает его прямо в лицо Мингю. — Ещё раз меня хоть пальцем тронешь, руки тебе вырву! — шипит он. Тот обтирает лицо рукавом, взгляд у него неожиданно спокойный, ясный, чего не скажешь о громком, внезапно визгливом голосе. Он истерично матерится, подскакивая ближе и нелепо размахивая руками, больше создавая шум, чем пытаясь нанести удар. Его крики состояя в основном из вопросов «Кто ты вообще такой?», «Ты знаешь, кто я?» и «Ты что о себе возомнил?», перемежаемых крепким матом. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю, — орёт Мингю, щёлкая пальцами чуть ли не под носом Хоби. Во второй руке, прячась в пальцах, тускло взблёскивает металл. Хоби только усмехается, внутри него не звучит даже мата. Там зловещая тишина. Он максимально собран и сосредоточен. Намджун очень хорошо его натренировал. Сделать шаг — вывернуть руку противника, завести за спину, заставляя его скрючиться. Не дать ему повернуться к себе, не дать ему освободиться от хватки. Боковым зрением увидеть на стойке пустую кастрюлю, в которой соуса осталось совсем на донышке. Ухватить её свободной рукой и надеть прямо на голову Мингю. Всё очень быстро — и очень медленно, Хоби продумывает каждый свой выпад, каждую миллисекунду схватки. У Мингю звенит в обоих ушах, когда Хосок подсекает его под ноги, заставляя рухнуть на пол вместе с кастрюлей на голове. Все уже немного привыкли, что последнее время везде шумно, все грызутся между собой, дерутся, то друг с другом, то с надзирателями… Но когда один из дерущихся — Хосок, на это таращится вся столовая, кажется, даже не жуёт при этом никто, тишина стоит гробовая. — Дважды повторять не буду! — Хоби сплёвывает на пол, хоть Мингю этого и не видит, а потом широким шагом покидает столовую. Консервов на ужин поест. Не беда. Они тоже вкусные. С Намджуном он сталкивается на выходе. Тот обводит столовую взглядом, подходит к Мингю и вынимает заточку из его ладони, после чего молча разворачивается обратно за другом. — Молодец, — говорит он уже в камере. Хосок достаёт хрустяще-плотный полиэтиленовый пакет (Тэхён как-то присылал в нём мыло), наполняет ледяной водой из-под крана до половины, крепко завязывает верхушку хитрым узлом, чтобы вода не вылилась, и прижимает к ещё гудящему уху, устраиваясь на своей койке. — Ты думаешь? — и выдыхает только сейчас, запоздало осознавая случившееся. — Уверен, — кивает Намджун. — Ты молодец, всё отлично сделал. Сильно он тебя приложил? Он с интересом рассматривает отобранное оружие — да, этим можно убить. — Бывало и сильнее, — отзывается Хоби. — Но не хочу, чтоб синяк остался, хватит их с меня. Он на пару секунд прижимает пакет с водой уже ко лбу, хотя по нему не получал. — Надо это спрятать? — кивает на заточку. — Или выкинуть? — Выкинуть, — решает Намджун. — Как-нибудь понадёжнее. Не оправдаемся, если у нас это найдут. Его опасения небеспочвенны: со следующим внеплановым «шмоном» к ним приходят следующим же утром. Намджун ухмыляется уголком губ — ничего они в камере не найдут, он от всего избавился. Как и в прошлый раз, переворачивают буквально всё, будто что-то ищут, но у Хосока нет телефона, пока не удалось его починить. Нет ничего, что можно было бы предъявить, как нарушение. Хоби отчётливо слышит, как надзиратели скрипят зубами от сдерживаемой злости, переглядывается с Намджуном и тихонько вздыхает — опять по всей камере нитки собирать, он ведь только-только их распутал… — Мы здесь рехнёмся, пока дождёмся суда, — мрачно предрекает Намджун после, когда они наводят хоть какой-то порядок. — Не знаешь, с какой стороны ждать подвоха. Он ждёт опасности со всех сторон, инстинкты обостряются, сам стал хуже спать, тени под глазами залегли. По утрам Намджун смотрит в зеркало и думает, что будет чудом, если Чимин его не бросит, такого старого. — Обязательно расскажи об этом господину Чхве, — говорит Намджун. — Это явно не случайная стычка. В светлой квартире в городе к югу от тюрьмы Тэхён тоже смотрится в зеркало. У них уже выработался удобный для всех режим. В квартире есть отдельная гостевая спальня, но как-то так сразу повелось, что они с Чимином живут в одной комнате. По утрам Тэхён осторожно выбирается из постели, не тревожа Чимина, который просыпается позже, и идёт пить кофе со старшими. Провожает их на работу и долго плещется под душем, а потом уже готовит завтрак для друга. Тэхён заглядывает в комнату в одном халате и белье под ним, выбирает одежду из шкафа и цепляется взглядом за своё отражение в зеркале. Он смотрит долго и недоверчиво, скидывает халат и впервые за годы внимательно изучает своё отражение. С чего он взял, что он некрасивый? Он довольно высокий, у него красивые плечи, тонкая талия и длинные ноги. Конечно, он не похож на Сокджина, с братом вообще мало кто может сравниться, но он… определенно привлекательный. Тэхён проводит пальцами по своей шее, глядя в зеркало. Чимин сонно жмурится, проснувшись, но не сразу это обозначает, быстро понимая, что происходит с другом. Не мешает ему. Чимин и сам так делал, и в четырнадцать, и в восемнадцать. И даже в двадцать с небольшим. Это очень важно: чувствовать своё тело, знать его, любить его. Принимать. Всё по отдельности, всё в совокупности. А процесс познания и принятия себя — не такой уж и простой. Не быстрый. Особенно после такой трагедии. Насилие — это «расчеловечивание». Дегуманизация. В любом её проявлении. А Тэхёну, к сожалению, пришлось столкнуться с самой жёсткой формой насилия. Познать самое её дно. Все эти годы он выстраивает личные границы, потихоньку отключает защитные реакции и учится принимать как себя, так и окружающих. Чимин долго наблюдает за ним, прищурившись, а потом тихонько и мягко говорит: — Доброе утро, Тэхён-а… У самого Чимина каким-то чудесным образом не было такого периода, когда он всерьёз не нравился самому себе. Но принять себя тоже было непросто. Принять свои желания, потребности, непохожесть на других парней. Свои отличия от них. Когда одноклассники шептались о девочках в мокрых футболках на пляже, Чимин не мог поддержать их восторги о соблазнительных округлостях. Самой красивой женщиной для него всегда была мама, ещё ребёнком он очень любил прижиматься к её груди и вдыхать её сладкий запах, любил её нежные руки и голос, шелковистые волосы и ласковый смех. Когда он смотрел на девочек, пытаясь понять, что же в них такого интересного для других, то недоумевал. Ну да, девочки порой были очень милыми. С ними было интересно играть. Но прижаться к ним, потрогать, а уж тем более — залезть руками под одежду или ещё чего-нибудь похуже Чимину не хотелось. Он думал, что с ним что-то не так. Пока однажды не признался в этом маме. Минори Яно была отличной матерью. Возможно то, как поступили с ней её родители — бросив на произвол судьбы и едва не отказавшись от неё вовсе, так и не смирившись с её выбором мужа, сыграло свою роль в её отношении к Чимину. Она знала, что примет своего ребёнка всегда, с чем бы он ни пришёл. Даже если мальчик подрастёт и заявит, что хочет жениться на их сакуре, она это примет. Постарается принять. Чимин очень любил их сакуру и очень тосковал, когда пришлось переезжать. Но выбрал мальчиков. И мама помогла ему принять в себе это, объяснила, что так бывает, что Чимин не первый и не последний человек, кому люди своего пола кажутся привлекательнее, чем противоположного. Чимин тогда и не знал, что ему вообще хоть кто-то может понравиться. К одноклассникам его точно не тянуло, не в этом смысле уж точно, а потом он увидел соседа, выезжающим из гаража. Тот ослепительно улыбнулся и махнул ему рукой, мол, привет! — и это был полный «привет» для самого Чимина. Взрослый, свободный, лихой, пахнущий моторным маслом, отлично выделанной кожей, металлом, скоростью, мужчиной… Чонгук стал для Чимина первым мужчиной, от которого часами не хотелось отходить, несмотря на всё его ворчание на первых порах. Да что ты привязался-то, малец? Чимин пропадал в том гараже днями и даже ночами, обожал слушать рассказы о мотоциклах (они ему тоже нравились), обожал наблюдать, как перепачканный Чонгук в белой майке что-то там разбирает своими сильными руками. Чимину очень хотелось забраться руками под эту майку, забраться целиком, с головой, не дышать там — но задыхаться от восторга, впитывая сталь этих мышц. Хотелось, чтобы руки Чонгука оказались на самом Чимине. Чтобы они так же крепко держали его гибкое юное тело — и выжимали из него всё. О том, что Чимин делал в чужом гараже, мама не знала. Рассказать ей об этом он так и не смог, хотя между ними никогда не было секретов. Но когда Чонгук уехал — очень далеко и навсегда! — Чимин горько рыдал, прижавшись к материнской груди, и женщина всё понимала, он это чувствовал. Они заговорили об этом гораздо позже, когда сами переехали в столицу, где Чимин снова влюбился в мужчину старше себя. Мама очень просила его быть осторожнее, тогда ещё общество не слишком приветствовало однополые связи, а в случае Чимина это было вообще противозаконно. Ему самому было шестнадцать, а объекту его симпатии — двадцать шесть. Чимин был очень осторожен, никто и не догадывался, чем он занимается со своим репетитором по английскому после занятий — и почему вообще решил так усиленно заниматься языком, что давался ему с таким трудом, в отличие от японского. Конечно, о поездке в Америку Чимин и не мечтал, но в обсуждении его будущего, его образования, часто мелькали возможности получить диплом за границей. Он не хотел так далеко уезжать, даже ради какого-нибудь Чонгука — ведь тот там, в Америке, они могли бы встретиться, и первая любовь увидела бы повзрослевшего Чимина. Возможно, Чонгук уже никуда бы не делся, не смог бы. Но от Чонгука остались только приятные воспоминания, а Чимин хотел учиться дома. Быть со своей семьёй. С отцом у него никогда не было нежных и особенно доверительных отношений, тот вообще часто ворчал, что Чимин слишком мягкий для мальчика, слишком мечтательный, слишком нежный. Ты его избаловала, ему нужна серьёзная профессия, ему нужно в армию, нужно стать настоящим мужчиной, — слышал Чимин в их разговорах с матерью. И тоскливо вздыхал, ведь та пыталась убедить мужа: это наш сын, дорогой, он такой сам по себе, дай ему возможность быть собой, таким, каким он хочет… Чимин всегда чувствовал себя виноватым, если родители из-за него ругались. А сам не хотел в армию, он не представлял, как там можно выжить, в окружении сильных мужских тел, от созерцания которых у него внутри скручивался тугой узел. Военных ему видеть почти не приходилось — мирные времена, но в интернете можно посмотреть всё, что захочется. Даже ролики для взрослых с их участием (постановочные, конечно). Чимину было просто страшно представить себя в одной душевой с обнажёнными мужчинами — он же там расплавится к чёрту! Он будет любоваться и ласкать самого себя, забыв про всякую осторожность… А потом его с позором отправят домой, если не что-то похуже. Выбор первого университета — это заслуга матери. Отец сразу настаивал на экономическом факультете. Чимин послушался только, когда мамы не стало. Он никогда не сомневался, что отец его по-своему любит, но знал, что для него всё равно останется «слишком мягким», не таким, как нужно, не таким сыном, которым может гордиться отец. Чего-то общепринятого, мужского, в Чимине не так уж и много. И никакая армия этого ему уже не даст. Сейчас Чимин смотрит на Тэхёна — без сексуального подтекста, без возбуждения, но с оценкой человека, который сам понимает толк в мужской красоте. Сам является её ценителем. — У тебя очень красивая спина, — мягко говорит он о том, чего Тэхён не может оценить в отражении. — И ягодицы… — Да? — парень поворачивается боком, стараясь взглянуть на эту самую спину в зеркало. — И плечи мне нравятся. Он натягивает футболку, не от смущения под взглядом Чимина, а только потому, что надо приготовить им обоим завтрак, и целует проснувшегося друга в лоб. — Доброе утро. Вставай потихоньку, завтракать будем. «И ноги отличные», — думает он, пританцовывая от плиты к столу. Чимин не мешает Тэхёну готовить, ему вообще нравится в этой квартире то, что не нужно готовить самому, думать, что они будут есть. Кофе только сварить или чайник поставить. Посуду помыть, конечно. — Слушай, Тэхён, а ты после свадьбы старших тоже тут жить останешься? Неизвестно, когда это случится, особенно в их ситуации, но Чимин не знает, о чём они договаривались между собой. И почти неосознанно строит планы. — Наверное, — кивает тот. — Здесь хорошо. Но надо с Хоби это обсудить, мне хочется быть к нему поближе. А что? — О, — Чимин расплывается в улыбке. — Ты хочешь жить с Хоби? Мне просто нравится жить с тобой, думал, что… Мы могли бы жить вместе? Да, у Хосока есть шансы выйти из колонии раньше того, как срок его наказания истечёт, но о том, что и Намджун может выйти раньше, Чимину пока неизвестно. — Я только последние годы жил один, — говорит он, вручая Тэхёну чашку кофе. — Пока здесь не оказался, не понял, что одному мне… Всё-таки не так комфортно. С тобой очень хорошо. С вами. Как с родными. — Чимин-а, буду ли я жить здесь или вернусь в старую квартиру, мой дом — это твой дом, — улыбается тот. — И мне очень нравится жить с тобой. Ты нам родной и близкий. А я всегда волнуюсь, что тебе одиноко одному. — Но если вы будете жить с Хоби, я бы не хотел вам мешать, — Чимин ласково смеётся. — Представляешь, какие советы я мог бы давать вам в спальне? — Очень ценные советы? — хохочет Тэхён. — Отселюсь от тебя в другую спальню, и всё. Ни в чём ты не помешаешь, котёнок. — Но если ты будешь жить со старшими, с Хоби, со мной… Это уже будет какое-то… Общежитие? — Чимин смеясь, усаживается за стол. — Ладно, надо будет подумать над этим… — Это называется «семья», — Тэхён ставит на стол тарелки и садится напротив, щурится лукаво. — И ты часть семьи, ты ещё не понял? — О, так папе и скажу: завёл себе новую семью из нескольких мужчин! — Чимин и веселится, и ест одновременно. — Отличная семья, не без прибабаха, зато дружная, — поддерживает Тэхён. — Только надо придумать, что делать с твоими рыбками. Судя по всему, вопрос постоянного проживания Чимина у них Тэхён уже решил и сейчас только продумывает детали. Чимин же сказал, что хочет, значит, надо придумать.